
Полная версия:
Развод с альфой. Волчья тройня, о которой ты не должен знать
Селена провела ладонью по её волосам.
— Иногда так бывает.
Мирон смотрел на повозку, потом на её лицо. Ему было всего пять, но он умел замечать то, что взрослые пытались спрятать. Слишком многое видел за свои короткие годы.
— Они тебя обидели? — спросил он.
Селена присела перед ними, несмотря на мокрый снег и усталость, которая тянула плечи вниз.
— Они сделали то, что давно собирались сделать.
Сава нахмурился.
— Мы теперь уедем?
— Нет.
Ответ вырвался быстрее, чем она успела подумать. Трое детей посмотрели на неё одновременно, и Селена поняла, что сказала правду, которую ещё не успела решить. Нет. Она не будет снова бежать в первую же ночь. Не позволит Совету гнать их всё дальше, пока у детей не останется ни дома, ни имени, ни права смотреть на небо без страха.
— Мы останемся здесь, — сказала она уже спокойнее. — Пока я не решу, как будет безопаснее.
— А он? — спросил Мирон.
Селена замерла.
— Кто?
Мирон опустил глаза. Носком сапога провёл линию по снегу.
— Тот, кто говорил с тобой в каменном доме.
Сава повернулся к брату.
— Ты опять слышал?
— Не специально, — буркнул Мирон. — Оно само.
Селена медленно выпрямилась. Холод от мокрого подола больше не чувствовался. Весь мир сузился до лица старшего сына, слишком серьёзного для его возраста.
— Что ты слышал, Мирон?
Он пожал плечами, но пальцы вцепились в край свитера.
— Голос. Громкий. Он сказал, что ты должна уйти до третьей ночи. А потом… — мальчик запнулся и посмотрел на брата с сестрой, будто искал поддержки. — Потом он сказал твоё имя так, будто сердился, но не хотел.
Селена закрыла глаза на одно мгновение.
Кайр.
Связь не исчезла.
Развод должен был оборвать брачную метку, стереть её из рода, закрыть для неё дороги памяти. Но вместо этого что-то сдвинулось в детях. Или проснулось. Или почувствовало пустое место там, где ложь Совета больше не могла держать прежнюю форму.
Нира потянула Селену за рукав.
— Мама.
— Что, маленькая?
Девочка подняла на неё глаза. Серые, как зимнее утро. Глаза Кайра, только мягче. Живее. Страшнее для любой тайны.
— Когда ты была там, у меня тут стучало, — Нира приложила ладонь к груди. — Не как когда страшно. А как когда кто-то зовёт домой.
Селена не нашла ответа.
Сава вдруг втянул носом воздух и повернулся к лесу.
— Там кто-то был.
— Где?
— Далеко. А теперь нет.
Мирон шагнул ближе к матери.
— Он придёт?
Селена хотела сказать «нет». Очень хотела. Это было бы просто. Тепло. По-матерински. Но дети Морранов слишком рано научились отличать утешение от правды.
Она взяла их за руки.
— Если придёт, сначала встретит меня.
Сава вскинул подбородок.
— И меня.
— Нет, — сказала Селена мягко, но твёрдо. — Ты будешь слушать меня.
Он надулся, но спорить не стал.
Они вошли в дом, и привычное тепло встретило Селену так неожиданно, что ей захотелось сесть прямо на пороге. На столе стояла недорезанная буханка, рядом лежали три деревянные ложки, Нирина лиса занимала почётное место у лампы. Всё было маленьким, тесным, несовершенным — и настоящим. Не как главный дом Морранов, где каждый камень помнил власть. Здесь каждая царапина на столе помнила детский смех.
Селена помогла детям снять верхнюю одежду, проверила окна, засовы, заднюю дверь. Мирон молча ходил за ней. Сава пытался делать вид, что совсем не волнуется, поэтому дважды уронил полено у печи. Нира забралась на лавку с ногами и не выпускала лису.
— Мам, — спросила она, когда Селена наконец остановилась у окна, — а альфа плохой?
Вопрос был маленький. Детский. И оттого невыносимый.
Селена посмотрела в тёмное стекло. За ним отражалось её лицо — бледное, усталое, с глазами женщины, которая сегодня потеряла имя, но не имела права потерять себя.
— Альфа опасный, — сказала она. — Этого пока достаточно знать.
— Но он звал, — упрямо прошептала Нира.
Мирон сел рядом с сестрой.
