Останься со мной в Риме

Он помолчал.

— Твоя музыка от этого не станет менее личной.

— Да. Но мы хотя бы дадим людям самим её услышать.

Дарио тяжело выдохнул в трубку. Я ждал привычной фразы о том, что с каждым месяцем работать со мной всё интереснее и всё неудобнее. Вместо этого он сказал:

— Ладно. Тогда говори сам. Я не хочу читать сухую справку, изображая, что это моя лучшая работа.

— Хорошо.

Согласие вышло слишком быстрым. Я представил себя перед микрофоном и немедленно пожалел, что не предложил компромисс. Но текст уже был у меня, а четыре предложения я всё-таки должен был выдержать.

Вечером я поужинал с Нико. Он резал помидор тупым ножом, обнаруженным на кухне его съёмной квартиры, и каждый ломтик был похож на результат маленькой аварии.

— Ты можешь взять мой, — сказал я.

— Это принцип.

— Против помидора?

— Против квартиры, где всё необходимое есть, но ничего не работает.

Я рассказал ему про объявление. Он спросил, собираюсь ли я репетировать его перед зеркалом. Я сказал, что собираюсь съесть ещё хлеба, и он одобрил выбор.

Потом Нико начал рассказывать про собственную предстоящую работу: партитуру, которую ему прислали поздно, новый состав, человека, который требовал от виолончели невозможного и называл это свободой. Я слушал и понемногу возвращался в мир, где не все проблемы были созданы моим концертом. Мы спорили о том, сколько свободы может поместиться в такте, пока помидор окончательно не превратился в салат.

Перед уходом Нико заметил:

— Ты весь вечер не проверял телефон.

Я тут же потянулся к карману.

Он рассмеялся.

— Прости. Не удержался.

В пятницу Элиза написала в половине десятого: «Приду ко второй части. Пожалуйста, оставь билет. Если я буду в графите, это не татуировка».

Я поставил чашку так резко, что кофе выплеснулся на блюдце. Написал администратору её имя, уточнил вход в перерыве и только потом ответил ей: «Оставил. Очень рад. Графит принимается».

Это было всё. Никакого решения о нас в её сообщении не содержалось. Она придёт послушать музыку. Я всё равно перечитал эти три слова дважды.

Последние часы перед концертом распались на мелочи. Манжета цеплялась за пуговицу. Вода оказалась тёплой. У Нико пропал карандаш; после недолгого расследования он обнаружился у меня за ухом, что делало моё участие в поисках довольно сомнительным. Дарио заглянул в артистическую и сообщил, что я буду говорить после перерыва. Я сказал, что помню.

— Хорошо. И, Лука…

Я поднял голову.

— Играй нормально. Остальное потом.

Я кивнул. Иногда он всё-таки знал, как сказать ровно столько, сколько нужно.

Из-за двери доносился гул зала. Люди устраивались в креслах, кашляли, складывали куртки, замечали знакомых. Они принесли с собой свой день. Кто-то устал, кто-то торопился с ужина, кто-то, возможно, купил билет потому, что рядом продавали хороший кофе. Мне не требовалось знать причины, чтобы выйти к ним.

Я поправил воротник. Нико поднял виолончель и вопросительно посмотрел на меня.

— Пойдём?

— Пойдём.

Пока мы шли по короткому проходу, я подумал, что Элиза сейчас ещё в мастерской. Может быть, стоит на коленях перед Ренатой. Может быть, спорит с Кьярой о том, какой свет делает жемчужные складки плоскими. Её день не обязан был остановиться, чтобы мой вечер получился.

В зале захлопали. Я поклонился, сел за рояль и положил руки на клавиши. Первое произведение было знакомо мне много лет. Это не означало, что его можно сыграть без внимания. Я набрал воздух — и впервые за весь день перестал ждать, когда откроется дверь.

Глава 9. После перерыва

Элиза

К половине восьмого у меня имелись две чистые руки, одно сомнительное плечо костюма и двадцать семь минут, чтобы перестать выглядеть человеком, живущим под раскройным столом.

