Полная версия:
Останься со мной в Риме
Скай Джевс
Останься со мной в Риме
Глава 1. Нужна нежность
ЭлизаКлюч входил в замок только наполовину.
— Он со всеми такой, — сказала хозяйка. — Нужна нежность.
Я посмотрела на ключ. Для девяти утра советов о нежности было уже достаточно, особенно если учитывать чемодан, который я только что подняла на третий этаж. Снизу ещё доносился голос водителя: он обнаружил на заднем сиденье мой свёрток с лекалами и теперь пытался решить, кому оставить эту подозрительную конструкцию.
— Я сейчас вернусь, — сказала я.
Хозяйка поймала меня за рукав.
— Вы будете хлопать дверью?
— Ещё не решила.
Она посмотрела строго. Я поняла, что шутка не пережила дорогу, извинилась и сбежала по лестнице. Водитель стоял возле машины, держа свёрток двумя пальцами. На бумаге отпечаталась грязная полоса.
— Художественная работа, — объяснила я.
— Вижу.
Он отдал лекала с облегчением человека, у которого наконец забрали чужую судьбу. Я пожелала ему хорошего дня и второй раз отправилась наверх. На этот раз считала ступени. На двадцать восьмой сбилась и решила, что точная информация всё равно не улучшит положение.
Рим встретил меня тёплым воздухом, шумом скутеров и комнатой, в которой раскрытый чемодан лишал владельца права ходить. Окно выходило во двор. Напротив висели простыни, чуть ниже кто-то поливал цветы так щедро, будто намеревался вырастить ещё один этаж. Мне нравился свет. Я сразу заметила это и немного успокоилась. Пока я могла радоваться свету на жёлтой стене, положение не было безнадёжным.
Хозяйка показала, как поворачивать ключ. Затем рассказала про кухню, горячую воду и полку в холодильнике. Моё имя она произнесла два раза, проверяя ударение, и записала в блокнот. В конце спросила, надолго ли я приехала.
— До конца ноября.
Сказав это вслух, я почувствовала, как три месяца приобрели вес. Не поездка вслед за кем-то. Не короткий заказ, на который взяли случайно и могут завтра заменить. Три месяца моей работы в городе, где мне предстояло узнать хотя бы дорогу до дома.
Когда хозяйка ушла, я села на кровать, не снимая сумки. Телефон завибрировал. София прислала сообщение: «Покажи жильё. Я должна знать, насколько драматично тебе завидовать».
Я сфотографировала комнату широким углом. На снимке она выглядела почти просторной. Пришлось отправить вторую фотографию — моё колено возле шкафа, упиравшееся в открытую дверцу.
«Завидовать пока негде», — написала я.
София ответила голосовым. На фоне шуршала бумага: она собирала чей-то букет. Сказала, что теснота дисциплинирует, что ей вчера привезли не те розы, что Нико снова потерял зарядку и позвонил с чужого телефона. Потом спросила, поела ли я. Мне нравилось, что в её жизни одновременно помещались мои три месяца, цветы, мужчина и обычный обед. За август я успела отвыкнуть от разговоров, в которых все дороги рано или поздно сворачивали к Луке.
Вместо ответа я отправила фотографию печенья из поезда. София велела перестать выдавать это за пищу.
На экране оставалась переписка с Лукой. Я не открывала её специально; просто его имя было ниже, рядом с коротким июльским и несколькими августовскими сообщениями. Файл для бабушки. Уточнение по снимку. Дата, которую нужно подтвердить организаторам. Последнее: «С третьего буду в Риме. По материалам свяжемся, когда устроишься».
Я приехала третьего. Устроилась пока очень условно.
Лука тоже был в городе. Я знала это раньше, чем покупала билет. Знала, когда подтверждала лабораторию, когда забирала в Болонье зимнюю куртку, которую мать настойчиво предлагала сунуть в чемодан в начале сентября. И всё же в тесной комнате с чужим одеялом известие оказалось новым по весу: не где-то, не позже, не в условной осени. Здесь.
Я перевернула телефон и стала переодеваться.
* * *До лаборатории я дошла не с той стороны. В конце узкой улицы обнаружилась закрытая дверь, табличка с другим названием и мужчина, который объяснил маршрут так уверенно, что я прошла ещё квартал неправильно. Когда наконец увидела нужный вход, на часах оставалось две минуты.