— Не её. Нас.
Селена резко повернулась.
— Что?
Мирон побледнел, будто сам испугался сказанного. Сава перестал возиться у печи. Нира прижала деревянную лису к груди.
Снаружи ветер ударил в ставни, и в тот же миг под дверью, прямо на внутренней стороне порога, проступила тонкая серебряная линия. Она ползла по дереву медленно, уверенно, складываясь в знак, который Селена видела сегодня на плаще Кайра и на закрытой родовой книге Совета.
Знак Морранов.
Тот самый, которому неоткуда было взяться в доме без герба.
Нира тихо всхлипнула и прижалась к Селене.
— Мама, — спросила она почти шёпотом, — почему этот альфа зовёт мою кровь?
Глава 2. Тройня, которой нет в книгах
Селена не сразу ответила дочери.
В такие мгновения ложь казалась самым мягким покрывалом на свете. Можно было присесть рядом, прижать Ниру к себе, сказать, что ей показалось, что это просто страх после долгого дня, что ветер за ставнями умеет петь чужими голосами, а серебряная линия на пороге — лишь старое дерево вспомнило о прежних хозяевах. Можно было произнести любую из этих удобных неправд и хотя бы на одну ночь вернуть детям ощущение обычного дома.
Но дети уже смотрели на порог.
Мирон стоял у стола, сжимая край своего растянутого свитера так крепко, будто держался за него, чтобы не подойти ближе к знаку. Сава застыл у печи, забыв про полено в руках. Нира прижималась к Селене, но не прятала лица. Её серые глаза были широко раскрыты, и в них отражалась тонкая серебряная вязь на дереве.
Знак Морранов продолжал проступать.
Он не горел и не шипел, не ломал половицы, не распахивал двери. В этом и было самое страшное. Он появлялся спокойно, уверенно, по праву, будто всегда принадлежал этому дому, этому порогу, этой тишине. Линии складывались в волчью голову над северной звездой — древний знак рода Кайра. Тот самый, что Селена сегодня видела на плаще бывшего мужа, на родовой книге Совета, на серебряной пластине, где размыкали их брачную связь.
Только здесь его быть не должно было.
Этот дом стоял за пределом внутреннего круга. Он не значился в реестрах Морранов, не имел герба, не принимал родовую защиту. Селена сама покупала здесь каждый гвоздь, сама меняла засовы, сама ставила малые пограничные метки, чтобы сбить чужой след. По всем законам Северной стаи это место было пустой точкой на краю владений.
Но кровь не читала реестров.
Кровь помнила.
— Мама, — Нира потянула её за рукав сильнее. — Он нас заберёт?
Селена опустилась перед дочерью на колени. Пол холодил даже через ткань платья, но этот холод помогал не сорваться, не броситься к двери, не начать стирать знак голыми руками до крови. Она взяла Ниру за плечи и заставила себя говорить спокойно.
— Никто вас не заберёт.
— Но он зовёт, — упрямо сказала Нира. — Не словами. Вот тут.
Она снова приложила ладонь к груди.
Сава шагнул ближе.
— Я тоже слышал. Не как Мирон. Не голос. Просто… будто за домом появилась дорога туда, куда нам нельзя.
Мирон резко поднял голову.
— Я говорил, надо было уходить.
— Мирон, — тихо сказала Селена.
— Надо было, — повторил он уже тише, но упрямо. — Ты сказала, мы останемся. А дом теперь сам им показывает, что мы здесь.
Селена посмотрела на старшего сына. В свои пять лет Мирон слишком часто говорил так, будто старался быть взрослым вместо неё. Не мудрым, нет. В его словах не было зрелости, которую иногда неправдоподобно приписывают детям. Там был страх ребёнка, который привык слушать шаги раньше, чем взрослые дойдут до двери. Он сердился, потому что боялся. И потому что не мог защитить мать так, как хотел.
Она протянула руку, но Мирон отступил на полшага.
Это ударило больнее, чем Селена ожидала.
— Я не знала, что связь проснётся после суда, — сказала она честно. — Думала, разрыв метки сделает нас незаметнее.
— А сделал наоборот? — спросил Сава.
Селена посмотрела на порог.
Серебряная линия остановилась. Знак был полным. Красивым. Чужим. Непрошеным.
— Возможно.
Нира всхлипнула.
— Значит, мы плохие? Потому что нас нет в книгах?
Селена резко повернулась к ней.
