Развод с альфой. Лекарня для его проклятых волчат

Те же знаки, что на дверях.

Когда я сделала второй шаг, где-то в глубине дома скрипнула доска.

Я замерла.

— Здесь кто-то есть?

Молчание.

Я сама едва не рассмеялась над собой. Конечно, кто-то есть. Я. Женщина, которую развели при полной луне и отправили в дом с дурной славой.

Начало новой жизни могло быть и уютнее.

Но с другой стороны, в прежней моей жизни новая глава вообще не предполагалась.

Я подняла руку с ключом.

— Значит так, дом. Я не знаю твоих правил. Не знаю, почему тебя боялись. Не знаю, что со мной произошло и почему я теперь здесь. Но если ты решил меня добить, становись в очередь. Сегодня желающих было много.

Тишина.

Потом где-то наверху тихо щёлкнуло.

Один огонёк вспыхнул в люстре.

Маленький. Серебристый. Не пламя. Скорее свет, собравшийся из луны.

Я медленно подняла брови.

— Я сочту это за приветствие.

Вспыхнул второй огонёк.

Потом третий.

Не вся люстра. Только три.

У меня по коже пробежали мурашки.

Три звезды на двери.

Три огня.

Я сделала ещё шаг.

Пол под ногами едва заметно потеплел. Не весь. Только дорожка от входа к лестнице, словно дом показывал, куда идти.

— Ты хочешь, чтобы я поднялась?

В ответ наверху скрипнула дверь.

Нет, Лира, сказала я себе. Хорошие героини в таких историях не идут ночью по скрипящим лестницам в заброшенных крыльях.

Но хорошие героини, вероятно, не просыпаются на собственном разводе с альфой.

Я поднялась.

Ступени жаловались под ногами, но держали. На стенах висели портреты. Лица женщин с тёмными волосами и светлыми прядями у висков смотрели на меня строго. У каждой на шее был знак полумесяца. У каждой рядом — волк. Не покорный, не приручённый. Равный.

Я остановилась перед последним портретом.

Женщина на нём была совсем молодой. В её глазах горел такой спокойный огонь, что я невольно выпрямилась. Под портретом потускневшими буквами было написано:

“Элиана Морр. Последняя Луна северного крыла.”

Последняя.

— Что с тобой случилось? — прошептала я.

Где-то за стеной раздался звук.

Тихий.

Такой тихий, что я сперва решила: показалось.

Я задержала дыхание.

Снова.

Не скрип. Не ветер.

Всхлип.

Детский.

Я похолодела.

Нисса сказала: если услышите голоса, не отвечайте сразу.

Но это был не голос.

Это был плач.

Я пошла на звук.

Коридор второго этажа оказался длинным, узким и темнее холла. Лунный свет просачивался через высокие окна, рисуя на полу бледные прямоугольники. Двери справа и слева были закрыты. Некоторые — обычные, деревянные. Другие — с серебряными линиями по краям.

Плач повторился.

Ближе.

Я остановилась у стены между двумя дверями.

Звук шёл не из комнаты.

Из-за стены.

Я провела рукой по панели. Дерево было холодным, но под пальцами нащупалась резьба: полумесяц, ветвь, маленькая звезда.

— Откройся, — сказала я тихо.

Ничего.

Я нажала сильнее.

— Я не знаю, как это работает. Но если там ребёнок, мне некогда разгадывать загадки.

Панель дрогнула.

Где-то внутри щёлкнул механизм, старый, тяжёлый. Узкая щель открылась так внезапно, что я отшатнулась. Из темноты пахнуло застоявшимся воздухом и страхом.

Не моим.

Чужим.

Живым.

— Кто там? — спросила я.

Тишина.

Потом шорох.

Я протиснулась в проём.

За стеной оказалась маленькая потайная комната без окон. Не каморка — скорее скрытый детский уголок, когда-то обустроенный с заботой. На полу лежали старые ковры. В углу стояла низкая скамья. На стене висел потускневший рисунок луны, вокруг которой бежали три волчонка.

И в дальнем углу, прижавшись друг к другу, сидели дети.

Трое.

Сначала я увидела глаза.

Светящиеся в темноте.

Жёлтые, серые, голубоватые — испуганные, настороженные, слишком взрослые для детских лиц.

Старшая девочка лет десяти выставила перед собой руку, закрывая двух младших. Волосы у неё были спутанные, тёмные, с серебряной прядью у виска. Прямо как у меня. Губы плотно сжаты. Взгляд колючий, злой, отчаянный.

