Похищение во благо

Герцог Лионель Вестрейн.

Признанный сердцеед и негласный король столичных гостиных. Высокий, статный, с небрежно зачесанными русыми волосами и темно-зелеными глазами, в которых, казалось, навечно застыло знойное лето. Его улыбка была тем самым сокрушительным оружием, от которого у большинства дам подкашивались колени, а дыхание становилось прерывистым и сбивчивым. Но на меня этот магнетизм не действовал. После тяжёлого, подавляющего величия Каэля, Лионель казался лишь лёгким утренним туманом, тщетно пытающимся тягаться с мощью грозового фронта.

И всё же я приняла его руку. Каэль ясно дал понять: если Вестрейны проявят интерес – танцуй. Их семейство владело ключевыми торговыми артериями империи, их благосклонность весила дороже многих титулов. В нашей игре такая монета могла стать решающей.

Лионель взял мою ладонь галантно, но с едва уловимым, властным нажимом – словно проверял, не выскользнет ли добыча. Его кожа была горячей даже сквозь тонкую шёлковую перчатку, и это прикосновение обожгло меня лёгким, почти приятным огнём. Он повёл в танце с пугающей уверенностью: мы двигались как единое целое, его тело предугадывало каждое моё движение, направляя, но не принуждая. Взгляд – жадный, изучающий, почти осязаемый – скользил по моему лицу, задерживаясь на изгибе губ, дрожании ресниц, белизне обнажённых плеч, точно коллекционер, оценивающий редкий экспонат.

– Вы – истинное откровение этого вечера, баронесса, – его голос опустился до интимного, бархатного шёпота, вибрируя у самого моего уха. – Я думал, что видел все сокровища столицы, но вы… Словно редкая комета, прорезавшая этот тусклый небосвод. Кожа белее лилий в утренней росе, а в глазах таятся загадки, которые я готов разгадывать веками.

Он осыпал меня комплиментами, точно жемчугом из разорванного ожерелья, умело вплетая лёгкие вопросы, дразнящие полунамёки, искусно разыгранное обожание. В его зрачках читалось: «Ты – единственная, кто существует для меня в этом зале». Лионель был мастером обольщения – тем, кто привык, что крепости падают без единого выстрела. Я отвечала той самой улыбкой – безмятежной, кроткой, почти детской, за которой прятался вековой лёд. Пусть видит во мне лишь очаровательную провинциалку, ослеплённую его блеском, неопытную и податливую. Пусть тешит самолюбие иллюзией, что всё идёт по его сценарию.

Танец подошел к финалу, но Лионель не спешил размыкать кольцо рук. Его пальцы задержались на моём запястье чуть дольше дозволенного, словно он пытался нащупать мой участившийся пульс.

– Здесь слишком душно, Элиара, – выдохнул он, обжигая дыханием мой висок. – Позвольте проводить вас на террасу. Ночной воздух, аромат роз, тишина… Именно то, чего заслуживает такая хрупкая, сияющая красота.

Я мягко, но решительно отстранилась, высвобождая ладонь.

– Благодарю за заботу, герцог, но моё здоровье слишком капризно для ночной прохлады. Врачи строго-настрого запретили рисковать, – я изобразила лёгкую, виноватую полуулыбку, опустив ресницы.

Его лицо осталось непроницаемым, улыбка не дрогнула, но в глубине глаз на миг потемнело – вспышка раздражения охотника, чей капкан захлопнулся впустую. Он коротко склонил голову в изящном поклоне и, не проронив больше ни слова, растворился в пёстрой толпе гостей, точно тень, отступившая перед рассветом.

Я осталась одна. Кожа на запястье ещё зудела от его прикосновения, словно там остался невидимый ожог. Едва успела перевести дыхание после этой короткой дуэли, как желание ускользнуть в спасительную тень дальнего угла – туда, где ждали верные Абий и Мари – стало почти невыносимым. Но пространство зала внезапно сжалось. Воздух сделался тяжёлым, вязким, пропитанным угрозой. Я заметила их.

Братья.

Они приближались синхронно, нога в ногу, с той пугающей, отточенной веками властностью, с какой матёрые волки загоняют загнанную лань в тупик. На лице Люциана играл хищный, предвкушающий оскал – я видела, как его пальцы невольно скользнули к виску, касаясь белёсого шрама, безмолвно обещая припомнить мне тот удар камнем. Себастьян же сохранял своё коронное выражение ледяной проницательности. Он жаждал ответов. Его аналитический ум не давал ему покоя – как «ничтожная девчонка» ухитрилась не только выжить в когтях Белого Дракона, но и провернуть столь дерзкую авантюру со «спасением» Вивьен? Ведь легенда, которую Каэль преподнёс герцогу, была безупречной: некая беловолосая незнакомка сообщила о местонахождении похищенной, а затем исчезла. Себастьян явно чуял подвох, и эта недосказанность бесила его сильнее, чем открытый вызов.

