Развод с драконом. Лазарет для его отречённых близнецов

— Мири…

Но девочка уже не смотрела на него.

Она смотрела в чашу.

— Там кто-то говорит, — прошептала она.

Арман Тарр побледнел.

— Невозможно.

— Что говорит? — спросила Лиара, едва узнавая собственный голос.

Мири нахмурилась, будто прислушивалась к далёкой песне.

— Что имя нельзя отнять подписью.

Каэль замер.

Слова упали между ними, как приговор.

Селеста отступила на полшага.

Эвелина побелела так резко, что стала похожа на статую из старого льда.

А потом по родовой чаше пошла трещина.

Тонкая.

Яркая.

От края до самого дна.

Серебряный звук расколол зал.

Мири отдёрнула руку, но чаша уже треснула пополам.

Одна половина осталась на подставке.

Вторая упала к ногам Каэля.

И на внутренней стороне расколотого серебра проступили два имени.

Дарен Риордан.

Мири Риордан.

Лиара подняла глаза на мужа.

Бывшего мужа.

Отца, который только что подписал отречение от собственных детей.

Впервые за весь день Каэль выглядел не властным, не холодным и не уверенным.

Он выглядел человеком, который понял, что его подпись стоила ему больше, чем он собирался заплатить.

Мири медленно повернулась к нему.

Слёзы на её щеках высохли, но голос остался детским.

Тихим.

Страшно ясным.

— Папа, — сказала она. — Чаша говорит, что ты соврал.

И где-то над гербом Риорданов погас первый огонь.

Глава 2. Северное крыло по прозвищу Лазарет

Погасший огонь над гербом не зажгли снова.

Никто не посмел.

В главном зале дворца Риорданов, где ещё несколько минут назад так уверенно звучали приговоры, вдруг оказалось слишком много людей и слишком мало власти. Лорды стояли вдоль стен с теми же перстнями, застёжками, плащами и древними фамилиями, но Лиара впервые увидела, что вся их внушительность держалась на одном условии: правда должна была молчать.

А правда только что расколола родовую чашу пополам.

Серебряная половина лежала у ног Каэля, и два имени на её внутренней стороне сияли так ярко, будто их вырезали не по металлу, а по самой совести рода.

Дарен Риордан.

Мири Риордан.

Лиара не сразу поняла, что держит детей за руки. Мири стояла рядом, маленькая, бледная, с застывшим лицом ребёнка, который сделал что-то большое и теперь не знает, будут ли его за это обнимать или наказывать. Дарен смотрел на чашу так, будто хотел запомнить не только буквы, но и каждую тень вокруг них.

Каэль не двигался.

Он смотрел на имена детей. Не на Лиару, не на совет, не на Селесту, которая вдруг стала удивительно тихой. На имена.

И если бы Лиара была той женщиной, которой проснулась утром, она, возможно, увидела бы в этом начало чего-то. Шанс. Трещину в ледяной стене. Мгновение, когда мужчина, которого она любила, наконец понял, что сделал.

Но прежняя Лиара осталась где-то между первым и вторым пергаментом.

Та, что стояла сейчас в зале, не ждала от Каэля правильных слов.

Она ждала только угрозы.

Потому что род, пойманный на лжи при свидетелях, не становился честным. Он становился опасным.

— Увести детей, — произнесла Эвелина.

Герцогиня сказала это тихо, но в её голосе было столько стали, что двое стражей у боковой двери шагнули вперёд прежде, чем поняли, кому подчиняются.

Дарен сразу встал перед сестрой.

Неудачно. Слишком маленький, слишком худой в своём дорожном камзольчике, с дрожащими руками и серебряным знаком на запястье. Но встал.

Лиара положила ладонь ему на плечо.

— Никто не тронет моих детей.

Арман Тарр наконец выдохнул.

— После произошедшего необходима закрытая проверка.

— Нет.

— Лиара Вейл, вы не понимаете…

— Я всё поняла.

Она повернулась так, чтобы видеть одновременно совет, Каэля и подходящих стражей.

Внутри было холодно до странной ясности. Каждая деталь выделялась остро: трещина на чаше, белые пальцы Селесты, сжавшие ткань платья, резкая складка у рта Эвелины, неподвижная рука Каэля рядом с пергаментом об отречении.

Подпись высохла.

Имена на серебре горели.