— Нет.
Слово вышло слишком жёстким, и Нира вздрогнула. Селена тут же смягчила голос, взяла её холодные пальцы в свои.
— Нет, маленькая. Вы не плохие. Книги могут молчать, если их заставили. Книги могут врать, если к ним пустили трусливые руки. Но то, что вас нет в родовых записях, не делает вас неправильными.
— Тогда почему нас спрятали? — спросил Мирон.
В комнате стало тесно от этого вопроса.
Селена знала, что однажды он прозвучит. Дети росли. Они замечали больше, чем ей хотелось. Видели, что к ним не приходят гости, что у них нет соседских игр, что их имена нельзя кричать в лесу, что на окна ставят двойные засовы, а дорогу к дому после каждого снегопада она заметает не только метлой, но и пограничной вязью. Мирон давно понимал: их жизнь отличается от обычной. Сава злился на запреты. Нира пока пыталась превращать страх в сказку, но и она всё чаще задавала вопросы, от которых у Селены немели руки.
Сегодня отступать было поздно.
Не всю правду. Но достаточно, чтобы они не решили, будто виноваты сами.
— Потому что есть люди, которым важнее власть, чем дети, — сказала она. — Они боятся всего, что не могут записать, приказать и поставить под свой знак. А вы родились не тогда, когда им было удобно.
Сава нахмурился.
— Мы родились неправильно?
— Вы родились вовремя, — Селена погладила его по щеке. — Просто не для них.
Мирон посмотрел на порог.
— А для него?
Имя Кайра не прозвучало, но Селена услышала его между словами так ясно, будто бывший муж стоял за дверью.
Она поднялась, подошла к полке у стены и достала серую ткань, плотную, тяжёлую, сотканную без узора. Когда-то Селена закрывала ею окна в самые лунные ночи, чтобы детские глаза, внезапно ставшие слишком светлыми, не отразились в стекле. Теперь она опустилась к порогу и накрыла знак.
Серебряные линии всё равно просвечивали сквозь ткань.
— Он не знает о вас, — сказала она.
Нира замерла.
— Совсем?
Селена медленно выдохнула.
— Совсем.
— А если узнает, обрадуется? — спросила она совсем тихо.
На этот раз Селена не смогла ответить сразу.
Потому что этот вопрос был не о Кайре. Он был о маленькой девочке, которая впервые почувствовала зов отца и уже успела придумать, что где-то есть сильный большой волк, который, возможно, должен был прийти, поднять её на руки и сказать, что искал всю жизнь. Нира не знала зала Совета. Не видела, как Кайр стоял напротив Селены и называл их брак пустой клятвой. Не слышала, как он требовал уйти до третьей ночи.
И, может быть, имела право не знать этого хотя бы сегодня.
— Я не знаю, — сказала Селена. — Но пока он не знает, мы должны быть осторожны.
Мирон обнял себя руками.
— Я не хочу к нему.
— Тебя никто не заставит.
— А если он альфа? — Сава поднял подбородок, и в этом жесте вдруг мелькнул Кайр так явственно, что Селена почувствовала, как защемило под рёбрами. — Альфам все подчиняются.
— Не все, — ответила она.
Сава упрямо посмотрел на неё.
— Ты подчинялась?
Вопрос был детский, прямой, без злости, и именно поэтому пробил глубже любой насмешки Совета.
Селена хотела сказать «нет». Хотела дать детям образ матери, которая всегда была сильной, всегда знала, как поступить, всегда держала дверь закрытой перед опасностью. Но они жили не в сказке у огня. Они жили в доме, где каждая доска помнила её страх.
— Иногда, — призналась она. — А потом поняла, что послушание не всегда означает верность. Иногда это просто удобная цепь.
Мирон тихо спросил:
— А мы будем с цепью?
Селена притянула его к себе. На этот раз он не отступил.
— Нет.
Он уткнулся лбом ей в плечо и наконец перестал держаться взрослым. Просто стоял, маленький, напряжённый, тёплый, и дышал так неровно, будто долго бежал. Сава подошёл сам, прижался сбоку, всё ещё сердитый, но уже не спорящий. Нира обняла их всех, насколько хватило рук, и деревянная лиса больно ткнулась Селене в бок.
Несколько мгновений они стояли молча.
Дом поскрипывал под ветром. За стеной темнел лес. Под серой тканью на пороге чужой знак светился слабее, но не исчезал.
