Развод с альфой. Лекарня для его проклятых волчат

— Если сумеет, — добавила я.

Тавр хмыкнул.

На этот раз почти с одобрением.

Мы вошли в архив вместе.

Дом пропустил меня легко. При моём шаге вдоль стен загорелись тонкие серебряные линии, открывая длинное помещение с низкими сводами. Полки уходили в глубину, теряясь в полумраке. На них стояли тяжёлые книги в тёмных переплётах, свитки в резных ячейках, деревянные коробки с родовыми знаками и плоские каменные таблички, исписанные тонкими чертами.

Я ожидала увидеть хаос заброшенного места.

Но архив был чист.

Не по-человечески чист — без следов недавней уборки, без запаха ткани или чьих-то рук. Он просто ждал. Слишком долго и слишком терпеливо.

В центре зала стоял круглый стол, а на нём — раскрытая книга.

Этого я боялась больше всего.

Книга не была покрыта пылью.

Она ждала открытой.

— Лунор сам открыл её, — прошептал Эль.

Райнард медленно подошёл к столу.

Я хотела остановить его снова, но Мирана вдруг сказала:

— Пусть смотрит.

Голос у неё был тонкий. Не слабый — натянутый.

Райнард опустил взгляд на страницу.

Я встала рядом.

Письмена были чужие, угловатые, с острыми хвостами и лунными петлями. Я не знала этот язык, но стоило посмотреть внимательнее, как буквы дрогнули и сложились в понятные слова.

“Северное крыло. Три звезды под печатью молчания. Хранить до решения крови.”

Крови.

Не Совета.

Не альфы.

Крови.

Ниже шли три строки.

Первая была почти стёрта, будто кто-то пытался выскоблить имя, но дом не позволил стереть его до конца.

“Мирана, дочь Элиары Морр, рождённая под второй зимней луной. Статус: скрыта от главной ветви.”

Райнард вцепился пальцами в край стола.

Дерево тихо хрустнуло.

— Элиара, — сказал он почти беззвучно.

Мирана стояла у порога, не двигаясь.

— Это была моя мать?

Он поднял голову.

Между ними повисло такое молчание, что я боялась даже дышать.

— Мою сестру звали Элиара, — сказал Райнард. — Мне сказали, что её ребёнок не выжил.

Мирана смотрела на него слишком взрослыми глазами.

— Мне сказали, что мой род меня не примет.

Он открыл рот — и не нашёл слов.

Я не спасла его от этого молчания. Некоторые удары должны доходить до адресата без смягчения.

Вторая строка засветилась сама.

“Тавр, сын северной ветви Морр, принесённый к очагу без права имени. Статус: удержан до проверки силы.”

Тавр шагнул назад.

— Не читайте.

Я тут же закрыла страницу ладонью.

Райнард резко посмотрел на меня.

— Лира…

— Он сказал “не читайте”.

— Мне нужно знать.

— А ему нужно, чтобы хоть кто-то наконец остановился, когда он просит.

Тавр смотрел на мою руку так, будто не верил, что одна ладонь может закрыть от альфы родовую книгу.

— Но это касается его происхождения, — сказал Райнард, сдерживаясь из последних сил.

— И он имеет право услышать это не так: стоя в холодном архиве, при мужчине, которого боится.

Райнард отступил.

Тяжело.

Но отступил.

Тавр отвернулся, будто ему срочно понадобилось рассмотреть полку. Только плечи у него дрогнули один раз.

Эль шепнул:

— А про меня?

Мирана сжала его руку.

— Не надо.

— Я хочу знать, — сказал он.

Так тихо, что даже дом, кажется, притих.

Я убрала ладонь со страницы.

Третья строка проступила не сразу. Сначала появился знак: маленькая звезда внутри полумесяца. Такой же, как на его запястье.

“Эльран, последняя искра лунной крови. Статус: не выводить из северного крыла до закрытия круга.”

Эльран.

Малыш вздрогнул, будто услышал чужое имя и одновременно своё настоящее.

— Меня так зовут?

Мирана опустилась перед ним на колени.

— Эль…

— Почему ты не говорила?

— Потому что когда называли полное имя, тебе становилось страшно.

Он посмотрел на своё запястье.

Серебряный знак начал светиться ярче, но не красиво. Жёстко. Линии будто стягивались вокруг тонкой руки, собираясь в плотный круг. Эль побледнел.