Рядом с ней сидел мальчик, может, семи лет. Худой, взъерошенный, с разбитой губой и взглядом маленького зверя, загнанного в угол. Он тихо рычал. По-настоящему.

Самый младший прятался за ними. Совсем маленький. Лет пяти, не больше. Светлые волосы падали на глаза, пальцы вцепились в край старого покрывала.

У всех троих на запястьях были серебряные метки.

Не браслеты.

Не украшения.

Знаки, впаянные в кожу сияющими линиями.

Я медленно опустилась на колени, чтобы не нависать над ними.

— Я не трону вас.

Мальчик зарычал громче.

Старшая девочка резко сказала:

— Взрослые всегда так говорят.

Голос у неё дрожал, но она держалась. Маленькая защитница в пыльной тайной комнате.

— Я не все взрослые.

— Все так говорят тоже.

Справедливо.

Я медленно положила ключ на пол между нами и отодвинула руку.

— Меня зовут Лира.

Девочка вздрогнула.

Мальчик перестал рычать.

Младший поднял глаза.

— Лира? — прошептал он.

В его голосе было столько надежды и ужаса, что у меня сжалось сердце.

— Да.

Старшая девочка прищурилась.

— Настоящая?

Я не знала, что ответить.

Настоящая Лира, возможно, не выдержала суда. Возможно, её душа ушла в тот самый миг, когда Райнард сказал “подтверждаю”. Возможно, я заняла её место потому, что кто-то должен был войти в этот дом.

Но детям в углу не нужна была правда про чужой мир.

Им нужна была безопасность.

— Настоящая настолько, насколько могу быть сейчас, — сказала я. — Я пришла сюда жить.

Девочка быстро посмотрела на дверь.

— Вас выгнали?

— Да.

Мальчик фыркнул.

— Значит, вы слабая.

Я почти улыбнулась.

— Возможно. Но дверь открылась мне, а не тем, кто меня выгнал.

Он нахмурился, явно не найдя быстрого ответа.

Младший вдруг тихо всхлипнул.

Старшая девочка тут же обняла его за плечи.

— Тихо, Эль. Не говори.

Эль.

Имя упало в тишину, как маленькая звезда.

— Он замёрз? — спросила я и тут же осторожно добавила: — Я могу принести одеяла. Еду. Воду. Всё, что нужно.

Старшая девочка смотрела на меня недоверчиво.

— Вы скажете им.

— Кому?

Она молчала.

Мальчик ответил за неё:

— Альфе.

Это слово снова ударило по комнате невидимой силой.

Эль вжался в стену.

Я медленно вдохнула.

— Райнардy?

Старшая девочка побледнела.

Теперь сомнений не осталось: они знали его имя. И боялись не просто альфы как власти. Боялись именно его.

— Почему вы здесь? — спросила я. — Кто вас спрятал?

Девочка сжала губы.

Мальчик снова тихо зарычал.

Эль смотрел на меня огромными глазами.

Я не стала давить.

Встала медленно, без резких движений.

— Я выйду на минуту. Найду свет и что-нибудь тёплое. Дверь оставлю открытой. Вы можете не подходить ко мне. Можете даже не верить. Но я вернусь.

— Все уходят, — сказал мальчик.

В его голосе злость была тонкой коркой поверх боли.

Я посмотрела на него.

— Я сегодня уже потеряла дом, мужа, имя и место за столом. Уходить мне особенно некуда.

Он отвёл взгляд первым.

Я вышла обратно в коридор.

И только там позволила себе прислониться к стене.

Трое детей.

В тайной комнате.

В заброшенном крыле, которое все называли пустым.

С серебряными метками.

Боящиеся Райнарда.

А суд только что отдал мне этот дом со всеми правами, прикреплёнными к нему.

“Северное крыло связано с древними обязательствами”, — сказал Градор.

Велена побледнела, когда услышала, что дом достанется мне.

Райнард не знал?

Или знал?

Я не успела додумать.

Внизу, в холле, что-то глухо ударило.

Я замерла.

Потом услышала голоса за главными дверями.

Мужские. Приглушённые. Недовольные.

— Приказ альфы. Проверить, вошла ли она.

— Ночью?

— Велено убедиться.

Велено.

Не сказано кем.

Но я почему-то сразу увидела белое платье Велены и её холодную улыбку.