Селена понимала: ночь будет долгой.
Она уложила детей позже обычного, но никто из них не заснул сразу. Мирон лёг ближе к двери, хотя Селена велела ему выбрать место у стены. Сава повернулся лицом к окну и сделал вид, что просто смотрит на снег, но ладонь его всё время сжимала край одеяла. Нира перебралась к середине лежанки, между братьями, и крепко держала деревянную лису за лапу.
— Мама, — позвала она, когда Селена уже убирала со стола.
— Да?
— А можно завтра не молчать весь день?
Селена остановилась.
В их доме были правила. Не кричать у открытого окна. Не выбегать за старый плетень. Не называть полных имён, если в лесу хрустнула ветка. Не отвечать незнакомому голосу. Не спорить с матерью, когда она говорит «внутрь». Дети принимали эти правила, как принимают зиму: она неприятная, но от неё никуда не денешься.
И всё же Нира впервые попросила не о сладости, не о лишней сказке, не о новой ленте для своей лисы.
Она попросила право говорить.
— Завтра будем говорить, — пообещала Селена. — Но в доме. И тихо, если ветер с севера.
— А если с юга?
— Тогда чуть громче.
Сава фыркнул в одеяло. Нира улыбнулась, но ненадолго.
Мирон не улыбнулся совсем.
— Он сейчас думает о нас? — спросил он.
Селена подошла к лежанке.
— Кто?
— Тот альфа.
— Ты слышишь его?
Мирон помолчал, будто прислушиваясь не ушами, а всем телом.
— Нет. Только… как будто далеко кто-то ходит и не знает, зачем встал.
Селена села рядом.
Это было новое.
Мирон никогда не слышал людей так далеко. Его дар проявлялся обрывками: намерение открыть дверь, желание соврать, злость перед ударом по столу, тревога за стеной. Он не читал мысли, не узнавал тайны, не мог рассказать, о чём человек думает слово в слово. Скорее чувствовал направление чужой воли, как другие чувствуют запах дыма или приближение грозы.
Если он ощущал Кайра из главного дома Морранов, значит, разорванная брачная метка действительно стала мостом не для Селены, а для детей.
Для его детей.
— Не тянись к этому чувству, — сказала она. — Если оно придёт само, скажешь мне. Но сам не ищи.
— Я не ищу.
Он сказал это слишком быстро.
Селена убрала волосы с его лба.
— Мирон.
Мальчик насупился.
— Я хотел понять, злой он или нет.
— И что понял?
Он долго молчал. Сава даже перевернулся, чтобы посмотреть на брата. Нира перестала гладить деревянную лису.
— Он злой, — наконец сказал Мирон. — Но не как те, кто хотел, чтобы ты ушла. У них злость… наружу. Как собаки за забором. А у него внутри всё ходит кругами.
Селена закрыла глаза.
Не надо, Мирон. Не жалей его. Не ищи в нём хорошее раньше, чем он сам вспомнит, как им быть.
— Спи, — сказала она.
— Я не хочу, чтобы он был наш, — вдруг произнёс Сава.
Селена посмотрела на среднего сына. Он лежал с упрямо сжатыми губами, а глаза блестели слишком ярко.
— Почему?
— Потому что тогда получается, он нас потерял.
Нира шмыгнула носом.
— Может, он не знал.
— А должен был! — Сава сел, одеяло сползло на колени. — Если он такой главный, он должен всё знать. Он же альфа.
Мирон тихо сказал:
— Альфы тоже не слышат, если им закрывают уши.
— Кто закрывает? — Сава резко повернулся к нему.
Мирон пожал плечами, но глаза его стали испуганными.
— Не знаю. Там… в каменном доме. Я слышал не слова. Просто кто-то хотел, чтобы он не спрашивал.
Селена почувствовала, как холод снова поднялся от пола.
Совет.
Тарвен.
Веста.
Или все сразу.
Она не стала расспрашивать дальше. Нельзя было превращать детский дар в орудие. Нельзя было заставлять Мирона слушать тьму взрослых людей, чтобы матери стало легче строить догадки. Он был ребёнком. Ему полагалось спорить из-за корки хлеба, прятать под подушкой шишки, сердиться на младшую сестру, когда та забирает его деревянного волка.
Не чувствовать чужие намерения через половину стаи.
— Достаточно на сегодня, — сказала Селена мягко, но так, чтобы они услышали в голосе границу. — Все трое спать.