— Не надо, — прошептал он. — Не надо имя.

Я бросилась к нему, но Тавр оказался быстрее. Он обнял младшего с такой яростью, словно собирался драться со всем миром сразу.

— Не смотрите! — крикнул он на Райнарда. — Не смотрите на него!

Райнард стоял как каменный.

И только его глаза выдавали: он видит. Видит серебряный круг. Видит, как ребёнок пугается собственного имени. Видит то, чего не видел годы.

— Это не родовая метка, — сказал он.

Голос стал низким и опасным.

— А что? — спросила я.

Он подошёл ближе, но остановился, когда Эль сильнее вжался в Тавра.

— Ошейник.

Мирана резко втянула воздух.

Слово ударило по архиву, и где-то на полках зашептались страницы.

Серебряный ошейник.

Не украшение. Не знак принадлежности. Не просто печать.

То, что надевают не для защиты.

— У детей? — спросила я тихо.

Райнард смотрел на Эля, но отвечал мне:

— В старых законах такие круги ставили на тех, чью силу боялись или хотели подчинить дому. Они не должны были применяться к детям. Никогда.

— Но применились.

— Я этого не знал.

— Я уже слышала.

Он резко повернулся ко мне.

— Думаешь, мне легко это произносить?

— А им легко было с этим жить?

Райнард замолчал.

Правильно.

Пусть молчит.

Не потому что я хотела его унизить. А потому что дети слишком долго жили рядом с чужими объяснениями. “Так надо”. “Так решил дом”. “Так безопаснее”. “Так велел альфа”. Слова, которые взрослые произносили, чтобы не смотреть в детские глаза.

— Что делают эти ошейники? — спросила я.

Мирана ответила раньше Райнарда:

— Не дают уходить.

Тавр добавил:

— Не дают обращаться.

Эль прошептал:

— Не дают говорить.

Я посмотрела на него.

— Что именно говорить?

Он затряс головой.

Серебряные линии на его запястье вспыхнули резче.

Мирана прижала его руку к себе.

— Не спрашивайте так.

— Прости.

Я сказала это сразу. Без гордости. Без оправдания.

Эль посмотрел на меня из-под спутанных светлых волос.

— Вы не знали.

— Это не отменяет того, что я испугала тебя.

Мирана снова посмотрела на меня странно. Как тогда, в комнате, когда я сказала, что еду не надо заслуживать. Будто простые вещи были для неё чем-то невозможным.

Райнард тоже смотрел.

Мне это не понравилось.

Не потому, что его взгляд был холодным. Холод как раз начал трескаться. Хуже было другое: в нём появлялось понимание. А понимание от такого мужчины опасно. Оно может притвориться близостью, к которой Лира внутри меня слишком долго тянулась.

Я отвернулась к книге.

— Как их освободить?

— Лира, — сказал Райнард, — такие печати нельзя трогать вслепую.

— Я не спрашивала, как их трогать. Я спросила, как их освободить.

— Этим должен заняться Совет.

Тишина стала острой.

Я медленно повернулась к нему.

— Повтори.

Он понял ошибку ещё до того, как договорил, но гордость, упрямая проклятая гордость, всё равно заставила его продолжить:

— Это древние родовые круги. Нужно поднять записи, собрать старейшин, определить, кто имел право…

— Кто имел право поставить детям ошейники?

— Кто нарушил право, — резко сказал он. — И как снять последствия без вреда для них.

— Без чего?

Он осёкся.

Я шагнула ближе.

— Не надо красивых слов, Райнард. Не сейчас. Ты только что увидел троих детей, которых прятали в твоём доме. С печатями, которые не дают им уходить, говорить и становиться собой. И твоё первое решение — передать их Совету?

Мирана побледнела.

Тавр зашипел:

— Я говорил.

Эль спрятал лицо.

Райнард услышал их.

Но всё равно сказал:

— Я не отдам их тем, кто виновен.

— Ты ещё не знаешь, кто виновен.

— Узнаю.

— А пока? Посадишь их перед Градором? Перед теми, кто вчера смеялся на моём разводе? Перед теми, кто называл северное крыло пустым?

— Они дети рода Морр.

— Они дети.

— Их безопасность — моя ответственность!

— Твою ответственность они сейчас боятся больше, чем темноты.

Он дёрнулся, будто я ударила его ладонью.

Мне не было жаль.

Нет, было.

И это злило ещё сильнее.