Правда пришла слишком поздно, чтобы что-то исправить, но достаточно рано, чтобы не дать им спрятать детей в очередной закон.

— Вы хотели свидетелей, — сказала Лиара. — Вы их получили. Весь совет видел, как родовая чаша признала Дарена и Мири. Весь совет слышал, что имя нельзя отнять подписью. Любая попытка забрать детей сейчас будет выглядеть не как проверка, а как страх.

Слово ударило точно.

Несколько лордов переглянулись.

Страх для драконьего рода был хуже вины. Вину можно было прикрыть долгом. Страх — только новой жестокостью.

Каэль поднял голову.

— Стража, назад.

Оба стража остановились.

Эвелина медленно повернулась к сыну.

— Каэль.

— Я сказал: назад.

На этот раз в его голосе был архидракон. Не сын. Не муж. Не мужчина, который пять минут назад поставил подпись там, где не имел права даже держать перо.

Власть вернулась к нему резко, как удар северного ветра.

Стражи отступили.

Лиара не поблагодарила.

Дарен тоже не поблагодарил. Он только ещё сильнее сжал кулаки.

Мири подняла лицо к матери.

— Я плохо сделала?

Лиара опустилась перед ней на колени прямо на холодный пол главного зала. Платье легло тёмными складками вокруг неё, и где-то сбоку Эвелина едва заметно поморщилась, будто даже это показалось ей нарушением приличий.

Лиара взяла лицо дочери в ладони.

— Нет, птичка. Ты сказала правду так, как взрослые не смогли.

— Чаша сломалась.

— Иногда старые вещи ломаются, когда в них слишком долго прятали ложь.

Мири моргнула.

— Папа рассердится?

Лиара почувствовала, как Каэль стоит совсем рядом. Слышит каждое слово. Наверное, впервые за этот день действительно слышит.

— Если рассердится, — сказала она, глядя дочери в глаза, — то пусть сердится на себя.

— Лиара, — тихо произнёс Каэль.

Она поднялась.

Медленно, с достоинством. Если слабость пыталась подобраться к коленям, она не дала ей пройти дальше.

— Что?

Он смотрел на неё уже иначе.

Не холодно. Не равнодушно. Но Лиара не собиралась принимать потрясение за раскаяние.

— Я должен разобраться.

Она усмехнулась одними губами.

— Должен был до подписи.

Он будто проглотил ответ.

Селеста шагнула к нему.

— Каэль, сейчас не время спорить. Совет прав: то, что произошло, требует осторожности. Девочка могла пробудить не только родовой знак, но и старые силы, о которых мы ничего не знаем.

Мири спряталась за Лиару.

Вот теперь Лиара улыбнулась по-настоящему.

Недобро.

— Как быстро вы перешли от “чужая ветвь” к “старые силы”.

Селеста не дрогнула.

— Я думаю о безопасности рода.

— А я о безопасности детей. Разница заметна.

Арман Тарр поднял руку, будто желая вернуть заседанию прежний порядок.

— До выяснения обстоятельств Дарен и Мири не могут покинуть владения Риорданов.

— Мы и так не покидаем владения, — сказала Лиара. — Нас уже сослали в северное крыло. Или ваш акт действителен только в той части, где унижает, но не в той, где обязывает вас отпустить нас из этого зала?

Тарр посмотрел на Каэля.

Каэль всё ещё не сводил глаз с Лиары.

— Северное крыло непригодно.

— Тогда странно, что ты выбрал его для своих детей.

Он побледнел.

Не сильно. Но Лиара увидела.

Эта маленькая перемена не принесла ей радости. Только усталость. Как будто где-то внутри неё стояла комната с закрытой дверью, за которой ещё плакала прежняя женщина, а новая не позволяла себе даже повернуть голову на этот звук.

Каэль сказал глухо:

— Я распорядился подготовить комнаты.

— Подготовить? — Лиара оглядела зал. — Прекрасно. Значит, всё было решено заранее.

Молчание стало ответом.

Дарен вдруг поднял руку и потёр запястье, где светился серебряный знак. Лиара сразу повернулась к нему.

— Дар?

— Оно тянет, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Будто кто-то зовёт. Не отсюда.

Каэль сделал шаг.

— Покажи.

Мальчик отступил к матери.

Каэль остановился так резко, словно перед ним выросла стена.