Сердце гулко бухнуло в ребра, отозвавшись ледяной дрожью в кончиках пальцев. В этот миг во мне яростно боролись два желания: позорно бежать, спрятавшись за чьим-нибудь широким плечом, или, поддавшись безумному порыву, швырнуть в их надменные, породистые лица тарелку с пирожными. Но я не шелохнулась. Я заставила себя замереть – спина прямая, подбородок гордо вскинут, а на губах – застывшая фарфоровая улыбка, не выдающая ни капли моего истинного ужаса.

И в тот самый миг, когда братья были уже в паре шагов от меня, готовые сомкнуть кольцо…

– Граф Каэль Варн!

Имя разрезало пространство бального зала, словно удар церемониального гонга в полной тишине. Гул голосов мгновенно смолк, сменившись коротким, коллективным вдохом изумления, а затем – лавиной лихорадочного, приглушённого шёпота. Все головы, точно по невидимой команде, повернулись к парадной лестнице. Даже Люциан и Себастьян замерли, сбитые с толку этой внезапной, непредвиденной помехой. О графе Варне слышали все – особенно после его «героического» участия в судьбе похищенной Вивьен, – но он был столь редким гостем в свете, что лишь единицы могли похвастаться личным знакомством с ним.

Я обернулась вместе со всеми, устремив взгляд вверх, к вершине лестницы.

Каэль спускался неспешно, каждый шаг был точен, экономен, полон подавляющей уверенности. На нём сиял белый костюм, ослепительно контрастирующий с его аурой почти потусторонней мощи. Белоснежные волосы, уложенные волосок к волоску, ловили и отражали свет сотен люстр, превращаясь в сияющий нимб. Алые глаза горели в полумраке, словно раскалённые угли, тлеющие в сердце ночи. Его появление притушило блеск свечей, заменив его иным – чужим, холодным и пугающе притягательным светом.

Шёпот вокруг стал почти осязаемым, вибрирующим в воздухе: – Боги, какой красавец… – Само совершенство… – Это он спас дочь герцога… Наверняка пришёл, чтобы вновь увидеть леди Вивьен… В их словах была доля правды. Но лишь та ничтожная, фасадная часть, которую мы милостиво позволили им увидеть.

В этот краткий миг у меня мелькнул призрачный шанс – ускользнуть, раствориться в многоголосой толпе, уйти от цепких взглядов братьев.

Но я знала: от него не спрятаться. Каэль заметил меня в ту самую секунду, когда его сапог коснулся первой ступени. Я невольно вскинула голову, и наши взгляды столкнулись. Его взор не просто скользнул по лицу. Он держал. Пронзал насквозь, обнажая всё то, что я так тщательно прятала под слоями тканей и выверенных улыбок. Он стоял там – невыносимо статный, пугающе красивый, – и в этом святилище золота, блеска и притворных любезностей я, казалось, была единственным объектом, по-настоящему занимавшим его внимание. В груди что-то дрогнуло. Не от привычной горечи или застарелой боли, а от странного, пугающего тепла, которое медленно разливалось под самым сердцем, лишая воли к сопротивлению.

Я поспешила отвести взгляд и смешаться с толпой, надеясь утонуть в общем потоке. Люциан и Себастьян исчезли из поля зрения, позволив мне сделать короткий, судорожный выдох.

В это же время к Каэлю, словно к божеству, снизошедшему с небесных чертогов, величаво подплыла чета Ванстенов. Их лица лучились выверенной, почтительной благодарностью. А между ними, подобно драгоценному венцу в оправе из гордости, сияла Вивьен. Её улыбка была произведением искусства – созданным исключительно для того, чтобы им восхищались и падали ниц. Она смотрела на Каэля так, словно он был её единственным спасителем, героем из старинных баллад, её персональным солнцем. Ни один человек в зале не усомнился бы в искренности этого обожания. Будь я мужчиной, не знающим её истинной натуры, я бы, верно, рухнула к её ногам в ту же секунду. Но я знала. Знала, какой колючий терновник скрывается за этим ангельским ликом. Сейчас Вивьен играла свою лучшую роль – нежного, трепетного цветка, тянущегося к свету. Каждый жест, каждый вздох и каждый взгляд – полон кроткого, почти детского восторга. Когда родители тактично отступили, оставив их наедине, Вивьен не отодвинулась ни на шаг. Она буквально вросла в его тень, словно пиявка, вцепившаяся в редкую кровь.

