
Полная версия:
Останься со мной в Риме
Он помолчал.
— Твоя музыка от этого не станет менее личной.
— Да. Но мы хотя бы дадим людям самим её услышать.
Дарио тяжело выдохнул в трубку. Я ждал привычной фразы о том, что с каждым месяцем работать со мной всё интереснее и всё неудобнее. Вместо этого он сказал:
— Ладно. Тогда говори сам. Я не хочу читать сухую справку, изображая, что это моя лучшая работа.
— Хорошо.
Согласие вышло слишком быстрым. Я представил себя перед микрофоном и немедленно пожалел, что не предложил компромисс. Но текст уже был у меня, а четыре предложения я всё-таки должен был выдержать.
Вечером я поужинал с Нико. Он резал помидор тупым ножом, обнаруженным на кухне его съёмной квартиры, и каждый ломтик был похож на результат маленькой аварии.
— Ты можешь взять мой, — сказал я.
— Это принцип.
— Против помидора?
— Против квартиры, где всё необходимое есть, но ничего не работает.
Я рассказал ему про объявление. Он спросил, собираюсь ли я репетировать его перед зеркалом. Я сказал, что собираюсь съесть ещё хлеба, и он одобрил выбор.
Потом Нико начал рассказывать про собственную предстоящую работу: партитуру, которую ему прислали поздно, новый состав, человека, который требовал от виолончели невозможного и называл это свободой. Я слушал и понемногу возвращался в мир, где не все проблемы были созданы моим концертом. Мы спорили о том, сколько свободы может поместиться в такте, пока помидор окончательно не превратился в салат.
Перед уходом Нико заметил:
— Ты весь вечер не проверял телефон.
Я тут же потянулся к карману.
Он рассмеялся.
— Прости. Не удержался.
В пятницу Элиза написала в половине десятого: «Приду ко второй части. Пожалуйста, оставь билет. Если я буду в графите, это не татуировка».
Я поставил чашку так резко, что кофе выплеснулся на блюдце. Написал администратору её имя, уточнил вход в перерыве и только потом ответил ей: «Оставил. Очень рад. Графит принимается».
Это было всё. Никакого решения о нас в её сообщении не содержалось. Она придёт послушать музыку. Я всё равно перечитал эти три слова дважды.
Последние часы перед концертом распались на мелочи. Манжета цеплялась за пуговицу. Вода оказалась тёплой. У Нико пропал карандаш; после недолгого расследования он обнаружился у меня за ухом, что делало моё участие в поисках довольно сомнительным. Дарио заглянул в артистическую и сообщил, что я буду говорить после перерыва. Я сказал, что помню.
— Хорошо. И, Лука…
Я поднял голову.
— Играй нормально. Остальное потом.
Я кивнул. Иногда он всё-таки знал, как сказать ровно столько, сколько нужно.
Из-за двери доносился гул зала. Люди устраивались в креслах, кашляли, складывали куртки, замечали знакомых. Они принесли с собой свой день. Кто-то устал, кто-то торопился с ужина, кто-то, возможно, купил билет потому, что рядом продавали хороший кофе. Мне не требовалось знать причины, чтобы выйти к ним.
Я поправил воротник. Нико поднял виолончель и вопросительно посмотрел на меня.
— Пойдём?
— Пойдём.
Пока мы шли по короткому проходу, я подумал, что Элиза сейчас ещё в мастерской. Может быть, стоит на коленях перед Ренатой. Может быть, спорит с Кьярой о том, какой свет делает жемчужные складки плоскими. Её день не обязан был остановиться, чтобы мой вечер получился.
В зале захлопали. Я поклонился, сел за рояль и положил руки на клавиши. Первое произведение было знакомо мне много лет. Это не означало, что его можно сыграть без внимания. Я набрал воздух — и впервые за весь день перестал ждать, когда откроется дверь.