Потому что я видела не чудовище. Видела мужчину, которого обманули, но который слишком долго позволял себя обманывать, потому что так было удобнее. Это не снимало вины. Это делало её горше.

— Я альфа, — сказал он глухо. — Я не могу оставить это без решения.

— А я хозяйка этого дома. И я не позволю решать за них без них.

— Ты здесь одну ночь.

— А ты был здесь всю жизнь и всё равно не знал, что творится за стеной.

Он отступил на шаг.

Архив будто вздохнул.

Мирана смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Тавр перестал рычать. Эль вытер нос рукавом и тихо спросил:

— Вы поссоритесь?

Я медленно выдохнула.

Дети не должны были снова становиться центром взрослого грохота.

— Нет, — сказала я.

Райнард посмотрел на меня.

Я повторила твёрже:

— Нет. Мы не будем ссориться над вашими головами. Мы будем спорить, потому что он привык командовать, а я сегодня разучилась быть удобной. Это другое.

Тавр подозрительно спросил:

— А если он прикажет?

— Тогда я откажусь.

Райнард хмуро произнёс:

— Ты говоришь так, будто я собираюсь силой забрать их из дома.

Я посмотрела ему в глаза.

— А ты не собираешься?

Ответ должен был прозвучать сразу.

Он не прозвучал.

Вот и всё.

Я кивнула, чувствуя, как внутри снова становится холодно.

— Спасибо за честность без слов.

— Лира…

— Нет. Теперь слушай ты. Эти дети останутся в Лекарне Луны. Здесь их прятали, да. Но здесь же дом открыл им убежище. Здесь он открылся мне. Здесь есть очаг, который отозвался на их имена. И пока я не пойму, кому можно доверять, ни один Совет, ни один старейшина, ни одна будущая Луна и ни один бывший муж не выведут их отсюда.

Райнард шагнул ко мне.

— Бывший муж?

— Да. Напомнить, кто вчера лично подтвердил это при полной луне?

Его взгляд потемнел.

— Ты используешь развод как щит.

— Ты использовал его как нож. У каждого свои привычки.

Мирана вдруг издала странный звук.

Не смех.

Но почти.

Тавр посмотрел на неё с изумлением, а Эль — с надеждой. Похоже, Мирана редко позволяла себе даже такую маленькую трещинку в броне.

Райнард увидел это тоже.

И, кажется, именно это заставило его замолчать. Не мои слова. Не его вина. А то, что дети на секунду перестали ждать от него удара, потому что смотрели на меня.

Он отвернулся к книге.

— Очаг, — сказал он после паузы. — Ты сказала, он отозвался на их имена.

— Да.

— Где?

— В комнате рядом с тайным ходом.

— Покажи.

— Зачем?

— Потому что если это старые ошейники, снять их можно только там, где они были признаны домом. Не силой. Не приказом. Через имя, выбор и связь с тем, кто получил правохранить крыло.

— Ты уверен?

— Нет, — сказал он. — Но это первое, что за это утро похоже на надежду.

Ответ был слишком честным, чтобы сразу его отбросить.

Я посмотрела на детей.

— Вы хотите вернуться к очагу?

Мирана спросила:

— Все вместе?

— Все вместе.

— И он?

Райнард не шевельнулся, но я видела, как вопрос ударил в него.

Я не ответила за него.

— Это решаете вы.

Тавр сразу сказал:

— Нет.

Райнард опустил взгляд.

Мирана молчала дольше.

Потом произнесла:

— Пусть идёт. Но не близко.

Тавр резко повернулся:

— Мира!

— Надо знать. Если он правда не знал, пусть увидит.

Эль дрожащим голосом спросил:

— А если знал?

Мирана посмотрела на Райнарда.

— Тогда дом его не выпустит.

Очень спокойно сказано.

У меня по спине пробежал холодок.

Райнард услышал и принял это без возражения.

— Справедливо, — сказал он.

Мы вышли из архива.

Дверь с волчьей мордой закрылась сама, но книга осталась открытой на столе. Мне не нужно было видеть её, чтобы чувствовать: там ещё много строк. Возможно, слишком много. Про тех, кто исчез. Про тех, кого сделали удобными. Про тех, кто подписывал чужое молчание.