Я вернулась в потайную комнату быстрее, чем думала.

Дети вздрогнули, когда я появилась.

— Сюда идут, — сказала я шёпотом. — Вы можете закрыть эту дверь изнутри?

Старшая девочка вскочила.

— Они нашли нас?

— Пока нет.

Мальчик схватил Эля за руку.

— Я говорил! Она привела их!

— Нет, — сказала я жёстко, но тихо. — Слушайте меня. Я не знаю, кто вы и почему вас прячут. Но если вы боитесь тех, кто идёт, значит, они вас не получат.

Старшая девочка смотрела мне в лицо.

Очень внимательно.

Так смотрят дети, которые слишком рано научились отличать ложь от правды.

— Почему? — спросила она.

Внизу снова ударили. Теперь громче.

— Леди Лира! Откройте по распоряжению дома!

Я усмехнулась одними губами.

— Потому что сегодня меня уже развели, унизили и отправили умирать от страха в заброшенное крыло. Будет слишком скучно, если я просто выполню следующий приказ.

У мальчика дрогнули губы.

Почти улыбка.

Почти.

Я подняла руку к панели.

— Закрывайтесь. Не шумите. Я разберусь.

Старшая девочка шагнула ко мне.

— Если они спросят…

— Они не спросят.

— А если альфа придёт сам?

Вот тут я не ответила сразу.

Потому что перед глазами встал Райнард. Его холодное “подтверждаю”. Его взгляд на моё запястье. Его голос: “Ты не понимаешь, что это за место”.

Возможно, он действительно не понимал.

Возможно, понимал слишком многое.

Но пока я знала только одно: дети в тайной комнате боялись попасть к нему.

И этого было достаточно.

— Тогда я спрошу его первой, — сказала я. — Почему в доме, который он называл пустым, прятались трое детей.

Глаза девочки расширились.

— Вы правда не знаете?

— Нет.

Она хотела что-то сказать, но младший вдруг потянул её за рукав.

— Мира…

Имя оборвалось на полуслове.

Мира.

Старшая.

Она резко прижала палец к губам.

Поздно. Я услышала. И сделала вид, что не поняла.

Пока доверие нельзя было требовать. Его можно было только не разрушить.

Я вышла из потайной комнаты и закрыла панель. Серебряные линии на дереве вспыхнули и погасли, скрывая шов.

Снизу снова крикнули:

— Леди Лира! Откройте!

Я спустилась не торопясь.

На половине лестницы заметила своё отражение в тёмном окне.

Женщина в испорченном серебристом платье. Бледная. С тёмными волосами и белой прядью. Без знака Морр. С треснувшим браслетом на запястье и новым полумесяцем под кожей.

Бывшая жена альфы.

Хозяйка мёртвого крыла.

И, кажется, единственный человек, который сегодня услышал плач за стеной.

Я подошла к дверям.

За ними стояли двое воинов в серых плащах. Их силуэты были видны сквозь серебристые прожилки створок.

— Открывайте, — приказал один. — Мы должны осмотреть помещение.

Я не открыла.

— На каком основании?

— Приказ.

— Чей?

Пауза.

— Дома Морр.

Я улыбнулась.

Вот и первая проверка.

— Дом Морр сегодня передал северное крыло мне. Со всеми стенами, залами, печатями и правами. Вы были на суде?

Снова пауза.

— Леди, не усложняйте.

— Я не леди Морр. И не обязана впускать в свой дом тех, кто не может назвать имя отдавшего приказ.

Второй воин тихо выругался.

Первый понизил голос:

— Лира, открой. Мы просто посмотрим и уйдём.

Знакомый голос?

Память подсказала имя.

Кердан. Один из младших стражей восточного крыла. Когда-то носил письма. Иногда смотрел с жалостью, но никогда не помогал.

— Кердан, — сказала я, — если ты просто посмотришь, то просто ответишь, кто тебя прислал.

Он молчал.

И этого хватило.

— Передай тому, кто стоит за твоей спиной, — продолжила я, — что бывшая жена альфы оказалась плохо воспитана. Ночью чужих мужчин в дом не пускает.

— Лира…

— Доброй ночи.

Я положила ладонь на створку.

Не знаю, что ожидала. Может, ничего.

Но дом ответил.

Серебряные линии на дверях вспыхнули от пола до потолка. За дверью кто-то отшатнулся. Я услышала сдавленное ругательство, топот, потом отдаляющиеся шаги.

