Развод с драконом. Лазарет для его отречённых близнецов

Алекс Скай

Развод с драконом. Лазарет для его отречённых близнецов

Глава 1. Подпись под отречением

Разводы во дворце Риорданов не совершались тихо.

Их превращали в представление.

Лиара Вейл поняла это в ту секунду, когда двери главного зала распахнулись перед ней не мягко, как прежде, а широко, властно, безжалостно — будто её не приглашали войти, а выставляли на площадь перед толпой.

По обе стороны длинного зала стояли драконьи лорды. Серебряные застёжки на их плащах поблёскивали в свете высоких огненных чаш, родовые перстни лежали на пальцах тяжело, словно каждый из этих мужчин и женщин заранее держал в руке камень для приговора. Они не шумели. Не перешёптывались. Не отворачивались.

Они смотрели.

На неё.

На её простое тёмное платье, выбранное не для торжества, а для дороги.

На две маленькие ладони, вцепившиеся в её пальцы.

На Дарена, который упрямо поднял подбородок, хотя ему было всего шесть.

На Мири, спрятавшуюся ближе к материнскому боку, но всё равно смотревшую вперёд своими огромными серыми глазами — слишком серьёзными для ребёнка, который ещё вчера просил рассказать сказку о драконе, полюбившем звезду.

Лиара не опустила головы.

Если они хотели увидеть, как она сломается, им придётся ждать долго.

В конце зала, на возвышении под гербом Риорданов, стоял Каэль.

Её муж.

Ещё муж.

Архидракон Севера, владыка ледяных перевалов, наследник рода, который никогда не просил дважды и никогда не признавал ошибок вслух.

Сегодня он был в парадном чёрном камзоле с серебряной вышивкой у ворота. Его тёмные волосы были собраны лентой у затылка, лицо казалось выточенным из зимнего камня, а глаза… Лиара заставила себя не искать в них того, что когда-то принимала за любовь.

Потому что там не было любви.

Там была усталость.

Холод.

И решение, принятое без неё.

Рядом с ним стояла леди Селеста Аверин.

Не слишком близко. Не вызывающе. Всего на полшага позади и справа — ровно там, где невеста ещё не имела права стоять, но уже позволяла всем догадаться, что скоро это право получит. Её платье цвета белого золота мягко спадало к полу, рука покоилась на резном подлокотнике кресла совета, губы были сомкнуты в спокойной улыбке.

Слишком спокойной.

Лиара посмотрела на неё только один раз.

Этого хватило.

Селеста не торжествовала открыто. Она была умнее. Женщины вроде неё не бросают победные взгляды через зал. Они улыбаются так, будто всё происходящее — естественный порядок мира.

Будто жену можно заменить.

Будто детей можно вычеркнуть.

Будто сердце, если его разбить в присутствии свидетелей, будет стыдиться громкого звука.

— Лиара Вейл, — произнёс старший советник Арман Тарр.

Он стоял у стола из чёрного дуба. На столе лежал пергамент с родовой печатью. Рядом — перо. Одно перо. Одно решение. Одна линия, после которой жизнь делилась на до и после.

Лиара остановилась на середине зала.

— Пока ещё Риордан, лорд Тарр.

Несколько голов повернулось к ней. Кто-то недовольно поджал губы.

Арман Тарр не изменился в лице.

— Совет рода признаёт, что брачный союз между архидраконом Каэлем Риорданом и Лиарой Вейл-Риордан исчерпал себя и не служит интересам рода.

Дарен резко сжал её пальцы.

Лиара не позволила себе вздрогнуть.

— Интересам рода, — повторила она негромко. — Как удобно. Когда женщину берут в этот дворец, её называют благословением. Когда от неё хотят избавиться, она вдруг перестаёт служить интересам.

В зале прошёл едва слышный шорох.

Каэль не двинулся.

Даже не нахмурился.

И это оказалось хуже любого крика.

Раньше он спорил с ней. Раньше мог сдержанно, почти лениво сказать: “Лиара, не начинай войну из-за каждого слова”. Раньше подходил ближе, если она слишком долго молчала, и спрашивал только глазами, что случилось.

Теперь он стоял так, будто между ними никогда не было ночей у северных окон, его ладони на её талии, её смеха в его волосах, двух детских голосов, впервые назвавших его отцом.

— Мама, — прошептала Мири.

