Полная версия:
Останься со мной в Риме
Роза взяла видеозвонок с третьей попытки. Сначала у неё пропал звук, потом она смотрела не в ту сторону и обвиняла телефон в том, что он изменил расположение кнопок. Лука терпеливо ждал. Я перевернула аппарат, чтобы она видела нас обоих, и чуть придвинула стул. Колено коснулось его колена. Отодвигать сразу показалось нелепым. Оставаться — опасно приятным.
— Теперь вижу, — сказала Роза. — Вы едите?
— Уже поели.
— Плохо. Я хотела посмотреть, что у вас там дают.
Я повернула камеру к пустым тарелкам. Бабушка выразила разочарование, затем попросила показать список. Я начала объяснять, что по видеосвязи его всё равно будет неудобно читать, и получила ответ:
— Тогда не читай мне все слова. Я ещё помню, на что согласилась.
Лука кашлянул, пряча улыбку. Я погрозила ему пальцем под столом.
Роза хотела ограничиться короткой историей работы 1974 года, фотографиями и музыкальной темой с ясным обозначением вклада каждого. Не собиралась выкладывать личные письма, даже если их прочтение сделало бы вечер «более эмоциональным». Она произнесла это последнее выражение так, что мы с Лукой одновременно покосились друг на друга.
— А костюм? — спросила я.
— Костюм можно показать. Но у меня в молодости было несколько ужасных решений. Не надо их бережно восстанавливать только потому, что им много лет.
— Мы можем выбрать, что именно.
— Выберем. И мне не нужен манекен с лицом. Они пугают меня больше критики.
Лука записал про манекен. Я смотрела, как он выводит слова на полях, и вдруг почувствовала нежность такой силы, что пришлось спрятать руки под стол. Я всё ещё знала его почерк. Узнавала, где он нажмёт сильнее, где сократит слово. Мне не требовалось забыть это, чтобы признать, что летом у нас не получилось.
Роза спросила, что он готовит из своей музыки. Лука рассказал без длинных объяснений. Бабушка слушала внимательно, потом сказала, что хотела бы услышать, когда он сможет показать. Не как продолжение чужого вечера. Отдельно.
Он поднял глаза. На секунду выглядел совсем молодым, и я опять отвела взгляд. У любого человека имелись места, в которых одно точное внимание значило больше десятка торжественных похвал.
Перед тем как закончить, Роза спросила, как моя комната. Я повторила шутку про шкаф. Она немедленно предложила не хранить всё в чемодане, если я собираюсь там жить, а не ждать разрешения уехать.
— Выложу сегодня, — пообещала я.
— Вот и хорошо. Лаура просила передать, что шарф лежит у неё. Не покупай новый назло погоде.
Мы попрощались. Экран потемнел, и я впервые за несколько минут снова увидела Луку не рядом с бабушкой, не внутри общего дела, а просто рядом с собой. Его колено всё ещё касалось моего. Я подвинулась, будто искала сумку. Он тоже немного отодвинулся, оставив мне место.
* * *После звонка мы свели список до того, что действительно могли сделать. Один костюмный образ, разрешённые изображения, короткий текст Розы, музыка. Специалисты отдельно уточнят формулировки и вопросы использования материалов; нам не следовало придумывать ответ по памяти. Лука предложил прислать черновую структуру вечера, я — показать бабушке два варианта предмета, который можно выполнить без превращения моей лаборатории во вторую смену.
Деловая часть закончилась. Официант уже третий раз проходил мимо с выражением надежды, что наш маленький архив наконец освободит стол. Я сложила листы, Лука убрал блокнот. На пустой поверхности между нами остались два кофейных кольца.
— Пройдёмся? — спросил он.
Я посмотрела на часы. Мне хотелось согласиться настолько, что ответ «нет» показался единственным способом не выглядеть смешной. Я устала выбирать этот способ.
— Немного. Мне ещё нужно забрать ткань.
Мы вышли на улицу. После прохладного кафе воздух показался густым. Лука остановился, чтобы я убрала папку в сумку. Раньше он помог бы поправить ремешок. Теперь поднял руку и опустил, не закончив движение. Я увидела это и вдруг поняла, что неловкость существует не только у меня внутри.