Тишина вернулась не сразу.

Я стояла, прижав руку к двери, и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле.

— Спасибо, — прошептала я дому.

В ответ в холле вспыхнули ещё три огонька.

Шесть.

Я вернулась наверх.

Панель открылась после первого прикосновения.

Дети сидели всё так же, но теперь смотрели на меня иначе.

Не доверяли. Нет.

Но уже не так, как смотрят на врага.

— Они ушли, — сказала я.

Мальчик поднял подбородок.

— Пока.

— Согласна. Поэтому нам нужно решить, что делать дальше.

Старшая девочка осторожно вышла из угла.

— Вы не отдали нас.

— Я же сказала.

— Взрослые говорят многое.

— А я сегодня в плохом настроении для лжи.

Она изучала меня ещё несколько долгих секунд.

Потом младший, Эль, вдруг выбрался из-за её спины и сделал ко мне шаг.

Мира резко схватила его за плечо.

— Нет.

Но он упрямо покачал головой.

Маленький, бледный, с огромными глазами, он подошёл ближе. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Поднял своё запястье с серебряной меткой.

Линии на его коже едва светились.

— Вы Луна? — спросил он.

Я присела перед ним.

— Не знаю.

— Дом вас пустил.

— Да.

— Дверь вас слушается.

— Похоже на то.

Он сглотнул.

— Тогда не отдавайте нас.

Голос его стал совсем тонким.

Мира замерла.

Мальчик перестал дышать так шумно.

Я посмотрела на троих детей, спрятанных в доме, который все называли пустым. На серебряные знаки. На страх, который был старше сегодняшней ночи. На надежду, которую они боялись пустить ближе.

— Не отдам, — сказала я.

Эль шагнул ещё ближе и вдруг вцепился пальцами в край моего платья.

— Даже альфе?

Я почувствовала, как ледяная рука сжала сердце.

Внизу, за закрытыми дверями, дом снова затих. За окнами поднялся ветер. Полная луна заглянула в комнату через щель коридора, и серебряные метки на запястьях детей вспыхнули ярче.

Эль поднял на меня глаза.

И прошептал:

— Не отдавайте нас альфе. Он не знает, что мы живы.

Глава 2. Дом, который выбирает хозяйку

— Не знает? — переспросила я тихо.

Эль тут же зажал рот ладонью, будто слова вырвались сами, без разрешения, и теперь за них обязательно накажут. Мирана резко притянула его к себе, закрывая плечом, а мальчик, которого я пока знала только по злому рычанию и упрямому подбородку, шагнул вперёд.

Маленький. Худой. В грязной рубашке с порванным воротом. Но стоял так, будто между мной и остальными вырос не ребёнок, а стена.

— Он ничего не говорил, — бросил мальчик. — Вы ничего не слышали.

— Тавр, — прошипела Мирана.

Значит, его звали Тавр.

Имя подошло ему сразу. Колючее, крепкое, с глухим звуком внутри. Такое имя не плачет. Такое имя кусается, даже если страшно.

Я медленно подняла руки ладонями вперёд.

— Хорошо. Я ничего не слышала.

Тавр сощурился.

— Врёте.

— Конечно. Но сейчас это полезная ложь.

Мирана смотрела на меня почти с ненавистью, но в этой ненависти было слишком много усталости. Взрослые предавали её так часто, что доверие стало для неё не чувством, а роскошью, на которую она не имела права.

Эль уткнулся носом в её бок. Серебряная метка на его запястье погасла, словно испугалась собственного света.

Я не стала подходить ближе.

В комнате и без того не хватало воздуха: пыльные ковры, старое дерево, запах холодного камня, страх троих детей и моя собственная растерянность, которую приходилось держать за горло, чтобы она не сорвалась наружу. Где-то внизу дом вздыхал, тихо и протяжно, будто просыпался после очень долгого сна и не понимал, кто теперь ходит по его коридорам.

— Послушайте меня, — сказала я. — Я попала сюда меньше часа назад. Меня развели при всей стае, отправили в это крыло и, судя по всему, рассчитывали, что я либо сбегу, либо замёрзну от ужаса на пороге. Я не знаю ваших законов. Не знаю, почему вы здесь. Не знаю, что означают ваши метки. Но я знаю, как выглядят дети, которые ждут удара. И знаю, что нормальный дом не держит детей за стеной.

Тавр оскалился.

— Это хороший дом.

— Тогда не дом вас держал.