Лиара не стала смягчать этот миг. Пусть запомнит. Пусть увидит не только подпись, но и её последствия. Доверие ребёнка не исчезало торжественно, с громом и молниями. Оно просто отступало на один шаг и уже не позволяло подойти.

— Мы уходим, — сказала она.

Эвелина резко произнесла:

— Никто не покинет зал, пока совет не примет новое решение.

Лиара повернулась к герцогине.

— Вы уже приняли одно. Довольно.

— Вы всё ещё говорите в доме моего рода.

— Нет, герцогиня. Я говорю в доме, где родовая чаша только что назвала моих детей Риорданами. Вы можете спорить со мной. С чашей — попробуйте.

На несколько мгновений они смотрели друг на друга.

Эвелина не моргала. Лиара тоже.

И вдруг Лиара поняла: герцогиня не удивлена так, как должна была бы. Она испугана. Не за род. Не за Каэля. Не за детей. За то, что произошло слишком рано.

Значит, она знала больше.

Намного больше.

Но сейчас Лиара не могла вытянуть из неё правду. Сейчас у неё были двое детей, один расколотый зал и слишком много врагов вокруг.

Каэль поднял половину чаши с именами.

Сделал это осторожно, почти бережно. Серебро не погасло в его ладонях. Наоборот, буквы вспыхнули ярче, будто древняя вещь заставляла его смотреть.

— Карету к северному крылу, — приказал он. — Сейчас.

Тарр нахмурился.

— Мой лорд, совет…

— Совет уже сказал достаточно.

Селеста посмотрела на него резко, но тут же спрятала выражение лица.

Лиара заметила.

И запомнила.

Каэль подошёл ближе. Не к детям. К Лиаре. На расстояние, которое раньше было привычным, а теперь показалось ей недопустимо малым.

— Я поеду с вами.

— Нет.

— Лиара…

— Ты сегодня подписал бумагу, в которой мои дети названы чужими. После этого ты не поедешь с ними в одной карете, не будешь делать вид, что охраняешь нас, и не станешь изображать отца перед теми, кому только что позволил пережить это.

Он смотрел на неё тяжело.

— Я не знал, что чаша…

— Знал достаточно, чтобы отказать мне в проверке.

Ответить ему было нечем.

Дарен поднял лицо.

— Мы поедем без него, мама?

Лиара взяла сына за руку.

— Да.

Мири протянула руку к брату. Дарен сразу сжал её пальцы, слишком крепко, но девочка не пожаловалась.

Каэль увидел это.

И снова ничего не сказал.

Лиара пошла к выходу.

На этот раз двери главного зала открывались перед ней иначе. Она входила сюда женой, которую собирались унизить. Уходила женщиной, за спиной которой раскололась родовая чаша.

Лорды расступались.

Не из уважения.

Пока нет.

Из страха перед тем, что не смогли объяснить.

Когда Лиара проходила мимо Селесты, та тихо сказала:

— Северное крыло меняет людей.

Лиара остановилась.

— Как удачно. Мне как раз надо перестать быть той, которую вы знали.

Селеста улыбнулась.

Но в этой улыбке больше не было прежнего спокойствия.

— Не все, кто туда попадал, возвращались.

— Значит, вам лучше молиться, чтобы я вернулась.

Лиара не стала ждать ответа.

Она вышла из зала, держа детей за руки.

За дверями коридор показался слишком длинным. Каменные стены тянулись в обе стороны, как холодное горло дворца. Здесь не было лордов, но были слуги. Те самые, что утром не смотрели ей в глаза, когда складывали вещи. Те самые, что годами приседали перед ней в поклоне и называли госпожой.

Теперь они стояли вдоль стен.

Кто-то с любопытством. Кто-то со страхом. Кто-то с жалостью.

Жалость оказалась самой оскорбительной.

Лиара расправила плечи.

— Мама, — шепнула Мири, — они тоже слышали?

— Во дворце стены быстрее людей, птичка.

— А что они теперь будут говорить?

Дарен ответил раньше неё:

— Что мы не чужие.

Он сказал это упрямо, но голос у него дрогнул на последнем слове.

Лиара остановилась у высокого окна. За стеклом метался серый снег, хотя утром небо было чистым. Север всегда чувствовал тревогу Риорданов. Или, может, Риорданы веками присваивали себе даже погоду, чтобы казаться могущественнее.

Она присела перед сыном.

— Дарен.

Он не хотел смотреть ей в глаза.

— Я не плачу.