Несколько минут мы шли рядом, не задевая друг друга. Машины протискивались так близко, что пришлось уступить дорогу под стеной. Лука встал с внешней стороны, я почувствовала тепло его руки возле своей и вспомнила, как легко когда-то принимала близость за гарантию.
— Я рада, что ты приехал, — сказала я.
Он повернул голову. Я быстро добавила:
— В Рим. Не только в кафе.
— Я тоже рад, что ты здесь.
Мы помолчали. Ни один из нас не превратил это в приглашение к чему-то большему. Возле поворота Лука спросил, не забыла ли я перекрыть воду в своей «мебельной комнате». Я напомнила, что мы ещё не дошли до стадии водопроводной катастрофы. Он улыбнулся, и мне стало легче дышать.
У магазина я остановилась.
— Мне сюда.
— Хорошо.
Он мог зайти со мной. Я могла предложить. В этот день мы не сделали ни того ни другого. Попрощались коротким объятием, уже не тем осторожным касанием щекой в начале встречи. Я почувствовала его ладонь между лопаток и закрыла глаза на секунду дольше, чем следовало.
Когда вошла в магазин, продавщица спросила, какую ткань мне показать. Я назвала цвет, потом поняла, что назвала цвет его рубашки. Пришлось начать заново.
Глава 4. Без семейного портрета
ЛукаНа второй репетиции я сыграл новую часть так старательно, что она перестала быть музыкой. Нико дослушал, медленно опустил смычок и спросил, не пытаюсь ли я убедить инструмент в своей порядочности.
— В чём?
— Не знаю. Но он пока сопротивляется.
Я посмотрел на руки. После встречи с Элизой я два дня работал больше обычного, прекрасно высыпался только в чужих сообщениях и успел исправить переход столько раз, что уже не помнил, что именно мне в нём нравилось. Знакомые вещи звучали свободнее. В них было меньше риска показать не то, что я хорошо умею, а то, что действительно хочу.
— Давай с начала, — сказал я.
— Нет.
Нико отложил виолончель, проверил, устойчиво ли она стоит, и пошёл к двери.
— Через пятнадцать минут. Выйди отсюда. Купи воду. Посмотри на предмет, который не издаёт звука.
— Их в Риме мало.
— Тем интереснее задача.
Я вышел во двор. Вода из автомата оказалась слишком холодной, пришлось греть бутылку в руках. На стуле сидел мужчина с папкой, ждал кого-то и смотрел, как голубь пытается унести упаковку. Я сел на другой стул и несколько минут занимался тем же. Голубь действовал гораздо свободнее меня: не боялся, что в его попытке узнают чужую фамилию.
Когда вернулся, Нико уже стоял у инструмента. Спросил, что я хотел услышать в начале. Я попробовал объяснить словами и тут же понял, насколько они мешают. Сыграл фразу проще, почти не усиливая. Он подхватил, оставил паузу там, где прежде я её заполнял. Впервые мы добрались до середины без желания что-нибудь немедленно исправить.
После этого оказалось, что новая часть действительно короче, чем мы записали на бумаге. Пришлось заняться конкретным делом: перепроверить время программы. Организатор первого вечера выслушала предложение, спросила, чем мы заменим лишние минуты, и не стала изображать восторг перед моей смелостью.
— У нас есть небольшая совместная вещь, — сказал я, посмотрев на Нико.
Он кивнул.
Мы сыграли. Организатор записала новое время, предупредила про ограничения по залу и ушла. Собственная музыка осталась в программе по очень обычной причине: мы показали, сколько она длится и как помещается в вечер. Этот способ казался менее героическим, чем спорить за искусство до закрытия здания. Зато после него хотелось работать дальше.
* * *Карло прислал мне текст для архивного описания записи деда. Сопроводил коротким: «Посмотри. Может подойти».
Я открыл файл прямо у окна репетиционной. В тексте уже появилось имя Розы. Оно стояло не в примечании, не внутри красивой истории о случайно найденной благодарной женщине. Первая тема была названа её работой. Джулио оставили обработку, переход и финальную часть. Я прочитал дважды, не доверяя первому облегчению.
Потом заметил выражение «творческое содружество, позднее разделённое жизненными обстоятельствами».
Позвонил отцу.
— Что ты имеешь в виду под жизненными обстоятельствами? — спросил я.
Карло вздохнул.
— Лука, мы не пишем обвинительное заключение.
— Но и обстоятельства не убрали её имя с записи.