Глава 9. После перерыва
ЭлизаК половине восьмого у меня имелись две чистые руки, одно сомнительное плечо костюма и двадцать семь минут, чтобы перестать выглядеть человеком, живущим под раскройным столом.
— Если побежишь, всё равно опоздаешь, — сообщила Кьяра.
Она сидела на подоконнике и ела крекер так спокойно, будто всю вторую половину дня не объясняла нам с Ренатой, почему чернильно-синий рукав становится зелёным под одним из приборов.
— Спасибо. Очень поддерживает.
— Я имею в виду: он ещё играет первую часть. Ты обещала прийти после перерыва. Руки у тебя уже нормальные.
Я показала ей большой палец. В бороздке у ногтя осталась тёмная краска.
— Этот с тобой с понедельника. Можно считать членом коллектива.
Сандро, проходивший мимо с коробкой, велел не смывать растворителем то, что смывается терпением. От него эта рекомендация звучала как личное оскорбление всем быстрым решениям на свете.
Я проверила записку, оставленную на столе. Завтра нужно было перенести застёжку на два сантиметра и ещё раз посмотреть рукав в боковом свете. Сегодня эти два сантиметра ничего не решали. Всё, что требовало решения сейчас, мы уже проверили: Рената могла поднять руки, сесть и встать, не подхватывая ткань. Я сделала снимок, чтобы утром не начинать с недоверия к собственной памяти, и убрала ножницы.
В сумке лежало платье. Простое чёрное, не слишком новое, зато не требующее ни утюга, ни доказательств. Я переоделась в маленькой уборной, уронила серьгу в раковину и в течение десяти ужасных секунд представляла, как придётся разбирать сифон ради культурного вечера. Серьга зацепилась за решётку. Я достала её ногтем, вытерла и решила больше ничего не улучшать.
Кьяра посмотрела на меня у выхода.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Теперь видно, что ты идёшь на концерт, а не проверять вентиляцию.
Я показала ей язык и вышла.
В дороге я успела подумать, что стоило купить билет самой. Потом — что Лука предложил приглашение, потому что сам здесь играл, и никакого скрытого обязательства в кусочке бумаги не было. Потом — что я опять устраиваю бухгалтерию там, где люди просто ходят слушать друг друга.
У зала я оказалась как раз в перерыв. У входа стояли женщины с пластиковыми стаканчиками, мужчина спорил с кем-то по телефону о припаркованной машине. Изнутри тянуло прохладой и кофе. Администратор нашла моё имя, посмотрела на часы и сказала, что я успела прекрасно. Я чуть не обняла её за это простое суждение.
В билете было указано место у прохода. Я обнаружила его в шестом ряду и села, поджав сумку под ноги. Отсюда рояль выглядел большим и живым: чёрная поверхность ловила свет, одна из ножек отражалась в полу. Я видела, как настройщик в последний раз склонился над клавиатурой. Он закрыл крышку и ушёл, оставив на сцене странную тишину — ту, в которой люди ещё разговаривают, но уже понижают голос.
Пожилая женщина слева спросила, свободно ли рядом. Я показала на номер её билета и помогла найти очки, зажатые у неё между программкой и платком.
— Я всегда беру их с собой и потом ищу, — сказала она. — Как будто им тоже хочется послушать отдельно.
Мы рассмеялись. Она спросила, слышала ли я раньше этих музыкантов. Я ответила, что да. Не стала уточнять, где, сколько раз и почему сейчас у меня так нелепо холодеют пальцы.
Лука вышел вместе с Нико. Чёрная рубашка сидела на нём привычно, но я сразу заметила, что он застегнул ворот на одну пуговицу выше, чем обычно. Мне захотелось поправить. Желание оказалось настолько знакомым, что я спрятала ладони между коленями.
Он увидел меня не сразу. Поклонился, положил ноты, что-то негромко сказал Нико. Тот улыбнулся. Потом Лука поднял голову в зал, и его взгляд остановился на мне.