— Я вижу.

— Я вообще не собирался.

— Я знаю.

— Он подписал, — выдохнул мальчик. — Даже когда я попросил. Я ведь попросил нормально, да?

Лиара почувствовала, как слова застряли в горле.

Можно было сказать: “он ошибся”. Но это прозвучало бы как оправдание.

Можно было сказать: “он любит вас”. Но после сегодняшнего дети не обязаны были верить в любовь, которая ставит подпись под отречением.

Правда была жестче. Но дети чувствовали ложь быстрее взрослых.

— Ты попросил так, как мог попросить только сын, — сказала Лиара. — А он ответил так, как не должен был отвечать отец.

Дарен сжал губы.

— Я больше не буду его просить.

Лиара не стала спорить.

Некоторые клятвы, произнесённые ребёнком в коридоре после предательства, нельзя было развеять ласковым словом. Их можно было только пережить рядом.

Мири вдруг потянула её за рукав.

— А если чаша злая на меня?

— Нет.

— Она сломалась из-за меня.

— Она сломалась из-за тех, кто заставил её молчать.

— Но я слышала голос.

Лиара замерла.

В коридоре за их спинами шаги стражи звучали гулко, но далеко. Всё равно она понизила голос.

— Что он сказал ещё?

Мири нахмурилась. У детей это выражение было похоже на Каэля — сосредоточенное, слишком серьёзное, с крошечной складкой между бровями. Лиара почти возненавидела себя за то, что заметила.

— Не всё помню. Там было много шёпота. Как когда в зале все говорят, а ты слышишь только один голос.

— Мужской? Женский?

— Не знаю. Старый.

Дарен фыркнул.

— Голос не может быть старым.

— Может, — обиделась Мири. — Этот был.

— И что он сказал?

Девочка обхватила себя руками.

— Что нас уже ждали.

Лиара поднялась так резко, что у неё потемнело перед глазами. Она не показала.

— Кто ждал?

Мири покачала головой.

— Не знаю.

Из-за поворота вышел Каэль.

Один.

Без Селесты, без совета, без матери. В руке он держал свёрнутый плащ Дарена, тот самый, который утром мальчик забыл в своих комнатах. Серая ткань с серебряной застёжкой в форме маленького крыла казалась сейчас нелепой — слишком домашней для дня, когда дом перестал быть домом.

Лиара выпрямилась.

Дарен увидел плащ и сразу отвернулся.

Каэль остановился в нескольких шагах.

— Он оставил это.

— Передайте слуге.

— Я хотел сам.

— Поздно вспоминать, что у детей мёрзнут плечи.

Его лицо напряглось, но он не ответил резкостью.

Хорошо. Значит, способен учиться хотя бы молчанию.

Мири смотрела на него испуганно и с той мучительной надеждой, которую Лиара не могла запретить. Для ребёнка отец не исчезал за одну подпись. Он продолжал быть тем, кто когда-то поднимал на руки, сажал на подоконник, рассказывал, как драконы видят звёзды сквозь метель.

Каэль опустился на одно колено перед дочерью.

Лиара сразу шагнула ближе, но не остановила. Пока.

— Мири, — сказал он тихо. — Прости, что ты испугалась.

Не “прости, что я отрёкся”.

Не “прости, что позволил назвать тебя чужой”.

Лиара почти закрыла глаза от досады. Даже сейчас он пытался обойти бездну по краю, будто можно извиниться за ветер, не упомянув бурю.

Мири молчала.

Каэль протянул руку с плащом Дарена, но смотрел на дочь.

— Я разберусь с тем, что произошло.

Дарен резко повернулся.

— С чем? С тем, что мы твои?

Каэль перевёл взгляд на сына.

— Дарен…

— Не называй меня так.

Лиара почувствовала, как Каэль внутренне отшатнулся. Снаружи он почти не изменился, но она слишком хорошо знала его лицо. Века родового воспитания учили его не показывать удара. Дети этому воспитанию не подчинялись.

— Я не хотел, чтобы…

— Хотел. Ты же сам подписал.

— Я должен был защитить род от возможной угрозы.

Дарен шагнул к нему.

— А нас от кого должен был защитить?

Тишина.

Лиара смотрела на Каэля и впервые не помогала ему найти ответ.

Пусть сам.

Пусть поймёт, как трудно оправдываться перед тем, кого ты должен был беречь.