Он помолчал. Я слышал, как рядом с ним перелистывают бумагу. Хотелось перенести разговор до вечера, когда никто не будет слушать, когда он не почувствует себя задетым при других. Именно так можно было перенести его ещё на несколько лет.
— Формулировку по первой теме оставь, — сказал я. — А этот абзац лучше убрать. Роза сама скажет, что хочет добавить к истории. Мы пока обещали ей показать подписи, не объяснить за неё жизнь.
— Ты уже разговаривал с ней обо мне?
— Нет.
— Элиза хочет, чтобы я вообще не участвовал?
У меня напряглась шея.
— Это мой вопрос, пап. Сейчас со мной разговариваешь.
Тишина продлилась достаточно долго, чтобы я успел усомниться в тоне. Слова всё равно оставались нужными. Карло наконец спросил, что я предлагаю вместо абзаца. Я сказал, что можно ограничиться подтверждённой рабочей историей: проект, год, конкретные вклады. Без предположений о примирении.
Он попросил прислать правки письменно. Я согласился. На этом разговор закончился не очень тепло, но гораздо точнее, чем начался.
Я отправил свои замечания, вернулся к инструменту и минут десять не мог попасть в нормальный темп. Отец не стал внезапно другим человеком. Я тоже не получил особенного спокойствия от того, что не отступил. Внутри всё ещё сидел мальчик, которому хотелось услышать: хорошо сыграл, хороший сын, всё сделал удобно. Мы с ним молча занимались дальше.
На последнем прогоне Нико ошибся в своей партии. Остановился, посмотрел на лист и очень выразительно нахмурился.
— Ты это меняешь или забыл? — спросил я.
Он поднял на меня глаза, потом рассмеялся. Мы начали заново. После этого играть стало легче.
* * *Обедали у маленькой стойки, где можно было стоять, но почти невозможно разговаривать, не уступая кому-нибудь дорогу. Нико рассказывал про Софию. Она собиралась приехать в Рим на короткое время, если удастся согласовать цветочный заказ. Не только к нему, что он каждый раз подчёркивал с видом удивительно довольного человека.
— Я понимаю, — сказал я на третьем повторе. — У неё своя работа.
— Просто приятно это произносить.
— Что именно?
— Что она приедет. Остальное — приложение для людей, которые решат меня немедленно женить.
Я откусил от своего бутерброда и промолчал. Нико ткнул меня локтем.
— Не делай это лицо. Я не прошу свидетеля. Мне нужно выбрать один вечер без репетиции.
Мы посмотрели расписание. Оказалось, у него свободен как раз тот день, на который я предполагал дополнительный прогон. Я уже открыл рот сказать, что перенесём его ненадолго, потом сам засмеялся.
— Что?
— Ничего. Прогон перенесём. Не вечер.
— Отлично. Я передам Софии, что завоевал профессиональную независимость.
Он написал ей сообщение. Пока ждал ответ, долго выбирал выражение на лице, будто она могла видеть его через три короткие точки на экране. Я смотрел с удовольствием, которое не имело ничего общего с завистью. Когда-то мне казалось, что чужая простая радость только напоминает о собственной неудаче. Сегодня она хотя бы доказывала, что разговор может закончиться не очередным объяснением.
— Ты встретился с Элизой, — сказал Нико, не поднимая головы. — И?
— Она распарывает перчатку.
Он посмотрел на меня.
— Очень исчерпывающе.
— Мы пообедали. Поговорили с Розой. Прошлись до магазина. Она сказала, что рада, что я здесь.
— А ты что?
— Что тоже рад.
— У вас чудовищно сдержанный спектакль. Билетами такое не продать.
Я усмехнулся, чувствуя одновременно удовольствие и боль от точности. Мне хотелось рассказывать о ней всё: как она наклонялась к телефону, как прятала руки под стол, как в начале встречи не знала, можно ли меня обнять. Но это были её движения тоже, не материал для моего облегчения в разговоре с другом. Я сказал только, что хочу увидеть её ещё.
Нико допил воду.
— Тогда когда-нибудь придётся предложить что-нибудь, кроме списка архивных файлов.
Я знал. Это не делало предложение проще.