По пути в комнату с очагом дом менялся у нас на глазах. Там, где утром висела серая пыль, теперь проступали узоры. Не яркие, не торжественные — осторожные. Как улыбка ребёнка, который ещё не уверен, что можно радоваться. На одной двери проявились три маленькие лапы. На другой — ветка с лунными листьями. В конце коридора открылось окно, хотя я была уверена, что раньше там была глухая стена.

Эль заметил первым.

— Он просыпается.

— Боится, но просыпается, — сказала Мирана.

Райнард шёл позади и молчал.

Это молчание было другим, чем вчера на суде. Тогда оно было оружием. Теперь — тяжестью. Он нёс его сам и, кажется, впервые понимал, сколько всего пряталось в привычной тишине.

В комнате очаг сиял ровно. Серебристый свет лежал на столе, одеялах, детских чашках, корзине с яблоками. Всё было таким простым, почти домашним, что после архива с его страшными строками хотелось закрыть дверь, сесть на пол и просто не пускать в этот круг никого взрослого.

Но нельзя.

Если серебряные ошейники правда не давали детям уходить, говорить и обращаться, их нельзя было оставлять как есть. Запрет не становился мягче от того, что к нему привыкли.

— Кто первый? — спросил Райнард.

Тавр тут же шагнул вперёд.

— Я.

Мирана схватила его за руку.

— Нет.

— Я сказал, я.

— Ты всегда лезешь первым!

— Потому что ты всегда думаешь, что должна быть последней!

— Тихо, — сказала я.

Они оба замолчали.

Не потому, что я приказала. Потому что услышали тон.

Я присела перед ними.

— Никто не будет первым из храбрости. Мы не знаем, как очаг отзовётся. Мы не знаем, что почувствуете вы. Значит, сначала мы узнаем правила.

— Какие правила? — спросил Тавр.

— Те, которые не придумали взрослые.

Я подошла к очагу и положила ладонь на белый камень.

— Лунор, — сказала я, — если ты выбрал меня хозяйкой, покажи, что нужно сделать. Без вреда. Без принуждения. Без тайных цен, о которых все узнают слишком поздно.

Райнард тихо произнёс:

— Дома не заключают честных сделок с людьми.

— Тогда пусть учится вместе с нами.

Свет внутри очага дрогнул.

По полу проступил круг. В центре — полумесяц. Вокруг — три места, отмеченные маленькими звёздами. Четвёртая линия потянулась к моим ногам. Пятая — к Райнардy.

Он нахмурился.

— Почему я?

— Потому что кровь Морр, — сказала Мирана. — И потому что часть ошейника держится не за дом. За род.

— Кто тебе это сказал? — спросил он.

Она замкнулась.

Слишком быстро.

Я подняла руку.

— Не дави.

Райнард кивнул, но было видно, каких усилий ему это стоило.

Свет в очаге стал ярче. На стене над ним проступили слова. Я не знала письменности, но, как и в архиве, смысл вошёл в голову сам:

“Имя произнесённое. Имя принятое. Имя защищённое.”

— Вот, — прошептал Эль.

— Что это значит? — спросила я.

Мирана ответила:

— Нас звали неправильно.

Тавр буркнул:

— Иногда вообще не звали.

Эль добавил:

— Если имя не говорить, ошейник тише.

Райнард закрыл глаза.

На этот раз я не стала колоть его словами. В комнате было достаточно боли и без меня.

— Значит, нужно назвать настоящее имя? — спросила я.

Мирана кивнула.

— Но если имя примет не тот, круг станет сильнее.

— Кто должен принять?

Девочка посмотрела на меня.

— Хозяйка.

Потом на Райнарда.

— И кровь.

Райнард медленно открыл глаза.

— То есть я.

— Да, — сказала Мирана. — Но вы не должны приказывать имени.

— Я не понимаю.

— Имя нельзя забрать, — сказала она. — Его можно только услышать.

Эти слова ударили по мне сильнее, чем я ожидала.

Имя нельзя забрать.

Сколько у Лиры забрали вчера? Право, место, знак, дом, роль. Но имя осталось. И сегодня именно с именем она вошла в дом, который все считали мёртвым.

Я повернулась к детям.

— Никто не обязан делать это сейчас. Мы можем остановиться.

Тавр сразу сказал:

— Нет. Если остановимся, она придёт.

В комнате стало холоднее.

Райнард поднял голову.

— Кто?

Тавр сжал губы.

Мирана посмотрела на него так, будто умоляла молчать.

Эль тихо сказал:

— Белая.