В комнате с длинным столом уже сидели семь человек. У всех были блокноты, стаканы воды и лица, на которых можно было прочесть либо творческую сосредоточенность, либо желание поскорее узнать, будет ли кондиционер. Я обняла свой портфель и выбрала свободное место возле окна.
Валерия Сальви вошла без папки. Поставила на стол небольшую металлическую коробку, сняла очки и оглядела нас.
— Доброе утро. Это не конкурс, в котором нужно понравиться мне раньше остальных. Это работа. Очень прошу не тратить первую неделю на попытку угадать мой любимый цвет.
Кто-то улыбнулся. Я уже успела заметить, что на Валерии серый, и теперь почувствовала себя пойманной за руку.
Мы представлялись по очереди. Слева от меня сидела Кьяра, работавшая со светом. Справа — высокий мужчина, который делал сценические конструкции и всё время крутил в руках карандаш. Когда очередь дошла до меня, я сказала имя, профессию и приготовленную с утра фразу о том, что хочу исследовать взаимодействие ткани с движением. Фраза прозвучала так аккуратно, что я сама перестала ей верить.
Валерия посмотрела на портфель.
— А что именно вы хотите делать руками?
— Костюмы, которые меняются вместе с человеком, а не требуют от него стоять правильно, — ответила я после паузы.
Она кивнула.
— Вот это уже можно попробовать.
Мне стало жарко. Я записала собственную фразу, чтобы не потерять её к следующему представлению.
Тема итоговой работы была короткой: переход. Между комнатами, возрастами, ролями, состояниями — Валерия не собиралась сужать её до одной метафоры. Она показала несколько набросков будущих сцен, объяснила, как будут работать малые группы, и назвала сроки первого внутреннего просмотра. Я слушала, чувствуя одновременно удовольствие и испуг. Возможность предлагать своё всегда казалась заманчивее, пока кто-нибудь не говорил: хорошо, покажи в пятницу.
Из металлической коробки Валерия достала обычную белую перчатку.
— Сегодня без прекрасных презентаций. У вас два часа. Придумайте, как этот предмет изменит сцену, не превращаясь в фокус. Можно ничего не шить. Можно шить. Но человек, который в конце будет это носить, должен остаться человеком.
Мы разошлись по комнатам. Я долго вертела перчатку, заметила короткий неровный шов и наконец села рисовать. Моя первая идея была слишком эффектной. Я поняла это почти сразу, но всё равно сделала ещё три варианта: иногда рука не хочет отпустить красивую ошибку прежде, чем глаз окончательно в ней убедится.
Кьяра заглянула через плечо.
— Блестит?
— Ещё на бумаге. Но уже опасно.
— Тогда мне нравится. Только предупреждай, прежде чем ослепишь зал.
Мы засмеялись. У неё оказались короткие волосы, крепкие руки и привычка ставить стакан точно на край стола. Я сразу отодвинула свой портфель подальше. Она заметила и показала большой палец: профессиональная совместимость начиналась с гораздо более простых вещей, чем общая эстетика.
После упражнения Валерия ничего не объявила выдающимся. Она задавала вопросы, просила повторить движение, убирала лишний свет, возвращала предмет в руки исполнителя. Мой вариант ей показался интересным ровно до тех пор, пока человек не попытался опустить руку. Тогда декоративная часть затянула ткань у локтя.
— Красивое изображение, — сказала Валерия. — Но у нас пока ещё живые люди. Подумайте.
Я покраснела, кивнула и забрала работу. Это было неприятно. Это было именно тем, за чем я приехала.
* * *В обед мы с Кьярой вышли за едой. Она знала короткий путь, который оказался длиннее моего утреннего, зато по дороге можно было купить что-нибудь без очереди из десяти человек. Мы ели, прислонившись к прохладной стене во дворе. Сандро, мастер-портной лаборатории, вышел покурить и сообщил, что если мы собираемся надолго дружить с тканью, надо сначала научиться её гладить.
— Это обращено ко всем? — спросила я.
Он посмотрел на мой мятый рукав.
— Пока к вам лично.
Кьяра захохотала так громко, что во дворе открыли окно. Я расправила рукав, прекрасно понимая бесполезность этого жеста.