— А ты? — спросила Нира.
— Проверю дом и тоже лягу.
— У порога?
Селена улыбнулась краешком губ.
— Если понадобится.
— Я могу с тобой, — предложил Сава.
— Ты можешь спать.
Он хотел возразить, но зевнул так широко, что сам рассердился на своё тело. Нира тихонько хихикнула, и напряжение в комнате чуть ослабло. Селена укрыла их плотнее, погладила каждого по голове, дождалась, пока дыхание станет ровнее. Мирон уснул последним. Даже во сне он хмурился.
Когда в доме наконец стало тихо, Селена вернулась к порогу.
Серебряный знак под тканью потускнел, но не исчез. Она подняла серую полосу и провела пальцами рядом, не касаясь линий. Дерево было холодным. Не зимним холодом, а родовым — сухим, древним, будто порог на мгновение стал частью главного дома Морранов.
— Нет, — прошептала Селена. — Это мой дом.
Знак не ответил.
Она усмехнулась без радости. До чего дошла: спорит с деревом, потому что с живыми спорить опаснее.
Селена взяла из-под лавки узкую дощечку с границей, ту самую, которой сбивала след у дороги. Положила её поперёк порога. Дощечка была простой, почти детской на вид, но линии на ней вырезал человек, знавший старые тропы до того, как Совет решил, будто все границы принадлежат только ему. Селена не знала его имени. В первый год бегства она купила дощечку на дальнем торге у молчаливого старика, который посмотрел на её живот, потом на запястье с брачной меткой и сказал лишь: «Иногда дом надо научить молчать».
Дощечка легла на знак Морранов.
Серебряные линии дрогнули.
Селена задержала дыхание.
На миг показалось, что узор отступит. Но знак не погас. Он просто стал тоньше, глубже ушёл в древесину, будто не хотел больше светиться для глаз, но и уходить не собирался. Дом принял его. Не подчинился, но запомнил.
Значит, дело было не только в Кайре.
Дом признал кровь детей.
Селена медленно опустилась на ступеньку. Руки вдруг ослабли. День, который она держала на плечах, навалился весь сразу: зал Совета, голос Тарвена, холод Кайра, улыбка Весты, повозка в снегу, вопрос Ниры. Она позволила себе закрыть лицо ладонями лишь на несколько вдохов. Не больше. Матери нельзя было рассыпаться надолго, если в соседней комнате спали трое детей, которых не существовало в книгах.
Ночь прошла обрывками.
Селена то засыпала сидя у порога, то просыпалась от каждого вздоха дома. Под утро ветер стих. Снег перестал стучать по ставням, и тишина стала почти мирной. Она поднялась до рассвета, растопила печь, вымыла лицо ледяной водой из кувшина и долго смотрела на себя в маленькое потемневшее зеркало.
Селена Вейр.
Не Морран.
Не жена альфы.
Мать троих детей, которых искал не тот, кто должен был, а тот, кто хотел стереть их раньше, чем они научились писать свои имена.
Она заплела волосы туго, без украшений, надела простое тёмное платье, поверх — старую жилетку с потайным карманом для дорожного знака. Потом проверила половицы у стены: под третьей доской лежали завернутые в ткань детские вещи первого года, три маленькие ленточки без родовых узоров, несколько серебряных монет, старая карта внешнего круга и тонкая пластинка из белого дерева.
На пластинке не было имён.
Селена сама так решила.
Если её найдут, если дом вскроют, если дети успеют убежать, никто не должен получить их полные имена из спрятанной записи. Но на обратной стороне пластинки она вырезала три маленькие отметины: круг для Мирона, острый лист для Савы, звёздочку для Ниры. Не доказательство для Совета. Память для себя.
Она спрятала всё обратно и задвинула доску.
— Ты опять тайник проверяешь? — спросил Сава за спиной.
Селена выпрямилась.
Он стоял босиком на половике, сонный, взъерошенный, с отпечатком складки на щеке. Вчерашняя храбрость ещё не вернулась к нему полностью, но он уже пытался выглядеть так, будто ночь ничего не изменила.
— Проверяю, не завелись ли там мыши, — сказала Селена.
Сава прищурился.
— У нас нет мышей. Нира с ними разговаривает и просит уходить.
— Вот поэтому и нет.
Он подумал и кивнул, приняв объяснение как вполне разумное.