Мирана вздрогнула первой.

Вот оно.

Слово попало туда, куда нужно.

Я осторожно опустилась на пол, не приближаясь к ним. Сидеть в дорогом грязном платье на пыльных досках оказалось неожиданно легко. После брачного суда, где меня раздели до костей одними словами, пыль уже не казалась бедой.

— Я не буду спрашивать всё сразу, — продолжила я. — Вы всё равно не ответите. И правильно сделаете. Я для вас чужая. Но нам нужно решить три вещи. Первое: вам нельзя оставаться в этой тёмной комнате. Второе: меня наверняка снова проверят. Третье: если Райнард действительно не знает о вас, кто-то очень постарается, чтобы он не узнал и дальше.

При имени альфы Эль снова дрогнул.

Не плакал. Даже не всхлипнул. Просто стал меньше, словно пытался втянуть себя в складки Мираниного платья.

У меня болезненно сжалось сердце.

— Он страшный, — прошептал Эль.

Мирана закрыла ему рот ладонью, но не грубо, а испуганно.

— Не надо.

— Пусть говорит, если хочет, — сказала я.

— А если не хочет? — резко спросила она.

— Тогда пусть молчит. Я не собираюсь вытаскивать слова клещами.

Тавр нахмурился.

— Чем?

Я моргнула.

Вот и первая ловушка чужого мира. Вроде обычное выражение, а ребёнок смотрит так, будто я назвала предмет из сказки.

— Ничем, — сказала я. — Я имела в виду: не буду заставлять.

Тавр недоверчиво кивнул, но взгляда не отвёл.

Мирана чуть расслабила руку, и Эль снова выглянул.

— Он большой, — сказал малыш. — И у него глаза… как у двери зимой.

Я невольно вспомнила Райнарда: серо-золотой взгляд, холодный голос, тяжёлая власть, под которой весь зал дышал осторожнее. Да, для ребёнка он мог быть страшным. Для взрослой женщины, если честно, тоже.

— Большие не всегда правы, — сказала я. — А страшные не всегда виноваты в том, в чём их обвиняют. Но пока я не узнаю правду, вы останетесь здесь. Под моей защитой.

— У вас нет защиты, — сказал Тавр. — У вас даже стражи нет.

— У меня есть дверь, которая не пустила чужих мужчин.

Он открыл рот, закрыл, потом буркнул:

— Дверь старая.

— Зато с характером.

Эль вдруг тихо прыснул.

Совсем коротко. Почти беззвучно. Но это был смех.

Мирана посмотрела на него так, будто давно забыла, как он звучит. В её лице на миг проступило не упрямство, не злость, а девочка десяти лет, которой самой хотелось, чтобы кто-то встал впереди и сказал: “Я разберусь”.

Мне нельзя было ошибиться.

Ни сейчас, ни потом.

— Вы можете выйти? — спросила я. — Не из крыла. Из комнаты. В коридор или вниз.

Трое детей одновременно посмотрели на свои запястья.

Ответ был ясен ещё до слов.

— Мы можем, — сказала Мирана. — Но недолго.

— Почему?

Она стиснула губы.

Тавр обнял себя за локти.

Эль прошептал:

— Серебро зовёт обратно.

Серебро.

Я посмотрела на метки внимательнее. Тонкие линии были не просто узором. Они сходились вокруг запястья, образуя неполный круг, а от него тянулись вверх маленькие ветви, похожие на родовые знаки. На каждой детской руке рисунок отличался. У Мираны — волчица и три коротких луча. У Тавра — два скрещённых следа. У Эля — маленькая звезда внутри полумесяца.

Красиво.

И жутко.

Словно кто-то взял то, что должно было защищать, и превратил в повод бояться.

— Они болят? — спросила я и тут же пожалела о слове.

Мирана молча посмотрела на меня.

Не детским взглядом. Взглядом человека, который уже понял: если честно сказать о слабом месте, туда обязательно ударят.

— Иногда, — ответил за неё Тавр. — Когда далеко.

— Далеко от чего?

Он указал подбородком на пол.

— От дома.

Я опустила взгляд.

Дом.

Не просто стены. Не просто крыло. Что-то держало этих детей внутри, но в то же время прятало их от тех, кто приходил. Защищало или запирало? А может, и то и другое — как часто бывает с древними обещаниями, которые пережили тех, кто их давал.