— Если побежишь, всё равно опоздаешь, — сообщила Кьяра.

Она сидела на подоконнике и ела крекер так спокойно, будто всю вторую половину дня не объясняла нам с Ренатой, почему чернильно-синий рукав становится зелёным под одним из приборов.

— Спасибо. Очень поддерживает.

— Я имею в виду: он ещё играет первую часть. Ты обещала прийти после перерыва. Руки у тебя уже нормальные.

Я показала ей большой палец. В бороздке у ногтя осталась тёмная краска.

— Этот с тобой с понедельника. Можно считать членом коллектива.

Сандро, проходивший мимо с коробкой, велел не смывать растворителем то, что смывается терпением. От него эта рекомендация звучала как личное оскорбление всем быстрым решениям на свете.

Я проверила записку, оставленную на столе. Завтра нужно было перенести застёжку на два сантиметра и ещё раз посмотреть рукав в боковом свете. Сегодня эти два сантиметра ничего не решали. Всё, что требовало решения сейчас, мы уже проверили: Рената могла поднять руки, сесть и встать, не подхватывая ткань. Я сделала снимок, чтобы утром не начинать с недоверия к собственной памяти, и убрала ножницы.

В сумке лежало платье. Простое чёрное, не слишком новое, зато не требующее ни утюга, ни доказательств. Я переоделась в маленькой уборной, уронила серьгу в раковину и в течение десяти ужасных секунд представляла, как придётся разбирать сифон ради культурного вечера. Серьга зацепилась за решётку. Я достала её ногтем, вытерла и решила больше ничего не улучшать.

Кьяра посмотрела на меня у выхода.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Теперь видно, что ты идёшь на концерт, а не проверять вентиляцию.

Я показала ей язык и вышла.

В дороге я успела подумать, что стоило купить билет самой. Потом — что Лука предложил приглашение, потому что сам здесь играл, и никакого скрытого обязательства в кусочке бумаги не было. Потом — что я опять устраиваю бухгалтерию там, где люди просто ходят слушать друг друга.

У зала я оказалась как раз в перерыв. У входа стояли женщины с пластиковыми стаканчиками, мужчина спорил с кем-то по телефону о припаркованной машине. Изнутри тянуло прохладой и кофе. Администратор нашла моё имя, посмотрела на часы и сказала, что я успела прекрасно. Я чуть не обняла её за это простое суждение.

В билете было указано место у прохода. Я обнаружила его в шестом ряду и села, поджав сумку под ноги. Отсюда рояль выглядел большим и живым: чёрная поверхность ловила свет, одна из ножек отражалась в полу. Я видела, как настройщик в последний раз склонился над клавиатурой. Он закрыл крышку и ушёл, оставив на сцене странную тишину — ту, в которой люди ещё разговаривают, но уже понижают голос.

Пожилая женщина слева спросила, свободно ли рядом. Я показала на номер её билета и помогла найти очки, зажатые у неё между программкой и платком.

— Я всегда беру их с собой и потом ищу, — сказала она. — Как будто им тоже хочется послушать отдельно.

Мы рассмеялись. Она спросила, слышала ли я раньше этих музыкантов. Я ответила, что да. Не стала уточнять, где, сколько раз и почему сейчас у меня так нелепо холодеют пальцы.

Лука вышел вместе с Нико. Чёрная рубашка сидела на нём привычно, но я сразу заметила, что он застегнул ворот на одну пуговицу выше, чем обычно. Мне захотелось поправить. Желание оказалось настолько знакомым, что я спрятала ладони между коленями.

Он увидел меня не сразу. Поклонился, положил ноты, что-то негромко сказал Нико. Тот улыбнулся. Потом Лука поднял голову в зал, и его взгляд остановился на мне.