* * *Вечером я попробовал сыграть новую пьесу без записи. Один раз, от начала до конца. Потом закрыл клавиатуру и вышел за продуктами, пока не успел превратить весь день в повторение. Купил помидоры, хлеб, сыр. На обратном пути заметил на витрине смешные красные перчатки: яркие, слишком длинные, совершенно непрактичные в сентябрьском Риме.
Сфотографировал. Открыл переписку с Элизой. В прошлой жизни я отправил бы сразу, не придавая значения одному глупому изображению. Сейчас слишком долго рассматривал собственный выбор: не прикрываюсь ли шуткой, не хочу ли вытянуть разговор, которого она не обещала?
В конце концов отправил с подписью: «Кажется, здесь тоже работают над твоим проектом».
Она ответила через полчаса. Фотография белой перчатки с распоротым швом. Под ней: «Мой пока переживает технические трудности. Эти высокомерно готовы к премьере».
Я засмеялся вслух, стоя у холодильника. Потом написал, что могу подтвердить: никакие перчатки в витрине не были проверены на живых людях. Ответ пришёл короткий: «Не защищай конкурентов».
Мы больше ничего не написали в тот вечер. Мне хватило. Я убрал продукты, положил телефон на стол и надел наушники, чтобы ещё раз послушать утреннюю запись. В ней по-прежнему оставались ошибки. На этот раз я услышал и то, ради чего хотел их исправлять.
Глава 5. Линия плеча
ЭлизаВалерия попросила ещё раз поднять руки. Я посмотрела на серебряную кокетку на плечах Ренаты и поняла, что сейчас повторится не движение, а моя ошибка.
Рената развела локти. Серебряная кокетка приподнялась красиво, поймала свет, на секунду сделалась почти белой. Потом жёсткий край упёрся в шею, и исполнительнице пришлось подать подбородок вперёд, чтобы дотянуть руки вверх. Я слишком хорошо знала это движение: человек пытается спасти чужой замысел своим телом.
— Ещё? — спросила она.
— Пока нет, — сказала Валерия.
Я сжала в руках карандаш. В зале было тихо, только Кьяра переставляла маленький источник света. Мне хотелось объяснить, что в другой обуви получится лучше, что материал временный, что настоящий костюм будет легче. Все объяснения были готовы заранее, как будто я работала не над эскизом, а над защитой в суде.
— Что вы видите? — спросила Валерия.
Я уже открыла рот произнести приготовленное. Потом посмотрела на Ренату. Она стояла, придерживая ткань, и не жаловалась. От этого оправдываться стало особенно неприятно.
— Человеку приходится менять движение, чтобы сработал костюм, — сказала я.
— Иногда это допустимо. Здесь вы этого хотите?
— Нет.
Валерия кивнула.
— Тогда у вас есть вопрос. С ним и работайте. Красивую секунду мы увидели. Теперь найдите ей жизнь до и после.
Она перешла к другому участнику. Никто не объявил меня бездарной. Всё равно хотелось спрятаться под собственную серебряную кокетку и бесшумно уйти из профессии.
Рената подошла, отдала ткань.
— Мне нравится, когда она раскрывается, — сказала она. — Только можно, чтобы потом переставала меня обнимать?
Я рассмеялась с некоторым опозданием.
— Попробую объяснить ей, что вы не в отношениях.
— Отлично. Я только что из одних вышла, ещё одни выдержать не готова.
Мы вместе сняли временные крепления. Она показала, где именно ей приходится задерживать локоть, я отметила на бумаге. Уже через несколько минут стыд стал занимать меньше места: на его месте появлялись конкретные сантиметры, вес ткани, точка, в которой её следовало отпустить. Сандро посмотрел, как я держу распарыватель, и предложил хотя бы сегодня не портить рабочий стол.
— Вы всё время так разговариваете с людьми? — спросила я.
— Только если они собираются здесь остаться.
Я не сразу поняла, что это почти доброе замечание.
* * *Андреа появился в дверях мастерской с листом картона, большим, чем сам проход. Несколько секунд он сражался с рамой, потом увидел меня и застыл.
— Ты тоже здесь?
— Нет. Это реклама моей профессии. Настоящая я работает гораздо лучше.
Он рассмеялся, наконец повернул лист боком и прошёл. Мы обнялись коротко. От него пахло деревом, сухим клеем и уличной жарой. Во Флоренции я ещё не знала его. В Венеции он был человеком, рядом с которым иногда оказывалось легче, чем с Лукой, и я слишком хорошо помнила, как важно было не воспользоваться этим удобством вместо честного ответа.