Каэль медленно поднялся.

— Я не могу отменить всё одним словом.

— А отречься смог одним росчерком, — сказала Лиара.

Он посмотрел на неё.

В его глазах теперь было нечто большее, чем потрясение. Там появилось осознание, но ещё не раскаяние. Раскаяние требует не только понять, что ты натворил, но и принять, что пострадавшие не обязаны облегчать тебе путь обратно.

— Северное крыло будет очищено от лишней стражи, — сказал он. — Останутся только те, кого выберешь ты.

— Я выберу никого.

— Это небезопасно.

— Для кого?

Он не ответил сразу.

Лиара усмехнулась.

— Вот видишь. Даже сейчас ты не знаешь, за кого боишься больше — за нас или за свой род.

— За детей.

— Тогда не стой между ними и выходом.

Каэль опустил взгляд.

Не в знак покорности. Нет. Мужчины вроде него не учились этому за один день. Но он отступил на шаг.

Дарен сам взял свой плащ из его рук.

Не поблагодарил.

На мгновение пальцы Каэля почти коснулись руки сына, но Дарен успел отдёрнуть её раньше.

Лиара отвернулась первой.

И повела детей дальше.

Карета ждала у северного выхода, не у парадного. Конечно. Парадные двери были для невест, послов и победителей. Изгнанных провожали боковыми коридорами, мимо узких окон и старых лестниц, где даже факелы горели тусклее.

У крыльца стояли два сундука. Два. За семь лет брака, за рождение двоих детей, за вечера, завтраки, праздники, за каждую комнату, где её смех когда-то оставался на стенах, ей позволили забрать два сундука.

Лиара посмотрела на них и вдруг рассмеялась.

Коротко.

Безрадостно.

Старший кучер, Гарт, опустил глаза.

— Госпожа…

— Уже нет.

Он покраснел.

— Для меня — да.

Лиара посмотрела на него внимательнее.

Гарт служил во дворце дольше, чем она жила в нём. Он никогда не вмешивался в дела господ, не говорил лишнего и умел становиться частью каменной стены, когда рядом проходили лорды. Сейчас он стоял перед ней с поводьями в руках, и в его взгляде было не жалость.

Стыд.

— Кто приказал вывести только два сундука? — спросила Лиара.

Гарт сглотнул.

— Канцелярия совета.

— Не архидракон?

— Нет, госпожа.

Это было важно.

Не потому, что оправдывало Каэля. Ничто уже не оправдывало. Но потому, что показывало: совет действовал заранее и тщательно. Её не просто выгоняли. Её лишали привычной опоры, мелочей, памяти, всего, что могло напомнить ей, что она не появилась на свет женой Риордана и не обязана исчезнуть без этого имени.

— Понятно, — сказала она.

Дарен оглядел сундуки.

— Там мои книги?

— Часть.

— А деревянный дракон?

Лиара не ответила.

Мири шмыгнула носом.

— А моя синяя лента?

Лиара сжала пальцы.

Смешно. После расколотой чаши, отречения, совета и изгнания её едва не сломал вопрос о синей ленте.

— Мы найдём другую, птичка.

— Но ту папа привёз.

Дарен резко сказал:

— Значит, не надо.

Мири заплакала.

— Она не виновата, что он плохой!

— Он не плохой, — зло ответил Дарен. — Он просто нас отдал.

Лиара присела между ними прямо на заснеженной каменной площадке.

— Посмотрите на меня оба.

Дарен отвернулся.

— Дар.

Он всё-таки посмотрел.

— Вы можете злиться. Можете плакать. Можете скучать по своим вещам, комнатам, старым дням, даже по тем людям, которые сегодня сделали вам больно. Всё это можно. Но нельзя срывать друг на друге то, что сделали взрослые.

Дарен моргнул часто-часто.

— Я не хотел на Мири.

— Я знаю.

Мири всхлипнула:

— А я не хочу другую ленту.

— Тогда мы вернём твою.

Дарен нахмурился.

— Как?

Лиара вытерла слёзы с лица дочери большим пальцем.

— Не знаю пока. Но я больше не собираюсь просить разрешения на то, что принадлежит вам.

Гарт отвёл взгляд, но Лиара увидела, как у него дрогнули усы.