Вечером мать позвонила узнать, доехала ли я. Я уже успела отправить три сообщения, но ей требовался голос. Рассказала про ключ, про комнату и про перчатку. Она спросила, есть ли рядом магазин, и не стала спрашивать про Луку. За это я была ей благодарна, хотя часть меня очень хотела, чтобы спросила.
Август не прошёл у меня в ожидании. Я закончила небольшой заказ во Флоренции, на несколько дней поехала к родителям, помогла Софии с оформлением, которое не имело никакого отношения к сцене, и испортила один выходной, потому что смотрела в телефон чаще, чем на подругу. В остальные дни получалось лучше. Я скучала по Луке. Иногда злилась на него, иногда на себя. От этого всё равно требовалось покупать еду, платить за комнату и отправлять рабочие письма. Теперь я могла рассказать матери хотя бы об одном из этих дел, не сведя разговор к тому, кто кому не написал.
Уже дома я разложила вещи. Повесила на спинку стула рубашку, положила на стол ножницы, поставила у окна маленькую фотографию Розы и Пьетро, которую бабушка сама мне дала. В комнате сразу стало теснее и понятнее.
Лука написал в половине девятого.
«Как первый день?»
Я села на кровать. Подумала про перчатку, которую хотелось спрятать, и про свет на жёлтой стене, который хотелось ему показать.
«Пока никого не пришила к костюму. Считаю хорошим началом».
Он ответил почти сразу:
«Очень высокие стандарты. Я сегодня ошибся в собственной партии».
Я улыбнулась. Потом перестала, потому что улыбка оказалась слишком знакомой.
«Встретимся по бабушкиным материалам в субботу? Я могу после двух».
Мы уточнили место — маленькое кафе недалеко от лаборатории, где было удобно разложить бумаги. Он не предложил забрать меня из дома. Я не стала объяснять, почему пока рада этому. Договорившись, положила телефон на стол и наконец открыла ключом окно.
Рама поддалась легко. Во дворе кто-то ругался с простынёй, зацепившейся за верёвку. Я постояла, вдыхая тёплый воздух, потом достала перчатку и начала распарывать свой слишком красивый шов.
Глава 2. Моя партия
ЛукаПервую ошибку в Риме я сделал на собственной музыке. Нико поднял смычок, подождал, потом посмотрел на меня с выражением человека, который готов был простить всё, кроме плохой подготовки.
— Ты это меняешь или забыл?
— Ещё выбираю удобную версию ответа.
— Выбирай быстрее. У меня до обеда только один позвоночник.
Я снял руки с клавиш. В зале было душно, окно не открывалось, где-то за стеной без остановки двигали стулья. Новой пьесе не мешало ничего из перечисленного. Я просто услышал в голове другой переход и попытался сыграть его раньше, чем пальцы поняли, куда им идти. Хорошая причина для репетиции. Плохая — для раздражения на виолончель, которая честно шла по написанному.
— Прости. Ещё раз от тридцать второго?
Нико кивнул. Мы вернулись. На этот раз я удержал первоначальную версию и сразу почувствовал, почему вчера она казалась тесной. До конца всё равно доиграл. Потом взял карандаш, перечеркнул несколько тактов, Нико подождал, не демонстрируя мученичества. Он умел делать это ровно столько, сколько требовалось другу, и ни секундой больше.
— Я не против новой музыки, — сказал он. — Я против новой музыки, которая возникает у тебя в руках, а у меня узнаёт о себе после.
— Обоснованная позиция.
— Я её всю жизнь разрабатывал.
Мы сделали перерыв. Нико пошёл искать воду, я остался у инструмента. На крышке лежала программа римского цикла: несколько небольших выступлений, часть знакомых вещей, место для собственной работы. Я добивался этого места дольше, чем хотел признавать, а теперь всё время поглядывал на него так, будто организаторы могли забрать строку, если поймут, насколько мне страшно.
Дарио позвонил в середине перерыва. Хотел уточнить интервью, даты и список фотографий. Я вышел в коридор, где пахло пылью и кофе, встал у стены подальше от чужих разговоров.
— Для первого вечера можно сыграть семейную программу, — сказал он. — Своё добавишь потом, когда публика освоится.
— Первую программу мы уже согласовали.
— Мы можем ещё раз посмотреть. Это нормально.