Это длилось секунду. Он не стал улыбаться широко и показывать всем, где находится причина его хорошего настроения. Просто выдохнул чуть заметнее и кивнул. Я почувствовала, как собственные плечи опускаются.
Сначала он говорил. Несколько слов о новой пьесе, о том, что они с Нико впервые играют её здесь. Название — «Открытый воздух». Сухая правильная фраза застряла у него на середине; он посмотрел на микрофон с таким выражением, словно тот подвёл его на экзамене, и сказал:
— Я собирался объяснить ещё кое-что, но, кажется, лучше мы начнём.
В зале мягко засмеялись. Нико приложил смычок к струне. Лука сел.
Я не умела разбирать музыку так, как он. Не могла назвать, что происходит с темой и почему после одного аккорда всё пространство будто становится ниже. Я слышала, когда мне хочется дышать тише, а когда — поднять голову. В начале хотелось следить за каждой нотой. Они появлялись порознь, немного упрямо, и я всё время ждала, когда их соберут вместе.
Потом вступила виолончель. Нико не сгладил эту неровность. Он словно прошёл рядом и оставил для неё достаточно места. Мне вдруг стало ясно, сколько работы потребовалось Луке, чтобы не заполнить каждую паузу красивым ответом.
Я смотрела на его руки. На быстрый поворот головы к Нико, на движение запястья перед длинной фразой. Иногда, когда мы были рядом, я забывала, что он может делать такое. Превращать время в последовательность, которую хочется услышать до конца. В обычной жизни эти же пальцы теребили бумажные салфетки, роняли ключи, касались моего колена под столом. От последней мысли мне стало жарко, и я рассердилась на себя: я пришла слушать, а не вспоминать, как он…
Музыка изменилась, не дождавшись, пока я закончу внутреннее воспитательное собрание. Виолончель ушла вниз. У рояля остался короткий, почти смешной перебор, который мог превратиться в украшение, но не превратился. Я улыбнулась. Потом улыбка сама исчезла, потому что следующее место оказалось гораздо нежнее, чем я была готова услышать.
Я не пыталась решить, обо мне ли это. Мне слишком долго хотелось находить себя во всём, что делал Лука: в его выборе слова, в том, кому он звонил первым, в каждом уверенном и неуверенном решении. Сейчас пьеса была его работой. От этого она не становилась дальше. Наоборот: я видела его самого без обязанности узнать собственное отражение.
Когда они закончили, в зале осталась короткая пауза. Потом захлопала женщина рядом со мной, сразу очень энергично, и я присоединилась, радуясь возможности двигаться. Лука встал. На его лице было то осторожное изумление, которое у человека появляется, когда он вынес наружу нечто дорогое и обнаружил, что мир не разбил это немедленно.
Я хлопала, пока не заболели ладони.
После концерта люди не спешили расходиться. Кто-то подошёл к сцене; Лука разговаривал с мужчиной в светлом пиджаке. Нико заметил меня, сделал вид, что хотел поклониться, но мешает виолончель, и я помахала ему программкой. Он показал на выход: увидимся там.
Я могла остаться у сцены. Могла подойти и занять место рядом с Лукой, как делала прежде, одновременно радуясь и проверяя, насколько естественно меня там принимают. Вместо этого вышла в фойе, купила воду и выпила половину бутылки одним глотком. Мне было хорошо. Я не обязана была немедленно превратить это в разговор.
Он нашёл меня через десять минут.
— Ты пришла, — сказал Лука.
— У тебя очень наблюдательная профессия.
— Некоторые вещи я всё-таки замечаю.
Он посмотрел на платье, и я поняла, что замечает. Под его взглядом чёрная ткань вдруг перестала казаться самым безопасным выбором из моей сумки.
— Спасибо, — сказал он.
— Мне очень понравилось.
— Что именно?
В голосе не было кокетства. Ему действительно хотелось знать. Я поискала слова.
— В начале я ждала, что вы сейчас всё сделаете плавным. А вы не сделали. И потом… Когда у тебя остаётся мало звука, мне хочется слушать сильнее. Я объясняю как идиот.