— Тогда пойдём недалеко, — сказала я. — Найдём комнату рядом. С окнами. С местом, где можно сесть нормально. И с дверью, которую я смогу видеть.

— А если дом не пустит? — спросил Эль.

Я посмотрела на деревянную панель, на тонкую серебряную линию, скрывающую проход.

— Тогда попрошу вежливо.

Тавр фыркнул.

— Дома не слушают вежливо.

— Этот сегодня слушал язвительно. Попробуем разные способы.

Эль снова почти улыбнулся.

Мирана заметила это и стала ещё осторожнее.

— Вы странная, — сказала она.

— Сегодня мне это уже намекали.

— Нет. По-другому странная. Раньше вы не были такой.

Тишина упала между нами тяжело.

Я знала, что этот момент придёт, но не думала, что так быстро. Дети, спрятанные за стенами, видели больше, чем взрослые, разгуливавшие по залам. Они знали прежнюю Лиру. Или хотя бы знали о ней достаточно, чтобы понимать: женщина перед ними изменилась не просто от обиды.

Я встретила взгляд Мираны.

— Раньше я многое терпела.

— А теперь?

— А теперь устала.

Это было не вся правда. Но и не ложь.

Мирана не поверила полностью, но приняла ответ как временный. Умная девочка. Слишком умная. У таких детей детство заканчивается не в определённый год, а в тот день, когда они впервые понимают, что взрослым нельзя доверять по должности.

Я поднялась и протянула руку не детям, а в сторону проёма.

— Никого за руку не беру. Идём так: я впереди, вы за мной. Если станет плохо, говорите сразу. Если услышите шаги — тоже.

— Мы лучше слышим, — буркнул Тавр.

— Отлично. Тогда ты отвечаешь за шаги.

Он растерялся на половину секунды.

— Я?

— Ты. У тебя вид такой, будто ты всё равно собирался командовать.

Мирана прижала губы, чтобы не улыбнуться.

Тавр покраснел от злости или смущения, я не разобрала.

— Я не командую.

— Конечно. Ты просто громко не соглашаешься.

Эль тихо сказал:

— Он всегда так.

— Эль! — одновременно шикнули Мирана и Тавр.

Я отвернулась, скрывая улыбку.

Вот теперь они становились живыми. Не тайной, не крючком в конце главы, не страшной находкой в заброшенном крыле, а детьми. Колючими, голодными, измученными, но живыми.

Дом открыл панель без скрипа.

Я вышла первой. Коридор встретил нас серебристым полумраком и неожиданным теплом под ногами. Не сильным, не домашним пока, но уже не тем ледяным ожиданием, которое было при входе. Настенные панели будто светлели там, где рядом проходил Эль. А когда Мирана переступила порог, на ближайшей двери проявился тонкий знак: волчица, положившая морду на лапы.

Девочка остановилась.

— Этого не было.

— Что именно?

Она указала на знак.

— Эта комната спала.

— Комнаты здесь тоже спят?

— Всё спит, когда никто не зовёт.

Слова прозвучали не как объяснение. Как то, что ей когда-то говорили.

— А кто должен звать?

Мирана пожала плечом и снова стала недоступной.

— Луна.

Я медленно повернулась к двери.

— Что ж. Луна у нас сейчас сомнительная, но другой нет.

Тавр хмыкнул.

Я коснулась знака.

— Откройся, пожалуйста.

Ничего.

— Очень пожалуйста.

Дверь осталась закрыта.

Тавр сложил руки на груди.

— Вежливо не вышло.

— Я заметила.

Я посмотрела на рисунок: волчица, три луча, ветви, спускающиеся к ручке. Может, дом не любил просьбы. Может, он хотел не слов, а решения. В конце концов, он открылся мне не потому, что я была милой. Я просто пришла и заявила, что теперь здесь живу.

Я положила ладонь на дверь увереннее.

— Это моя комната, — сказала я. — Или их. Но в любом случае она больше не будет пустой. Открывай.

Щёлкнул замок.

Тавр вытаращился.

— Это нечестно.

— Зато работает.

Дверь распахнулась в комнату, где пыль лежала ровным серым покрывалом на мебели, подоконниках и полу. Но это была хорошая комната. Просторная. С тремя узкими окнами, выходящими на тёмный лес и двор северного крыла. У стены стояли две широкие лавки, старый шкаф, круглый стол с потрескавшейся столешницей и высокий очаг из белого камня.

Пустой.

Холодный.

Но над ним был вырезан тот же полумесяц.