Я вспомнила платье цвета зимнего рассвета. Холодный голос. Красивые руки, которые не дрожали.

Велена.

Райнард тоже понял. Но пока не произнёс.

— Она приходила сюда? — спросил он.

Серебряные круги на запястьях детей вспыхнули.

Все трое одновременно вздрогнули.

— Не отвечайте, — быстро сказала я.

Свет немного смягчился.

Райнард шагнул назад, словно сам понял, что вопрос стал ударом.

— Прости.

Слово прозвучало неловко.

Резко.

Почти грубо.

Но это было “прости”.

Эль посмотрел на него удивлённо.

Тавр — подозрительно.

Мирана — так, будто не знала, куда деть услышанное.

— Начнём не с вопросов, — сказала я. — Начнём с имени. Кто готов?

Тишина.

Потом Тавр вышел в круг.

Конечно.

Упрямый, колючий, злой мальчишка, который боялся так сильно, что всегда бежал первым, лишь бы никто не успел увидеть его страх.

— Я, — сказал он. — Только не трогайте меня.

— Никто не будет, — ответила я.

Райнард встал у пятой линии, не пересекая круг. Я — у своей. Мирана держала Эля за плечи.

Тавр поднял запястье.

Серебряные линии вспыхнули. Он сжал зубы, но не отступил.

— Моё имя Тавр.

Очаг дрогнул.

На стене появилось ещё одно слово: “Принято?”

Я поняла, что спрашивают меня.

Не дом.

Не его.

Меня.

— Я слышу твоё имя, Тавр, — сказала я, и голос почему-то стал ниже. Спокойнее. — В этом доме оно не будет поводом для страха.

Свет перешёл к Райнардy.

Он смотрел на мальчика.

Долго.

Тавр поднял подбородок, будто ждал удара.

— Я слышу твоё имя, Тавр, — сказал Райнард. — Род Морр не имеет права делать тебя безымянным.

Мальчик вздрогнул.

Серебряный круг на его запястье треснул одной тонкой линией. Не исчез. Не освободил. Но ослаб. Тавр шумно вдохнул и отшатнулся.

Мирана бросилась к нему, но остановилась, вспомнив его “не трогайте”.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально, — буркнул он.

— Врёшь.

— А ты не командуй.

— Я не командую!

— Очень даже командуешь!

Эль вдруг засмеялся.

На этот раз громче.

И дом ответил — в очаге вспыхнула маленькая звезда.

Я отвернулась на секунду, чтобы дети не увидели, как у меня дрогнули губы.

Потом вышла Мирана.

Не потому, что была готова. Потому что после Тавра не могла позволить себе не выйти.

— Можно не надо? — прошептал Эль.

Она коснулась его волос.

— Надо.

— Почему?

— Потому что если я буду бояться, вы оба будете бояться сильнее.

— Я уже боюсь, — честно сказал он.

Мирана закрыла глаза.

— Я тоже.

Тавр хотел что-то сказать, но не стал.

Мирана встала в круг. Серебряная метка на её руке загорелась не резко, а глубоко, как луна подо льдом.

Райнард смотрел на неё так, будто видел сразу две жизни: сестру, которую потерял, и девочку, которую ему спрятали.

— Моё имя Мирана, дочь Элиары, — сказала она.

Голос не дрогнул.

Зато дрогнул Райнард.

Я видела, как его рука сжалась в кулак. Как он едва удержал шаг вперёд. Как на лице проступило то, что не имело ничего общего с властью.

Горе.

— Я слышу твоё имя, Мирана, — сказала я. — В этом доме ты не чья-то тайна. Ты та, кто имеет право стоять в свете.

Очаг вспыхнул мягко.

Райнард молчал.

Слишком долго.

Мирана смотрела на него. С каждой секундой её лицо становилось всё закрытее.

— Райнард, — сказала я тихо.

Он словно очнулся.

— Я слышу твоё имя, Мирана, дочь Элиары, — произнёс он хрипло. — И если в моём роду его пытались стереть, я верну его первым перед всеми.

Серебряный круг на её запястье вспыхнул так ярко, что она вскрикнула и покачнулась.

Я шагнула, но Райнард оказался быстрее — и тут же остановился, не смея коснуться.

Вот это я запомнила.

Он мог поймать её.

Но не стал хватать без разрешения.

— Можно? — спросил он.

Мирана смотрела на него с болью и яростью.