Это длилось секунду. Он не стал улыбаться широко и показывать всем, где находится причина его хорошего настроения. Просто выдохнул чуть заметнее и кивнул. Я почувствовала, как собственные плечи опускаются.

Сначала он говорил. Несколько слов о новой пьесе, о том, что они с Нико впервые играют её здесь. Название — «Открытый воздух». Сухая правильная фраза застряла у него на середине; он посмотрел на микрофон с таким выражением, словно тот подвёл его на экзамене, и сказал:

— Я собирался объяснить ещё кое-что, но, кажется, лучше мы начнём.

В зале мягко засмеялись. Нико приложил смычок к струне. Лука сел.

Я не умела разбирать музыку так, как он. Не могла назвать, что происходит с темой и почему после одного аккорда всё пространство будто становится ниже. Я слышала, когда мне хочется дышать тише, а когда — поднять голову. В начале хотелось следить за каждой нотой. Они появлялись порознь, немного упрямо, и я всё время ждала, когда их соберут вместе.

Потом вступила виолончель. Нико не сгладил эту неровность. Он словно прошёл рядом и оставил для неё достаточно места. Мне вдруг стало ясно, сколько работы потребовалось Луке, чтобы не заполнить каждую паузу красивым ответом.

Я смотрела на его руки. На быстрый поворот головы к Нико, на движение запястья перед длинной фразой. Иногда, когда мы были рядом, я забывала, что он может делать такое. Превращать время в последовательность, которую хочется услышать до конца. В обычной жизни эти же пальцы теребили бумажные салфетки, роняли ключи, касались моего колена под столом. От последней мысли мне стало жарко, и я рассердилась на себя: я пришла слушать, а не вспоминать, как он…

Музыка изменилась, не дождавшись, пока я закончу внутреннее воспитательное собрание. Виолончель ушла вниз. У рояля остался короткий, почти смешной перебор, который мог превратиться в украшение, но не превратился. Я улыбнулась. Потом улыбка сама исчезла, потому что следующее место оказалось гораздо нежнее, чем я была готова услышать.

Я не пыталась решить, обо мне ли это. Мне слишком долго хотелось находить себя во всём, что делал Лука: в его выборе слова, в том, кому он звонил первым, в каждом уверенном и неуверенном решении. Сейчас пьеса была его работой. От этого она не становилась дальше. Наоборот: я видела его самого без обязанности узнать собственное отражение.

Когда они закончили, в зале осталась короткая пауза. Потом захлопала женщина рядом со мной, сразу очень энергично, и я присоединилась, радуясь возможности двигаться. Лука встал. На его лице было то осторожное изумление, которое у человека появляется, когда он вынес наружу нечто дорогое и обнаружил, что мир не разбил это немедленно.

Я хлопала, пока не заболели ладони.

После концерта люди не спешили расходиться. Кто-то подошёл к сцене; Лука разговаривал с мужчиной в светлом пиджаке. Нико заметил меня, сделал вид, что хотел поклониться, но мешает виолончель, и я помахала ему программкой. Он показал на выход: увидимся там.

Я могла остаться у сцены. Могла подойти и занять место рядом с Лукой, как делала прежде, одновременно радуясь и проверяя, насколько естественно меня там принимают. Вместо этого вышла в фойе, купила воду и выпила половину бутылки одним глотком. Мне было хорошо. Я не обязана была немедленно превратить это в разговор.

Он нашёл меня через десять минут.

— Ты пришла, — сказал Лука.

— У тебя очень наблюдательная профессия.

— Некоторые вещи я всё-таки замечаю.

Он посмотрел на платье, и я поняла, что замечает. Под его взглядом чёрная ткань вдруг перестала казаться самым безопасным выбором из моей сумки.

— Спасибо, — сказал он.

— Мне очень понравилось.

— Что именно?

В голосе не было кокетства. Ему действительно хотелось знать. Я поискала слова.

— В начале я ждала, что вы сейчас всё сделаете плавным. А вы не сделали. И потом… Когда у тебя остаётся мало звука, мне хочется слушать сильнее. Я объясняю как идиот.