Я посмотрел на свои туфли. Раньше мне хватило бы его спокойного голоса, чтобы начать искать компромисс, который уже состоял в моём отказе. Сейчас я тоже захотел его найти. Неприятные разговоры не стали мне нравиться после Венеции. Просто последствия удобных я теперь представлял лучше.
— Посмотреть можем. Убрать мою пьесу с первого вечера — нет. Если не хватит времени, сокращу другую часть. Обсудим какую.
Дарио помолчал.
— Ты уверен в самой пьесе?
— Нет.
— Великолепно.
— Но сыграю её.
Он выдохнул. В коридоре прошла девушка с рулоном кабеля, попросила отойти, и я вжался в стену, удерживая телефон плечом. Моё важное решение немедленно приобрело правильный масштаб.
По фотографиям оказалось сложнее. Среди предложенных была летняя, где мы с Элизой стояли рядом после показа. Я помнил, как она тогда смеялась, и сразу захотел оставить этот кадр хотя бы для себя. Для интервью он не подходил.
— Возьми портрет со съёмки, — сказал я. — Элизу в анонс не добавляй.
— Я и не собирался делать из этого личное.
— Тогда нет причины ставить её фотографию.
Я услышал, как щёлкнула мышь. Дарио что-то записал. Потом спросил про камерный вечер Розы, и мы договорились вернуться к нему, когда будут конкретные согласованные материалы. Я не предложил заранее рассказать красивую версию о том, как музыка соединила две семьи. В этой фразе было слишком мало музыки и слишком много удобства.
Когда вернулся в зал, Нико сидел на краю сцены и ел яблоко.
— Ты как будто только что поднял рояль, — заметил он.
— Почти. Сказал менеджеру «нет» два раза.
— Осторожнее. К вечеру может начаться головокружение от независимости.
Я забрал у него яблоко, откусил и вернул. Нико не возмутился. Только сказал, что теперь я должен ему половину фрукта, и подал свою партию.
* * *Комната, которую я снимал в Риме, находилась достаточно близко к рабочим местам, чтобы не жаловаться на расстояние, и достаточно далеко, чтобы возвращаться вечером с тяжёлыми ногами. Чемодан стоял под столом. Нотные листы занимали стол. Для ужина оставался подоконник, но у него хотя бы был нормальный вид — кусок улицы и балкон, где старик сушил красную майку на трёх прищепках.
Я съел бутерброд, ответил на два письма и позвонил отцу. Карло взял трубку не сразу. По голосу было слышно, что он находится среди людей и не хочет менять привычный тон.
— Как Рим?
— Жарко. Как твой день?
Он рассказал. Несколько минут мы говорили о его обычной работе. Мне хотелось сохранить этот разговор: не каждое семейное слово должно было становиться ещё одним слушанием по делу деда. Потом Карло сам спросил, определились ли мы с осенним вечером.
— Завтра встречаемся с Элизой. Сначала нужно собрать, что Роза готова показать.
— Я мог бы поговорить с организаторами.
— Пока не надо. Если понадобится контакт, попрошу.
— Ты считаешь, что я всё испорчу?
Я потёр переносицу. На улице громко сигналили. Хотелось сказать «нет» так быстро, чтобы он успокоился. Или «да» так резко, чтобы разговор наконец закончился. Ни то ни другое не было точным.
— Я хочу, чтобы сначала прозвучало её решение, — ответил я. — Потом будем обсуждать, чем ты можешь помочь.
Отец помолчал. Мне показалось, что сейчас он скажет что-нибудь о неблагодарности, но он спросил, во сколько у меня ближайшее выступление. Я назвал день и место. Карло записал, уточнил, будет ли собственная пьеса, и сказал, что постарается приехать позже в цикл. Мы попрощались чуть осторожнее обычного, но всё-таки попрощались.
Я положил телефон. Тишина в комнате не принесла немедленного облегчения. В ней оставалось слишком много несказанного, но по крайней мере я не добавил новую фразу, от которой потом пришлось бы отказываться.
На компьютере лежала отдельная папка Розы. Несколько разрешённых копий, записи наших договорённостей, уточнённое название темы. История уже была установлена. Никакой следующий вечер не мог сделать так, будто Джулио сам добился исправления или Карло раньше не имел возможности вернуться к вопросу. Но и обработки, переходов, финальной части не становилось меньше от того, что первую мелодию написал другой человек. Мне всё ещё требовалось привыкать говорить об этом без внутреннего желания защитить кого-нибудь от точности.