— Нет.
Он сказал это быстро и очень серьёзно. Потом улыбнулся.
— Именно в этом месте я сегодня утром чуть не всё переписал.
— Хорошо, что тебя кто-то остановил.
— Нико и отсутствие времени.
Нико подошёл с футляром через плечо и потребовал записать его соавтором отсутствия времени. Он спешил к знакомым, с которыми договорился встретиться после концерта, и от предложения поесть отказался так решительно, что я заподозрила еду получше нашей. На прощание он спросил, всё ли в порядке с апельсином. Я с подозрением посмотрела на Луку.
— Он сам спросил, как прошла твоя неделя, — оправдался тот.
— Надеюсь, вы почтили память.
— Минутой тишины не получилось, — сказал Нико. — Лука всё время играл.
Он ушёл, а мы остались у выхода вдвоём. У Луки за плечами был концерт. У меня — длинный рабочий день и зал, в котором я два часа сидела почти неподвижно. Наверное, следовало красиво предложить бокал вина. Вместо этого я сказала:
— Я сейчас съем декорацию, если не найдётся чего-нибудь ещё.
— Давай сохраним искусство.
Мы нашли место, где продавали пиццу кусками. Лука хотел заплатить, я напомнила, что билет достался бесплатно, и он без спора уступил мне ужин. Это обошлось гораздо дешевле, чем выглядело моё желание быть великодушной. Мы вышли с двумя бумажными свёртками и устроились за высоким столом снаружи.
Сыр тянулся за моим куском, как плохо закреплённая нить. Я оборвала его пальцами. Лука смотрел с откровенным удовольствием.
— Что?
— Ничего. Я просто рад, что ты не стала говорить, будто после восьми не ешь.
— После восьми я особенно убедительна.
Он засмеялся, снял пиджак и повесил на спинку высокого стула. На предплечье проступила складка от манжеты. Я постаралась смотреть ему в лицо. Это не помогало: лицо тоже нравилось мне до неприличия.
Мы говорили о концерте, о Ренате, о том, как Нико ухитрился забыть карандаш у Луки за ухом. Лука слушал мой рассказ про свет внимательнее, чем я ожидала, и спросил, можно ли когда-нибудь увидеть пробу. Я сказала, что сначала нужно спросить Валерию. Он кивнул, словно это был самый естественный ответ. Мне стало приятно раньше, чем я успела объяснить себе почему.
В какой-то момент он потянулся за салфеткой, а я — за бутылкой воды. Мы почти столкнулись лбами. Раньше я бы поцеловала его, просто чтобы не отступать зря. Теперь мы замерли слишком близко. Его взгляд опустился к моим губам.
Я не отодвинулась сразу. Снаружи кто-то провёз по плитке пустой ящик, грохот расколол эту секунду, и я наконец взяла воду.
— Мне завтра рано, — сказала я.
— Да. Конечно.
Он отступил не обиженно, но я услышала, как у него изменился голос. Мне захотелось сказать, что я тоже хочу. Что ранний подъём — правда, но не вся. И я сказала:
— Вечер хороший. Я не хочу его заканчивать потому, что плохой.
Лука посмотрел на меня.
— Я понял.
— Просто…
— Не нужно сейчас искать красивое объяснение.
Я кивнула. Он допил воду и поднял пиджак. Мы прошли до остановки, держась ближе, чем требовала ширина тротуара. На прощание он коснулся моей руки. Я сама переплела наши пальцы на несколько секунд, пока автобус ещё приближался.
Дома я положила программку на стол рядом с жемчужной пробой. Две сегодняшние работы — его и моя — оказались рядом без всякого торжественного замысла.
Я сняла платье, вымыла лицо и только потом заметила, что тёмный след под ногтем всё ещё со мной. С ним я была на концерте. С ним держала Луку за руку. Мир выдержал эту недоделанность гораздо спокойнее, чем я.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