— Нет.

Он сказал это быстро и очень серьёзно. Потом улыбнулся.

— Именно в этом месте я сегодня утром чуть не всё переписал.

— Хорошо, что тебя кто-то остановил.

— Нико и отсутствие времени.

Нико подошёл с футляром через плечо и потребовал записать его соавтором отсутствия времени. Он спешил к знакомым, с которыми договорился встретиться после концерта, и от предложения поесть отказался так решительно, что я заподозрила еду получше нашей. На прощание он спросил, всё ли в порядке с апельсином. Я с подозрением посмотрела на Луку.

— Он сам спросил, как прошла твоя неделя, — оправдался тот.

— Надеюсь, вы почтили память.

— Минутой тишины не получилось, — сказал Нико. — Лука всё время играл.

Он ушёл, а мы остались у выхода вдвоём. У Луки за плечами был концерт. У меня — длинный рабочий день и зал, в котором я два часа сидела почти неподвижно. Наверное, следовало красиво предложить бокал вина. Вместо этого я сказала:

— Я сейчас съем декорацию, если не найдётся чего-нибудь ещё.

— Давай сохраним искусство.

Мы нашли место, где продавали пиццу кусками. Лука хотел заплатить, я напомнила, что билет достался бесплатно, и он без спора уступил мне ужин. Это обошлось гораздо дешевле, чем выглядело моё желание быть великодушной. Мы вышли с двумя бумажными свёртками и устроились за высоким столом снаружи.

Сыр тянулся за моим куском, как плохо закреплённая нить. Я оборвала его пальцами. Лука смотрел с откровенным удовольствием.

— Что?

— Ничего. Я просто рад, что ты не стала говорить, будто после восьми не ешь.

— После восьми я особенно убедительна.

Он засмеялся, снял пиджак и повесил на спинку высокого стула. На предплечье проступила складка от манжеты. Я постаралась смотреть ему в лицо. Это не помогало: лицо тоже нравилось мне до неприличия.

Мы говорили о концерте, о Ренате, о том, как Нико ухитрился забыть карандаш у Луки за ухом. Лука слушал мой рассказ про свет внимательнее, чем я ожидала, и спросил, можно ли когда-нибудь увидеть пробу. Я сказала, что сначала нужно спросить Валерию. Он кивнул, словно это был самый естественный ответ. Мне стало приятно раньше, чем я успела объяснить себе почему.

В какой-то момент он потянулся за салфеткой, а я — за бутылкой воды. Мы почти столкнулись лбами. Раньше я бы поцеловала его, просто чтобы не отступать зря. Теперь мы замерли слишком близко. Его взгляд опустился к моим губам.

Я не отодвинулась сразу. Снаружи кто-то провёз по плитке пустой ящик, грохот расколол эту секунду, и я наконец взяла воду.

— Мне завтра рано, — сказала я.

— Да. Конечно.

Он отступил не обиженно, но я услышала, как у него изменился голос. Мне захотелось сказать, что я тоже хочу. Что ранний подъём — правда, но не вся. И я сказала:

— Вечер хороший. Я не хочу его заканчивать потому, что плохой.

Лука посмотрел на меня.

— Я понял.

— Просто…

— Не нужно сейчас искать красивое объяснение.

Я кивнула. Он допил воду и поднял пиджак. Мы прошли до остановки, держась ближе, чем требовала ширина тротуара. На прощание он коснулся моей руки. Я сама переплела наши пальцы на несколько секунд, пока автобус ещё приближался.

Дома я положила программку на стол рядом с жемчужной пробой. Две сегодняшние работы — его и моя — оказались рядом без всякого торжественного замысла.

Я сняла платье, вымыла лицо и только потом заметила, что тёмный след под ногтем всё ещё со мной. С ним я была на концерте. С ним держала Луку за руку. Мир выдержал эту недоделанность гораздо спокойнее, чем я.