«Интересно…» – кольнула внезапная, колючая мысль. – «А что, если бы в тот день под алтарём стояла настоящая Вивьен? Если бы дракон похитил именно её?» Наверное, он бы влюбился. Разве можно устоять перед этим совершенным образом? Тогда не было бы этой странной, изматывающей игры, где я – это не я. Я бы не просыпалась в той роскошной комнате с окнами в сад, не узнала бы тихой доброты Мари, не училась бы тонкостям манер, не примеряла бы маску благородной невесты. И я бы не знала его глаз. Этих алых, обжигающих озёр, в которых холод вечности мешается с яростью пламени. Я привыкла к ним. Привыкла ловить в их глубине то редкое, едва уловимое… нечто. Каэль часто раздражён мной – резок, сдержан, почти неприступен, – но под этой ледяной коркой скрывается иное. Я помню прохладу мази на моих ранах. Помню ту ночь после возвращения от Ванстенов, когда он сидел у моей постели, неподвижный и молчаливый, пока сон наконец не унёс меня прочь из лап кошмаров. Конечно, это была лишь жалость. Простая, человеческая жалость к изломанному, сломанному существу. Но почему-то именно это мимолётное, почти забытое чувство грело меня сейчас сильнее, чем всё лицемерное внимание этого золочёного зала. Быть может, я просто склонна всё преувеличивать? Ведь Джимми тоже всегда был рядом. В те беспросветные вечера, когда я возвращалась в наше тайное убежище, покрытая свежими ссадинами и позорными синяками, он приносил украденные сладости, отпаивал меня обжигающим чаем и молча слушал, становясь моим единственным громоотводом в буре ненависти Ванстенов.

Джимми… Знает ли он уже, что «Вивьен» вернулась под отчий кров? Едва ли ему послали весточку. Быть может, он уже в Академии – преданно ждёт встречи или в отчаянии ищет след моей тени. Сердце сжалось от внезапной, сладкой надежды – почти болезненной: когда новость о помолвке графа Варна разлетится по городу громом среди ясного неба, он узнает. Он обязательно придёт. Я до дрожи в пальцах хочу снова увидеть его настоящую, согревающую улыбку – ту, в которой никогда не было ни тени расчёта, ни скрытого жала.

Я украдкой метнула взгляд на Каэля. Он всё ещё оставался в плотном кольце титулованной знати – и, разумеется, Вивьен, прильнувшей к нему, точно золотая цепь к запястью. Но вопреки всем законам светского приличия его глаза были устремлены на меня. Взгляд прямой, невыносимо пронизывающий, словно он читал каждую мою мысль о другом мужчине – о Джимми, о прошлом, о той крохотной искре тепла, которую я всё ещё берегла в себе.

К чему этот негласный нажим? Желает безмолвно упрекнуть в безрассудстве? Осудить за то, что я выбрала не того партнёра для первого танца? Или я просто… досадная помеха в его грандиозной партии?

Что ж, придётся дождаться момента, когда музыка сведёт нас в танце. Возможно, тогда его ледяное молчание наконец облечётся в слова. Сейчас я не смею подойти – не при Вивьен. Это её звёздный час, её миг триумфального кокетства. Пусть упивается им до опьянения. Пусть уверует, что весь мир вращается исключительно по её прихоти.

Вновь запели струны, сплетаясь в торжественную и тягучую мелодию. Как я и ожидала, граф Варн медленно склонился перед моей сестрой, предлагая ей ладонь. Они выглядели… пугающе гармонично. Он – само воплощение холодного, породистого величия и гранитной сдержанности. Она – сияющая, хрупкая, лучащаяся влюблённость.

Меня тоже пригласили. Моим партнёром стал не тот влиятельный вельможа, о котором Каэль упоминал в своих сухих наставлениях, а случайный молодой дворянин с безупречными манерами и неожиданно добрым, почти мальчишеским лицом. Я согласилась без раздумий. Мне невыносимо было стоять изваянием в стороне, наблюдая, как Вивьен утопает в объятиях Дракона под звуки вальса. Лучше самой раствориться в ритме, потерять опору под ногами, забыться в вихре движений и хотя бы на несколько минут перестать думать.