Лиара склонилась к ней, не сводя взгляда с совета.

— Я здесь.

— Они сердятся?

— Нет, птичка. Они просто забыли, что у них есть совесть.

— Лиара, — голос Каэля впервые прорезал воздух.

Низкий. Ровный. Привычный до боли.

Она подняла взгляд.

— Да, мой лорд?

Он чуть заметно дёрнул челюстью. Это был единственный знак, что обращение задело.

— Не превращай это в сцену.

Лиара почти улыбнулась.

Почти.

— Какая странная просьба от мужчины, который собрал весь совет, чтобы объявить мне развод перед детьми.

Дарен повернул голову к отцу.

— Это правда? — спросил он.

Вопрос прозвучал не по-детски громко.

Кто-то из лордов отвёл взгляд. Не от стыда, конечно. Драконьи лорды редко испытывали стыд, если рядом находилось достаточно красивых слов, чтобы назвать его долгом.

Каэль посмотрел на сына.

Сына.

Лиара видела, как на миг в его глазах что-то дрогнуло. Не раскаяние. Нет. До раскаяния ему ещё нужно было дойти через собственную гордыню, чужую ложь и тот пустой коридор, где женщина, которую он оставил одну, перестанет ждать.

Но дрогнуло.

— Дарен, — сказал он, — сейчас говорят взрослые.

Мальчик побледнел, но не отступил.

— Я тоже здесь стою.

Лиара почувствовала, как внутри неё что-то одновременно разбилось и окрепло.

— Да, — сказала она тихо. — Стоишь.

Мири второй рукой ухватилась за складку её платья.

Арман Тарр сухо кашлянул.

— Совет просит детей покинуть зал до завершения процедуры.

— Нет, — ответила Лиара.

— Это не просьба.

— Тогда вам стоило научиться отдавать приказы там, где у вас есть власть.

Глаза Тарра сузились.

— Вы забываете своё положение.

— Нет. Сегодня вы все очень постарались, чтобы я его запомнила.

Селеста едва заметно наклонила голову. Свет коснулся её светлых волос, собранных в безупречную причёску. Она выглядела как женщина, которая уже примерила не только место рядом с Каэлем, но и каждую тень в этом зале.

— Лиара, — произнесла она мягко. — Никто не хочет причинить детям лишние переживания.

Лиара повернулась к ней.

Медленно.

— Леди Аверин, когда чужая женщина стоит рядом с моим мужем в день моего развода, ей лучше молчать о переживаниях моих детей.

Воздух в зале будто стал плотнее.

Селеста не покраснела. Даже не смутилась. Только её улыбка стала на крупицу тоньше.

— Я понимаю вашу обиду.

— Нет. Вы понимаете только удобство.

Каэль сделал шаг вперёд.

— Довольно.

Одно слово.

Когда-то оно могло остановить спорящих вассалов, разогнать стражу, заставить закрыться двери, прекратить любой шум во дворце. Но не сегодня.

Лиара посмотрела на него так, как не смотрела никогда за семь лет брака.

Без просьбы.

Без надежды.

Без привычки искать в нём защиту.

— Довольно было тогда, когда за моей спиной готовили этот пергамент. Довольно было тогда, когда совет решил, что моих детей можно обсуждать без меня. Довольно было тогда, когда ты позволил ей стоять здесь.

Она не указала на Селесту. Ей не требовалось.

— Это решение принято не из-за Селесты, — сказал Каэль.

— Конечно. Мужчины вроде тебя никогда не бросают жён из-за другой женщины. Они бросают их из-за долга, рода, порядка, пророчеств, печатей, древних обычаев и ещё сотни прекрасных слов, которые не пахнут предательством, пока их не произнесут вслух.

Он молчал.

И это молчание разозлило её сильнее оправданий.

Арман Тарр поднял пергамент.

— Совет признаёт за Лиарой Вейл право покинуть дворец с личными вещами, переданными ей до брака, и сохранить малое содержание сроком на один год.

— Как щедро, — сказала Лиара.

— Также совет постановляет, что дети, известные как Дарен и Мири, рождённые в браке с архидраконом Каэлем Риорданом…

Лиара вдруг перестала слышать зал.

Не потому, что стало тихо.

Наоборот. Где-то потрескивали огненные чаши. За окнами протяжно выл северный ветер. Один из советников переложил трость из правой руки в левую. Селеста вдохнула — почти неслышно, но Лиара почему-то уловила это.