Я проверил список и написал Розе, что завтра после встречи пришлю вопросы, если она не против. Ответ пришёл быстро: «Лучше до вечернего фильма. Потом я занята».
Я улыбнулся. Восемьдесят процентов важных семейных разговоров, вероятно, можно было бы улучшить ясным указанием времени фильма.
Элизе я пока не написал. Мы уже договорились накануне. Мне хотелось спросить, как она спала в новой комнате, нашла ли еду, не затянула ли её рука слишком красивый шов — последнее она рассказала вчера с обычной насмешкой над собой. Я открыл переписку, увидел её имя и вспомнил всё, что уже не имел права предполагать.
Я знал, где она будет завтра. Не знал, позволит ли после встречи пройти с ней до следующей улицы. Это было неудобно. Это не означало, что нужно изобрести ещё один вопрос по архиву, чтобы получить право позвонить.
* * *Вечером Нико позвал меня пройтись. Его телефон, по удивительному совпадению, был заряжен, но только потому, что зарядку купила София и пригрозила подписать ею ему лоб. Он рассказал об этом с таким удовольствием, что я усмехнулся.
— Вы теперь встречаетесь?
— Мы пока живём в разных городах и спорим, какие цветы имеют право выглядеть уставшими. Не торопи событие.
— Я спросил одним словом.
— А я ответил подробно. Бесплатно.
Мы купили еду и сели в стороне от шумной улицы. Нико рассказывал о своём следующем выступлении, о плохой комнате для репетиции и человеке, который называл виолончель «большой скрипкой». В какой-то момент он посмотрел на меня и спросил, виделись ли мы с Элизой.
— Завтра.
— По делу?
— Да.
Он кивнул, откусил хлеб и не предложил организовать случайную встречу. Мне это понравилось. Чуть позже я сам добавил:
— Я скучал по ней всё лето.
Нико перестал жевать только на секунду.
— Ты собираешься сказать ей или пока мне?
— Пока тебе.
— Тогда возьму ещё воду. У меня здесь ответственная роль.
Я рассмеялся. Он поднялся, ушёл к стойке, оставив меня за столом с двумя пустыми бумажными тарелками. На запястье у меня оставался след от часов. Я снял их и положил рядом. За лето мне несколько раз казалось, что, если научиться правильно измерять время, его хватит на всё: на работу, на отца, на Элизу, на разговоры, которые всё время откладываешь. Потребовалось расстаться с ней, чтобы заметить: иногда дело не в количестве часов.
Нико вернулся с водой и попросил помочь выбрать рубашку к следующему концерту. У него было две фотографии, обе ужасные. На первой он выглядел сердитым, на второй фотограф успел зафиксировать середину чиха. Я сказал, что по таким данным могу оценить только здоровье. Мы спорили о рубашке ещё минут десять, пока Нико не написал Софии. Она ответила одним номером. Вопрос решился.
Дома я сел к маленькой клавиатуре в наушниках. Новая пьеса всё ещё сопротивлялась. Я попробовал утренний переход медленнее, оставил место между фразами, убрал то, что казалось красивым лишь потому, что напоминало знакомую музыку. Потом записал несколько тактов. Послушал. Впервые за день захотелось продолжить не из долга.
Перед сном поставил будильник. Встреча с Элизой была после двух. До неё нужно было прожить собственное утро, и мне хотелось прийти к ней именно из него.
Глава 3. Стол у окна
ЭлизаЯ пришла раньше и сразу пожалела. Теперь оставалось достаточно времени, чтобы увидеть своё отражение в стекле, поправить волосы, понять, что стало хуже, и сделать вид, будто я только проверяла витрину.
В кафе было тесно. Стол у окна занимали две женщины, перед которыми стояло больше тарелок, чем могло понадобиться для счастливого разговора. Я выбрала место у стены и положила папку на соседний стул. Официант спросил, буду ли ждать кого-нибудь. Я ответила «да» слишком быстро, словно он собирался немедленно предложить мне другого человека.