В этот момент из боковой двери вышла женщина с небольшой связкой ключей на поясе. Старая, сухая, в тёмном платье без украшений, с прямой спиной и глазами цвета выцветшего янтаря. Лиара знала её. Агата. Ключница старого крыла дворца, которую редко видели в главных коридорах. Слуги побаивались её, дети — нет. Мири однажды сказала, что у Агаты руки как веточки, но голос как камень.

Агата остановилась перед Лиарой и поклонилась.

Не низко, как бывшей госпоже.

Правильно.

Как женщине, которую признают.

— Северное крыло открыто, — сказала она.

Лиара поднялась.

— Вас прислали?

— Нет.

— Тогда почему вы здесь?

Агата посмотрела на Дарена и Мири. На их серебряные знаки. Потом на Лиару.

— Потому что двери не любят ждать тех, кому давно пора войти.

Странная фраза.

Гарт резко поднял голову, будто услышал то, чего не должен был.

— Вы знаете, что произошло в зале? — спросила Лиара.

— В этом дворце даже крысы уже знают, госпожа.

— Не называйте меня так.

— Как пожелаете, госпожа.

Лиара почти улыбнулась.

Почти.

— Что такое северное крыло, Агата?

Ключница помолчала.

За их спинами шумел снег. С крыльца были видны башни дворца — острые, тёмные, красивые, будто им никогда не приходилось слышать детский плач.

— Место, куда род отправляет тех, о ком не хочет говорить, — ответила Агата.

Мири прижалась к Лиаре.

— Нас тоже?

Лиара ждала, что Агата смягчит ответ.

Та не смягчила.

— Да, маленькая госпожа.

Дарен вскинул подбородок.

— Мы не маленькие господа. Нас отрекли.

Агата посмотрела на него так спокойно, что мальчик сбился.

— Отречение, написанное трусом, не всегда сильнее имени, написанного раньше него.

Лиара резко повернулась к ней.

— Что значит раньше?

Агата уже шагнула к карете.

— По дороге лучше не задавать вопросы, на которые стены могут ответить вместо людей.

Она открыла дверцу.

Лиара посмотрела на дворец.

В одном из верхних окон стоял Каэль.

Далеко. Неподвижно. Чёрная фигура на фоне огня.

Рядом с ним появилась бело-золотая тень Селесты.

Лиара увидела, как Селеста что-то сказала. Каэль не повернулся к ней. Продолжал смотреть вниз.

Раньше это могло бы что-то значить.

Теперь Лиара посадила детей в карету и села сама.

Дверца закрылась.

Когда колёса тронулись, Мири прижалась к её боку.

— Мы уезжаем навсегда?

Лиара обняла её.

— Мы уезжаем туда, где сможем дышать.

Дарен сел напротив, слишком прямо. Плащ лежал у него на коленях. Он не надел его, хотя в карете было холодно.

— Я не хочу жить в месте, куда всех отправляют забытыми.

Агата, устроившаяся у окна напротив, сухо сказала:

— Тогда не живите как забытые.

Мальчик нахмурился.

— А как?

— Как те, кто пришёл забрать своё.

Лиара посмотрела на ключницу.

— Вы слишком много знаете для женщины, которую никто не прислал.

— Меня много лет никто никуда не присылает. Это одно из немногих преимуществ старости.

— А второе?

— Люди перестают замечать, что ты слушаешь.

Карета выехала из внутреннего двора и повернула к северной дороге. Дворец остался позади не сразу. Он долго тянулся за ними башнями, стенами, мостами, чёрными окнами. Казалось, сама гора держала его когтями и не желала отпускать тех, кого только что изгнала.

Северное крыло старого имения находилось не в основном дворцовом кольце. Туда вела отдельная дорога через сосновый парк, мимо замёрзших фонтанов, пустых беседок и статуй драконов, наполовину скрытых снегом. Чем дальше они ехали, тем тише становился мир. Не спокойнее — именно тише. Так бывает в местах, где слишком долго не звучал смех.

Мири задремала, уткнувшись в Лиару. Дарен продолжал смотреть в окно.

Его запястье под рукавом иногда вспыхивало серебром.

Каждый раз мальчик прятал руку глубже.

Лиара замечала, но не давила вопросами. Сегодня детям и так пришлось быть слишком взрослыми.

— Почему его называли Лазаретом? — спросила она у Агаты.

Ключница не сразу ответила.

— Потому что Риорданы любят красивые слова для некрасивых поступков.

Лиара напряглась.

— Это не настоящее назначение крыла?