Она поняла.

До того, как Тарр закончил фразу.

Поняла по тому, как Каэль отвёл взгляд от детей.

По тому, как Дарену никто не предложил стул.

По тому, как Мири так и не назвали “леди”.

По тому, что на столе лежал не один пергамент, а два.

— …не признаются прямыми наследниками рода Риорданов, — договорил Тарр. — До проведения дополнительных решений совета они считаются чужой ветвью без права на родовое имя, печать, защиту старшей крови и место в линии наследования.

Мири не поняла всех слов.

Дарен понял достаточно.

— Мама? — его голос стал тоньше. — Что значит чужой?

Лиара не смогла сразу ответить.

Её сердце ударило так сильно, что на миг зал качнулся. Но она не позволила себе пошатнуться. Не здесь. Не перед ними. Не перед женщиной, которая улыбалась всё так же спокойно.

— Это значит, — сказала она, глядя на Каэля, — что твой отец сегодня решил быть трусом.

Совет взорвался голосами.

— Недопустимо!

— Оскорбление архидракона!

— Она вышла за пределы дозволенного!

— Уведите детей!

Каэль поднял руку.

Шум оборвался.

Он смотрел на Лиару. Теперь в его глазах был гнев.

Хорошо.

Гнев был живее равнодушия.

— Не заставляй меня применять власть, Лиара.

— А ты не заставляй меня объяснять нашим детям, почему их отец спрятался за совет.

Он сошёл с возвышения.

Каждый его шаг отдавался под сводами зала. Каэль всегда двигался так, будто пространство само должно уступать ему дорогу. Сила дракона не нуждалась в демонстрации — она была в осанке, во взгляде, в тишине, которая возникала там, где он появлялся.

Когда-то Лиара чувствовала себя защищённой рядом с этой силой.

Сегодня она впервые поняла, каково стоять перед ней без защиты.

Каэль остановился в нескольких шагах.

— Дарен и Мири будут обеспечены.

— Они не вещи, чтобы их обеспечивать.

— Им не угрожает опасность.

— Ты только что позволил назвать их чужими в доме, где они родились.

Его лицо напряглось.

— Есть сомнения.

— У кого?

— У совета.

— Нет. У совета есть выгода. Сомнения проверяют. Выгоду прикрывают словами.

Тарр резко произнёс:

— Леди Вейл…

— Я требую испытания крови.

В зале снова стало тихо.

Только на этот раз тишина была другой.

Не осуждающей.

Испуганной.

Даже Селеста перестала улыбаться на долю мгновения.

Лиара почувствовала это, как чувствуют сквозняк в закрытой комнате.

Попала.

— По какому праву? — спросил Тарр.

— По праву матери детей, рождённых в законном браке с главой рода.

— Испытание крови не проводится по требованию женщины, чей союз расторгнут.

— Он ещё не расторгнут. Подписи нет.

Она повернулась к Каэлю.

— Верно?

Он не ответил сразу.

И в этом промедлении было всё, чего она боялась.

Он знал.

Знал, что пока не поставил подпись, она имеет право требовать проверки.

Знал, что испытание расставит всё по местам.

Знал — и всё равно стоял между ней и правдой.

— Каэль, — сказала Лиара тише. — Посмотри на них.

Он не хотел.

Она видела это по его лицу.

Но Дарен смотрел на него прямо. Упрямо. С отчаянной надеждой ребёнка, который ещё верит: взрослый может ошибиться, но не может предать окончательно.

Мири выглянула из-за материнского платья.

— Папа, — прошептала она.

Это слово ударило сильнее пощёчины.

Каэль закрыл глаза.

На один вдох.

Когда открыл, он снова был архидраконом.

— Совет рассмотрел все сведения.

Лиара отступила на полшага, будто он всё-таки ударил.

Дарен выдернул свою руку из её пальцев.

— Какие сведения? — спросил он.

Никто не ответил.

— Я спросил, какие сведения? — повторил мальчик громче.

Арман Тарр нахмурился.

— Ребёнку не положено вмешиваться.

— А вам положено врать?

Лиара быстро положила руку сыну на плечо.

— Дарен.

Он дрожал. Не от страха — от ярости, слишком большой для маленького тела.

Каэль смотрел на него так, будто видел впервые.

— Ты не должен так говорить со старшими.