Лука вошёл через несколько минут. На нём была светлая рубашка с короткими рукавами, на плече — знакомая сумка. Он немного подстригся. Или я просто слишком часто вспоминала его с волосами, которые падали на лоб в венецианской комнате. Увидев меня, улыбнулся, и тело ответило раньше, чем я успела подготовить лицо.
Я поднялась. Мы оба сделали одно и то же неловкое движение: чуть навстречу, чуть назад. В итоге он коснулся моей щеки губами, как касаются при встрече знакомых. Знакомой я ему, несомненно, была. От этого хуже всего и становилось.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Лука сел, убрал сумку под стол и посмотрел на папку. Я подумала, что, если сейчас достану все листы сразу, можно будет разговаривать только о них до самого вечера. Это показалось одновременно спасением и отвратительной перспективой.
— Как комната? — спросил он.
— Если долго стоять посередине, начинаешь считаться мебелью.
Он засмеялся. Я посмотрела на его рот и отвела взгляд к меню.
— У меня тоже небольшая. Зато там есть стул.
— У меня тоже. Просто он сдаётся отдельно от возможности открыть шкаф.
Мы заказали кофе, потом еду, потому что встреча была рабочая, но это не делало нас менее голодными. Лука дождался, пока я выберу, и только потом назвал своё. Маленькая пауза, которой прежде я бы не заметила, теперь почему-то притянула внимание. Он не угадывал, чего я хочу. Мне оставили трудную обязанность сказать самой.
Я достала папку.
На первой странице лежал список, который мы составили для Розы ещё в конце лета: что требуется для камерного вечера, что она уже согласовала, какие изображения можно использовать. Я открыла его и немедленно задела стакан. Лука придержал стакан, я — лист. Наши руки оказались рядом. На его большом пальце была маленькая царапина, совершенно новая, не связанная со мной ни одним воспоминанием. Мне захотелось спросить, откуда она.
Вместо этого я сказала:
— Вот эти три фотографии бабушка разрешила. Из писем — только короткий отрывок, который сама выбрала. Без сканов целиком.
— Хорошо.
— И она хочет сначала увидеть подписи. Обычным письмом, чтобы не нужно было ничего открывать в приложении.
Лука кивнул и записал. Не предложил прислать всё Карло, который «быстрее разберётся». Я заметила и это, разозлилась на себя за то, как внимательно считаю его нормальные действия, и перевернула страницу.
— Для костюма можно сделать небольшой отдельный показ. Не реконструкцию всей постановки. Один предмет по её эскизу, если она захочет. Но мне нужно понять, что реально можно выполнить здесь, помимо лаборатории.
— Ты сейчас загружена?
— Пока ещё только пытаюсь впечатлить Валерию плохими решениями.
Он поднял глаза.
— Насколько плохими?
Я рассказала про перчатку. Лука слушал с таким видимым удовольствием, что мне пришлось толкнуть носком ножку его стула.
— Не радуйся.
— Я рад, что тебя можно оценить по работе, а не по тому, насколько убедительно ты рассказываешь, что всё ужасно.
— Это тоже талант.
— Несомненно. Ты едва села, а я уже представляю страдания рукава.
Я рассмеялась. Слишком громко, слишком облегчённо. Женщины у окна посмотрели на нас и вернулись к своим тарелкам. Мне захотелось оказаться одной из них: человеком, который просто обедает, а не проверяет, выдержит ли прежнее чувство новую мебель.
Когда принесли еду, мы отодвинули бумаги. Лука спросил, как я провела август. Я рассказала коротко, не пряча жизнь за словом «нормально»: закончила заказ, побывала у родителей, спорила с Софией, отдыхала меньше, чем собиралась. Он рассказал о поездках и работе над пьесой. Я знала некоторые даты по переписке, но голос делал их другими. У этих недель появились шумные залы, испорченный завтрак, чужой забытый пиджак, смешной разговор с Нико. У меня не было права ревновать его к собственной жизни. Мне всё равно было больно, что я не стояла в этих историях рядом.
— Ты похудел, — сказала я и сразу пожалела: голос стал слишком личным.
Лука посмотрел на тарелку.
— Тогда хорошо, что мы заказали еду.
Он мог пошутить громче, сделать вид, что не заметил. Вместо этого улыбнулся так мягко, что мне пришлось заняться вилкой.