За ним вышла Нира, волоча за собой одеяло. Потом Мирон. День начался почти обычно: Сава спорил, что может сам нарезать хлеб, Нира искала свою лису, которую держала под мышкой и никак не могла заметить, Мирон молча поставил на стол четыре чашки и пятую, как всегда, убрал обратно на полку.
Селена заметила это движение.
— Почему ты достал пять?
Мирон замер.
— Не знаю.
— Мирон.
Он медленно поставил лишнюю чашку на полку.
— Просто показалось, что кто-то должен сидеть с нами.
Сава тут же нахмурился.
— Не надо.
— Я же не сказал, что хочу, — буркнул Мирон.
Нира посмотрела на пустое место за столом.
— А если он любит хлеб?
— Нира, — Сава возмущённо повернулся к ней. — Он маму выгнал.
— Он не знал про нас.
— Всё равно выгнал.
Селена поставила на стол тёплый хлеб, кусок сыра и миску с печёными яблоками, которые сохранились с осени в холодном ящике под окном. Обычная еда. Обычное утро. Если не смотреть на порог, где под серой тканью прятался знак чужого рода.
— Мы не будем за завтраком решать, какой он, — сказала она. — Ни хороший, ни плохой. Сейчас важнее понять, что происходит с вами.
Сава оживился.
— Мы превращаемся?
— Нет.
— А когда?
— Сава.
— Я просто спрашиваю.
— Ты спрашиваешь это каждое утро.
— Потому что однажды ты скажешь «сегодня».
Нира прыснула.
Мирон не засмеялся. Он смотрел на мать серьёзно.
— Ты хочешь проверить наши дары?
— Не проверить, — поправила Селена. — Понять.
— Это одно и то же.
— Нет. Проверяют тех, кому не доверяют. А понять пытаются тех, кого любят.
Он опустил глаза, и уши его покраснели.
После завтрака Селена велела детям одеться тепло. Они не выходили далеко. Только во двор, где старый плетень отделял дом от леса, а за сараем начиналась узкая тропа к ручью. Снег лежал ровно, мягко, утренний свет делал его почти голубым. Небо было низким, но ясным. После вчерашнего ветра каждая ветка казалась вымытой до тёмного блеска.
Дом выглядел мирно.
Слишком мирно для места, которое ночью позвала кровь альфы.
Селена сначала проверила следы. У ворот — только её вчерашние, детские у крыльца и глубокие вмятины от повозки. Вдоль плетня звериные цепочки: заяц, лиса, мелкая лесная птица. Чужих сапог не было. Волчьих следов тоже.
Сава, однако, уже стоял у дальнего угла двора и хмурился.
— Там граница стала другой.
Селена подошла к нему.
— Где?
Он показал не в лес, а на снег между старой яблоней и покосившимся столбом.
— Вот тут была наша. А теперь она как будто отодвинулась туда.
Он махнул рукой к деревьям.
Селена присела рядом. Для обычного глаза ничего не изменилось. Плетень на месте, снег ровный, столб стоит, яблоня тянет голые ветви к небу. Но Сава не видел границы. Он чувствовал её телом: подошвами, кожей, дыханием. С самого раннего детства он знал, где заканчивается безопасное место. Селена сначала думала, что это обычная осторожность, потом поняла: её средний сын ощущает линии стаи так, как другие слышат ручей подо льдом.
— Покажи, — сказала она.
Сава вытянулруку, сделал шаг, другой. Потом остановился так резко, будто упёрся в невидимую стену.
— Здесь новая.
— Больно?
— Нет. Щекотно. Только не смешно.
Нира подошла ближе, но Селена удержала её за плечо.
— Не переходи.
— Я не хочу, — Нира смотрела на снег перед Савой. — Там серые нитки.
Селена повернулась к дочери.
— Какие нитки?
Нира нахмурилась, пытаясь объяснить.
— Ну… как когда ты шьёшь, только не в руках. Они висят на воздухе. Одна идёт от дома. Одна от Савы. Одна от Мирона. Моя тоже есть. А твоя… — она замолчала.
— Что моя?
Нира подошла к матери, подняла её левую руку и отодвинула рукав. Место, где вчера темнела брачная метка, было бледным, почти чистым. Но девочка провела пальцем над кожей, не касаясь.
— Твоя порвалась.
Селена почувствовала, как Сава замер.
Мирон вышел на крыльцо, хотя минуту назад был в доме.
— А наши? — спросил он.
Нира посмотрела на него и вдруг отвела глаза.