— А ты не должен так говорить с мамой.

В зале кто-то резко втянул воздух.

Лиара почувствовала, как её глаза защипало. Она запретила себе плакать ещё утром, когда служанка принесла ей не парадное платье, а дорожный сундук. Запретила, когда Мири спросила, почему их любимые книги сложили в ящик. Запретила, когда Дарен слишком старательно помогал сестре застегнуть плащ.

Слёзы будут потом.

Когда дети уснут.

Когда стены перестанут иметь уши.

Когда она сможет позволить себе быть не камнем, а женщиной, у которой в один день отняли дом, имя и веру в мужчину, которого она любила.

Но не сейчас.

— Я требую испытания, — повторила она. — Здесь. При всех. Если мои дети чужая ветвь, родовая чаша молчит. Если они кровь Риорданов, она ответит.

Эвелина Риордан, мать Каэля, поднялась со своего места.

Лиара почти забыла о ней.

Почти.

Герцогиня была женщиной без возраста — тонкая, прямая, с белыми волосами, уложенными так строго, будто ни одна прядь за всю жизнь не посмела ослушаться. Она носила тёмно-синий цвет вдов Риорданов, хотя овдовела много лет назад и давно превратила траур не в скорбь, а в оружие.

— Испытание крови, — произнесла Эвелина, — не игрушка для оскорблённой жены.

— А отречение от детей, значит, игрушка для скучающего совета?

Глаза герцогини стали холодными.

— Следите за языком.

— Следила семь лет. Посмотрите, куда это меня привело.

Уголок губ Селесты дрогнул.

Не улыбка.

Раздражение.

Эвелина перевела взгляд на сына.

— Каэль.

Одно имя.

Один приказ, спрятанный в материнской интонации.

Лиара увидела, как напряглись плечи Каэля.

И вдруг поняла: он не просто верил совету. Не просто позволил другим говорить. Он оказался в клетке, которую сам помог выстроить. Из долга, гордости, привычки быть безупречным сыном рода.

Но клетка не оправдывала того, кто запер в ней ещё и собственных детей.

— Подпиши, — сказала Эвелина.

Мири всхлипнула.

Каэль взял перо.

Лиара не закричала.

Даже когда его пальцы коснулись серебряного стержня.

Даже когда он подошёл к столу.

Даже когда Арман Тарр развернул перед ним первый пергамент — тот, где расторгался их брак.

Она смотрела на его руку и вспоминала совершенно не то, что следовало.

Как эта рука когда-то осторожно держала Дарена, когда мальчик впервые поднял голову.

Как эти пальцы заплетали Мири ленту в волосы, неуклюже, смешно, с неприкрытым раздражением на ленту и такой нежностью во взгляде, что Лиара тогда отвернулась, чтобы он не заметил её улыбку.

Как эта ладонь лежала на её животе, когда дети ещё не родились, а Каэль говорил глухо, почти испуганно:

“Они будут сильными. Я чувствую.”

Он чувствовал.

Он знал.

И всё равно сейчас подписывал.

Перо скользнуло по пергаменту.

Каэль Риордан.

Ровная, уверенная подпись.

Семь лет — в несколько чёрных линий.

Лиара услышала, как Дарен выдохнул сквозь зубы.

Мири прижалась к ней крепче.

— Первый акт завершён, — объявил Тарр.

Первый.

Лиара подняла глаза.

Каэль не смотрел на неё.

Тарр положил перед ним второй пергамент.

Вот он.

Настоящий удар.

Не развод.

Не изгнание.

Не другая женщина у возвышения.

Второй пергамент был тоньше первого, но тяжелее любого камня в этом зале.

Акт об отречении.

— Каэль, — сказала Лиара.

Он замер.

Не повернулся.

— Ты можешь ненавидеть меня, если тебе так проще. Можешь считать наш брак ошибкой. Можешь верить своей матери, совету, Селесте, кому угодно. Но это твои дети.

Тишина стала такой глубокой, что голос Лиары разошёлся по залу почти шёпотом.

— Твои.

Он стоял спиной.

— Подумай не о роде. Не о власти. Не о том, что скажут эти люди. Один раз в жизни подумай как отец.

Селеста медленно опустила ресницы.

Эвелина не шевельнулась.

Арман Тарр прижал ладонь к краю пергамента, словно боялся, что тот исчезнет.