Сейчас Андреа выглядел довольным и усталым. Рассказал, что приехал на отдельную работу, недалеко отсюда, и будет иногда пользоваться мастерской по согласованию. Его задача не имела ничего общего с моими эскизами. Мы стояли у стола и сравнивали условия аренды, как люди, которым красивый город не отменил необходимости знать, где сушить полотенца.
— У меня окно в стену, — сообщил он.
— У меня окно в простыню.
— Тебе ещё повезло. Она хотя бы меняется.
Я показала серебряную ткань. Он покрутил её край, проверяя, как она падает.
— Слишком торжественная для того, что ты рисуешь.
— Я сегодня уже получила этот ответ в нескольких формах.
— Тогда не буду добавлять новую. Пойдём за скотчем? Я не могу найти магазин, который ещё не закрылся.
Мы вышли вместе. Андреа рассказывал о своём проекте: неудобный склад, человек, который хотел одновременно лёгкую и несокрушимую конструкцию, договорённость, которую пришлось уточнять три раза. Я слушала с удовольствием. Его жизнь не стояла в паузе, ожидая моего решения. От этого рядом с ним стало легче ещё и по другой причине.
У магазина он спросил о Луке.
— Он в Риме, — сказала я.
— Вы виделись?
— Да. По бабушкиному вечеру.
Андреа кивнул, не потребовав закончить предложение за меня. Продавец вынес ему не тот скотч, он объяснил разницу, и разговор сам собой вернулся к работе. Я была благодарна за то, что нас не назначили тремя людьми в одной любовной задаче просто потому, что у каждого была память.
На обратном пути мы договорились пообедать как-нибудь с остальными из лаборатории. Без обещания постоянной компании, без отдельной проверки, не будет ли кто-нибудь ревновать. Перед мастерской он забрал пакет из моих рук, потому что я держала ещё и рулон, и сказал, что рад меня видеть.
— Я тоже, — ответила я.
Это было правдой. Она не требовала никакого тайного продолжения.
* * *Вечером я осталась дольше других. Передо мной лежали три варианта костюма для «Перехода». В первом блестящая кокетка поднималась вместе с руками. Во втором серебро дробилось на отдельные полосы. Третий я нарисовала, уже злясь на собственную покорность: почти убрала всё красивое, будто наказание материалу поможет доказать серьёзность автора.
Сандро проходил мимо, остановился возле стола.
— Вот этот зачем?
Я посмотрела на третий лист.
— Пока не знаю.
— Когда узнаете, покажите.
Он ушёл, не выбрав за меня правильное. Мне пришлось сидеть дальше. Я разложила ткань на плечиках, отошла, подняла, опустила. Попробовала сама пройти несколько шагов, послушать, как материал шуршит у шеи. Серебро всё время требовало, чтобы на него смотрели. Человек за ним становился поводом.
Я сняла его и достала чернильно-синюю основу. Рядом лежала мягкая жемчужная ткань, совсем не блестящая, с чуть неровной поверхностью. Вдруг захотелось не прятать её внутри, а собрать свободными складками от плеча к боку. Я уже делала во Флоренции цвет, открывающийся в движении. Здесь нужен был другой ответ: не мгновение неожиданности, а меняющийся объём.
Я наметала широкую складку, надела пробу и скрестила руки. Светлая ткань собралась сбоку, сделав силуэт тесным. Когда я развела локти, складка расправилась, но не потянула за собой горловину. Выглядело это пока как очень дорогой мешок, переживающий сложные чувства.
Я посмотрела на себя в окно и сделала ещё один вдох. Не театральный, обычный. Ткань чуть шевельнулась у рёбер.
Раньше я бы побежала искать более заметное движение. Сейчас подождала. Перенесла крепление на сантиметр ниже, убрала булавку с плеча, попробовала дотянуться до высокой полки. Под рукой возник мягкий объём, которого не было, пока я сидела. Я могла закрыться в этом костюме, но могла и вытянуться всем телом, не ломая его линии и не выворачивая собственную шею.
На соседнем столе лежал лист с фотографиями Ренаты в начале упражнения. Я снова посмотрела на её локти, прижатые к телу. Нам было нужно пройти от этой позы к открытым рукам. Не превратить её в другую женщину одним ловким поворотом. Позволить зрителю увидеть, сколько места она постепенно занимает.