Потом едва заметно кивнула.

Он подхватил её осторожно. Так осторожно, будто держал не ребёнка, а ответ на вопрос, который боялся задать всю жизнь.

Мирана не прижалась к нему.

Но и не оттолкнула сразу.

— Поставьте, — сказала она через мгновение.

Он поставил.

Сразу.

Тавр смотрел на это с подозрительным изумлением.

Я тоже.

Райнард заметил мой взгляд.

— Что? — спросил он глухо.

— Учишься.

Он хотел вспыхнуть, но вместо этого выдохнул.

— Пытаюсь.

Это слово прозвучало тише всех его приказов и тяжелее всех клятв.

Последним должен был выйти Эль.

Но он не вышел.

Он стоял у стены, обхватив себя руками, и смотрел на круг так, будто тот мог проглотить его целиком.

— Не могу, — прошептал он.

— Не надо, — сразу сказала я.

Райнард резко посмотрел на меня.

— Но если его круг сильнее…

— Я сказала: не надо.

Эль поднял глаза.

— Вы не рассердитесь?

— Нет.

— Но Тавр смог. И Мира смогла.

— А ты сможешь тогда, когда сможешь ты.

Он сглотнул.

— А если не успею?

Вопрос был слишком взрослый.

И слишком страшный.

Райнард сделал шаг к нему, но остановился сам.

— Эль, — сказал он, и голос у него впервые стал почти мягким. Не нежным — он, кажется, пока не умел. Но мягче. — Никто больше не будет требовать от тебя успеть.

Эль смотрел на него.

— А если Белая придёт?

Райнард медленно опустился на одно колено.

Не рядом. На расстоянии. Так, чтобы ребёнку не пришлось задирать голову.

В комнате стало тихо.

Альфа Серебряного Кряжа, мужчина, который вчера расторг брак при всей стае, стоял на колене перед маленьким мальчиком с серебряной звездой на запястье.

— Тогда сначала она встретит меня, — сказал он.

Эль спрятался за Мираной, но не до конца.

— Вы её знаете.

— Да.

— Она улыбается, когда страшно.

Райнард побледнел.

— Что она сделала?

Серебро на запястьях детей вспыхнуло сразу.

Эль вскрикнул.

Тавр зашипел.

Мирана стиснула зубы, но её колени подогнулись.

— Замолчи! — крикнула я Райнардy.

Он замер, потрясённый.

— Вопросы заставляют круги сжиматься, — сказала я быстро, подхватывая Миранино плечо. — Особенно вопросы о прошлом. Ты не видишь?

Он посмотрел.

И увидел.

Серебряные линии на детских руках стягивались плотнее каждый раз, когда он спрашивал напрямую. Не просто мешали говорить. Наказывали за попытку назвать правду.

— Поэтому они молчали, — произнёс он.

— Да.

— Поэтому боялись имени.

— Да.

— Поэтому…

Он не договорил.

Но я поняла, что он хотел сказать.

Поэтому Элиара умерла вместе с ребёнком только на бумаге. Поэтому северное крыло считалось пустым. Поэтому Велена боялась трёх звёзд. Поэтому Градор так спешил закрыть дом.

Не потому что дети были опасны.

А потому что правда, сказанная их голосами, могла разрушить чью-то власть.

Райнард встал.

— Я должен созвать Совет.

— Нет.

— Лира…

— Нет.

— Это преступление против крови Морр.

— И ты хочешь нести доказательства тем, кто мог участвовать?

— Не всем можно не доверять.

— Зато пока я точно знаю, кому можно доверять меньше всего.

Он прошёлся по комнате, сдерживая зверя под кожей. Я видела, как в нём борются альфа и мужчина, который только что оказался по другую сторону собственного имени.

— Если я не объявлю о них, Велена может ударить первой.

— Она уже ударила первой. Ночью. Потом утром. Теперь попытается ещё.

— Именно поэтому детей нужно перевести в защищённое место.

Я рассмеялась.

Нехорошо.

Горько.

— В какое? В главный дом? В тот самый, где годами не замечали тайной комнаты? Или в зал Совета, где Градор вчера чуть не задохнулся от злости, когда мне отдали северное крыло?

— У меня есть люди.

— У тебя были стражи. И ночью они пришли по чужому приказу.

Райнард остановился.

— Не все предатели.

— Не все. Но я не умею отличать их по красивым плащам.