Каэль повернулся.

Лиара не узнала его лицо.

Нет, черты были те же. Прямой нос, резкая линия скул, тёмные глаза, в которых когда-то отражались северные грозы. Но выражение… Будто он уже отрезал часть себя и теперь стоял, истекая пустотой, не позволяя никому заметить.

— Я думаю о будущем, — сказал он.

Лиара кивнула.

Медленно.

— Нет. Ты думаешь о том, как оно будет выглядеть на бумаге.

Дарен шагнул вперёд.

— Не подписывай.

Каэль посмотрел на сына.

— Дарен…

— Не подписывай! — голос мальчика сорвался. — Я буду слушаться. Я не буду спорить с учителем меча. Я больше не полезу на южную башню. Я… я скажу Мири, чтобы она не брала твою печать со стола. Только не подписывай, что мы чужие.

Лиара закрыла глаза.

Мири заплакала беззвучно. Просто слёзы покатились по её щекам, а губы дрожали, будто она боялась издать звук и сделать всё ещё хуже.

Каэль побледнел.

На миг Лиара подумала: вот сейчас.

Сейчас он бросит перо.

Сейчас разорвёт этот проклятый пергамент.

Сейчас скажет совету убираться, Селесте — выйти, матери — молчать, а детям…

Детям — что они его.

Но Эвелина произнесла:

— Слабость одного дня разрушит вековой род.

И Каэль подписал.

Не сразу.

Не легко.

Но подписал.

Перо оставило вторую подпись.

Каэль Риордан.

Под актом, где Дарен и Мири переставали быть его наследниками.

Под актом, где их имена отделяли от рода.

Под актом, где слово “чужая” было выведено сухой рукой писца так аккуратно, словно речь шла не о детях, а о лишней строке в счёте.

Дарен больше не говорил.

Он просто смотрел на отца.

И в этом взгляде детство треснуло первым.

Лиара почувствовала, как внутри поднимается ярость — не горячая, не слепая, а холодная, ясная, такая сильная, что от неё стало легче дышать.

Она отпустила руки детей и шагнула к столу.

Стражи у стены напряглись.

Каэль повернулся к ней.

— Лиара.

— Не бойся. Я не стану умолять.

Она взяла второй пергамент.

Тарр резко протянул руку.

— Вы не имеете права…

— Уже не имею? Или ещё не успели придумать, как назвать это законом?

Она посмотрела на строки.

Там было всё: “сомнительное происхождение”, “в интересах рода”, “до дальнейшего решения”, “чужая ветвь”.

Ни одного слова “дети”.

Ни одного слова “сын”.

Ни одного слова “дочь”.

Они действительно умели убивать без оружия.

Лиара положила пергамент обратно.

— Я не признаю этот акт.

Тарр холодно ответил:

— Ваше признание не требуется.

— Моё нет. А родовой чаши?

Он застыл.

Лиара повернулась к возвышению.

У подножия герба стояла чаша Риорданов — широкая, тёмно-серебряная, на трёх драконьих лапах. Её не использовали на праздниках. Она не украшала пиры. К ней не подпускали гостей. Чаша принадлежала не живым, а крови рода, как говорили в детских легендах.

Лиара никогда не касалась её.

Даже в первый день брака, когда Каэль подвёл её к чаше, она остановилась за шаг.

“Она признаёт только рождённых в крови Риорданов”, — сказал он тогда.

И улыбнулся.

Редко. Почти незаметно.

Но ей.

Только ей.

— Поставьте чашу перед детьми, — сказала Лиара.

Тарр сжал губы.

— Нет.

— Почему?

— Испытание не назначено.

— Потому что вы знаете результат.

Эвелина ударила тростью о пол.

— Довольно.

Лиара резко повернулась к ней.

— Нет, герцогиня. Довольно будет тогда, когда вы назовёте моих детей чужими перед чашей, которая знает правду.

— Вы забылись.

— Я сегодня многое потеряла. Страх перед вами — первым.

На лице Эвелины не дрогнул ни один мускул, но её пальцы крепче сжали набалдашник трости.

Селеста выступила вперёд.

— Возможно, леди Вейл стоит дать время успокоиться. День был тяжёлым.

— Не называйте меня леди Вейл так, будто уже примерили мою фамилию на своих губах, — сказала Лиара. — Она вам не идёт.

В зале кто-то подавился смешком и тут же умолк.