Я нарисовала четвёртый вариант. Потом рядом — положение сбоку. Жемчужная ткань всё время оставалась видна, никто не должен был удивляться её существованию. Менялся человек внутри чернильного силуэта. Я проверила нижний край, села на стул, поднялась, снова потянулась. В стекле отражалась женщина с усталым лицом и совершенно несогласованными рукавами, но ей больше не приходилось помогать костюму ценой собственного движения.
Я смотрела на себя и впервые за весь день не сочиняла объяснение.
Телефон лежал на столе. Хотелось сфотографировать работу и отправить Луке. Вчера его смешные перчатки помогли мне уснуть с улыбкой. Сегодня хотелось показать, что я не только умею шутить над провалом. Я взяла аппарат, открыла камеру, сделала кадр. Потом посмотрела на список контактов и отправила его Кьяре.
«Завтра попробуем свет на этом?»
Она ответила: «Да. Этот хотя бы не выглядит как угроза зрению».
Я засмеялась. Луке тоже можно было когда-нибудь показать костюм. Но первую проверку по работе стоило получить от человека, которому предстояло с ним работать.
Дома я наконец выложила чемодан. В шкафу поместилось меньше, чем обещали его размеры, часть вещей пришлось сложить под кровать. Я устроила ножницы на столе, повесила рулетку на крючок и приготовила одежду на утро. Потом позвонила отцу.
Марко спросил, умеют ли в моей лаборатории кормить людей, и я поняла, что в семье существует единая система контроля благополучия. Рассказала про первый просмотр, не делая из него триумфа. Он слушал, иногда уточняя слова, которые не имели для него привычного смысла. В конце сказал:
— Значит, ты поняла, что не работает?
— Поняла.
— Уже полезный день.
Я посмотрела на фотографию нового варианта.
— Кажется, да.
После звонка вышла во двор вынести пустой пакет. Воздух стал прохладнее, у соседнего окна сушилось полотенце, снизу пахло чьим-то ужином. Я стояла в чужом доме и не чувствовала себя гостьей, которая должна оправдать своё место прежде, чем наступит утро.
Лука написал поздно: «Завтра буду рядом с лабораторией после встречи с организатором. У тебя есть полчаса пройтись?»
Я долго смотрела на сообщение. В нём не было ни файлов, ни списка Розы, ни случайно найденного предлога. Только предложение и возможность ответить.
«После шести. И я хочу мороженое», — написала я.
Он ответил: «Наконец понятная рабочая задача».
Я убрала телефон, прислонилась к стене и позволила себе подумать о том, что надену завтра, без ссылки на погоду.
Глава 6. Полчаса на мороженое
ЛукаНа встрече с организатором выяснилось, что «пять минут обсудить» могут занимать сорок и всё равно не приближать человека к выходу. Я уже дважды переложил сумку с колен на пол. На столе лежала программа, в которой всем нравилась каждая строка, если не считать общего времени.
— Можем продолжить завтра, — сказал я, посмотрев на часы.
Организатор поднял глаза.
— Ты спешишь на репетицию?
— У меня встреча.
Он кивнул, но продолжил говорить. Я почувствовал привычное желание остаться: ещё немного, до удобной паузы, до момента, когда никто не решит, будто я недостаточно заинтересован в собственной работе. Договорённость с Элизой пока существовала только в двух коротких сообщениях. Такую легко передвинуть, особенно если назвать причиной что-нибудь серьёзное.
Я закрыл блокнот.
— Извините, мне действительно нужно идти. Свои ответы по оставшемуся пришлю утром.
Пауза оказалась не такой страшной, как я её представлял. Организатор назвал время завтрашнего звонка, мы сверили два пункта и попрощались. Мне не пришлось ни хлопать дверью, ни объяснять, кто ждёт меня на улице. Я всё равно спускался по лестнице с таким сердцебиением, будто только что нарушил закон.
Возле лаборатории было шумно. Люди выходили, неся рулоны, коробки и ту особенную усталость, в которой работа ещё продолжается в руках. Я стоял у стены, стараясь не выглядеть человеком, который пришёл проверять чужое расписание. Элиза появилась среди двух коллег, на ходу объясняя что-то о ткани. Увидела меня, чуть замедлилась. Я поднял руку.