Селеста наконец посмотрела на неё по-настоящему.

Без мягкости.

Без улыбки.

С холодной оценкой женщины, которая поняла, что соперница не собирается уходить красиво.

— Вы унижаете себя, Лиара.

— Нет. Я запоминаю лица.

Каэль вдруг оказался рядом.

Так близко, что Лиара уловила знакомый запах морозного ветра и тёмного дерева. На мгновение прошлое ударило в неё слишком резко. Захотелось отступить. Не от него — от себя прежней, той, что ещё утром могла бы поверить, будто под этим холодом осталось что-то живое.

— Забери детей и уходи, — сказал он тихо. — Я распоряжусь, чтобы вам дали охрану до северного крыла.

Северное крыло.

Не дом.

Не покои.

Не гостевой двор.

Северное крыло старого имения, о котором слуги говорили шёпотом и никогда при детях.

Лиара усмехнулась.

— Как милосердно. Сначала вычеркнуть, потом проводить до двери.

— Не вынуждай меня спорить при них.

— Ты уже сделал хуже, чем спор.

Он посмотрел на детей.

Мири тут же спряталась за Лиару.

Дарен не спрятался. Он стоял прямо, но его губы стали белыми.

— Дарен, — Каэль сделал шаг к нему.

Мальчик отступил.

Всего на один шаг.

Но этот шаг ударил по залу сильнее любого крика.

Каэль остановился.

Лиара увидела в его глазах то, что ждала раньше: боль.

Поздно.

— Я пойду, — сказала она. — Но не потому, что вы имеете право меня изгнать. А потому, что мои дети не должны дышать этим воздухом дольше необходимого.

Она взяла Мири за руку, потом протянула ладонь Дарену.

Сын медлил.

Его взгляд оставался прикован к чаше Риорданов.

— Дарен, — тихо позвала Лиара.

— Она бы ответила, — сказал он.

— Я знаю.

— Почему они не дают?

Лиара сглотнула.

— Потому что иногда взрослые боятся правды сильнее детей.

Мири вдруг высвободила пальцы.

— Я не боюсь, — сказала она.

Лиара повернулась.

— Мири?

Девочка смотрела не на мать.

На чашу.

Её серые глаза казались темнее обычного. В них отражались огненные чаши на стенах, герб дракона, лица лордов — и что-то ещё, слишком древнее для шестилетнего ребёнка.

— Мири, стой, — резко сказал Каэль.

В его голосе впервые прозвучал страх.

Настоящий.

Девочка не послушалась.

Она пошла к возвышению маленькими шагами. Её тёмные кудри выбились из ленты, плечи дрожали, но она не остановилась. Никто не двинулся ей наперерез. Может, потому что все были слишком потрясены. А может, потому что где-то глубоко каждый в этом зале знал: если ребёнок, которого только что назвали чужим, идёт к родовой чаше, остановить его — значит признаться.

Лиара сделала шаг за ней, но Дарен схватил её за руку.

— Мама, пусть.

— Дарен…

— Пусть.

Мири подошла к чаше.

Она была почти выше неё.

Селеста резко произнесла:

— Уберите ребёнка.

Никто не шевельнулся.

Каэль смотрел на дочь так, будто видел перед собой край пропасти.

— Мири, не трогай.

Девочка повернула к нему лицо.

— А если я чужая, ей всё равно.

В зале стало мёртво тихо.

Лиара перестала дышать.

Мири подняла маленькую ладонь.

Эвелина шагнула вперёд.

— Нет!

Поздно.

Пальцы Мири коснулись края родовой чаши.

Сначала не произошло ничего.

Один удар сердца.

Второй.

Селеста выдохнула почти с облегчением.

И тогда чаша запела.

Не звуком.

Дрожью.

Серебро под детской ладонью вспыхнуло изнутри, будто в глубине древнего металла проснулась северная молния. По залу прокатилась волна силы — не горячая, не обжигающая, а властная, древняя, от которой лорды невольно склонили головы, хотя никто не приказывал им склоняться.

Дарен вскрикнул.

Не от страха.

На его запястье проступил тонкий серебряный знак — драконье крыло, свернувшееся вокруг маленькой звезды.

У Мири такой же знак вспыхнул у ключицы, прямо над воротом платья.

Лиара прикрыла рот ладонью.

Каэль сделал шаг к дочери.