Танец казался невесомым, призрачным кружением, но внутри меня, вопреки внешней легкости, закипала неистовая буря. Я почти физически ощущала взгляд ящера: он жег кожу между лопатками, касался обнаженной шеи, коротким разрядом проходил по талии. В стремительном вихре движений пары сближались, и на краткие мгновения наши глаза встречались. В алых омутах Каэля я читала неприкрытое, острое раздражение, граничащее с яростью. Почему? Его вывел из равновесия мой случайный выбор партнера? Или он находит мою грацию недостаточно отточенной, выискивая изъяны в осанке новоиспеченной баронессы? А может, его высокомерие просто не приемлет, как эта послушная «вещь» смеет находиться не там, где он милостиво определил ей место?

Впрочем, какая разница. Он промолчит, спрятав бушующий внутри шторм за непроницаемой маской аристократического равнодушия. Будет лишь смотреть. Изводить своими ледяными глазами, в которых я, словно в безжалостном зеркале, раз за разом читаю свой приговор.

***

Музыка затихла, последние аккорды рассыпались по залу, гости зашелестели нарядами, вновь сплетая прерванные нити разговоров в пёстрые, ядовитые шлейфы сплетен. Воспользовавшись этим кратким затишьем, я отступила в благословенную полутьму – туда, где свет люстр уже не резал глаза, а любопытные взгляды теряли свою остроту, рассеиваясь в тенях.

Мари уже ждала меня у фуршетного стола, точно верный страж. Мы обменялись короткими, ёмкими взглядами – без слов, без жестов, лишь безмолвное понимание служанки и госпожи, давно ставших союзницами в этом логове, полном хищников в шёлке и бархате. Усталость наливала ноги, но я не позволила себе опуститься на ближайший диванчик. Совсем скоро заиграет последний танец. Тот самый – решающий. Момент, после которого хрупкий карточный домик иллюзий рухнет окончательно, уступив место новой реальности баронессы Блан. Момент, когда Каэль шагнёт ко мне… и произнесёт слова, скрепляющие нашу сделку перед лицом всей империи.

Интересно, какое кольцо он выбрал? Наверняка доверился вкусу опытного ювелира или сухим советам распорядителя. Трудно представить дракона, сидящего в полумраке кабинета и вглядывающегося в чистоту камней, пытаясь угадать, что могло бы тронуть моё сердце. Впрочем, какая разница? Мне в любом случае придётся надеть маску восторженной невесты, сиять фальшивым счастьем и улыбаться так, словно весь мир только что подарил мне звезду.

Но если бы… если бы всё это было правдой? Наверное, я бы мечтала о простом, тонком золотом ободке с единственным крошечным алым камнем. Не потому, что он напоминал бы мне об огне его глаз – хотя, признаться, и поэтому тоже, – а потому, что это цвет предрассветного неба. Я люблю рассветы. Тренировки до первого восхода солнца, что дарили мне свободу, навсегда отпечатались а моём сердце. И даже теперь, в особняке Дракона, я неизменно выхожу на балкон, чтобы поймать это рождение света, дарующее призрачную надежду на спасение.

Я медленно вышла к центру зала, занимая позицию так, чтобы мужчине не пришлось долго искать меня в толпе.

Музыка вспыхнула вновь – плавная, вальсирующая, похожая на глубокий вдох перед признанием в любви или перед смертным приговором. Вивьен, уверенная в своей неотразимости, уже сделала грациозный шаг вперёд, сияя улыбкой и готовясь вновь принять его горячую, властную руку. Но он прошёл мимо. Даже не взглянув в её сторону.

Он шёл прямо ко мне. На миг мир вокруг перестал существовать. Время замерло, дыхание оборвалось, а мелодия оркестра отодвинулась куда-то за грань реальности. Сотни взглядов впились в мою кожу, обжигая не хуже настоящего пламени.

Каэль склонился в поклоне, на его губах играла та самая едва уловимая улыбка – от которой в лёгких внезапно становилось тесно, а сердце пропускало удар. Медленным, нарочито неторопливым движением он стянул перчатку и протянул мне обнажённую ладонь – большую, горячую, пугающе решительную. По залу пронёсся изумлённый гул, похожий на далёкий рокот приближающегося шторма.

Его пальцы собственнически сомкнулись на моих, и я позволила втянуть себя в этот вихрь.

Казалось, он стоял слишком близко. Недопустимо близко – совсем не так, как с Вивьен мгновение назад. Или это я, ведомая неосознанным инстинктом, прильнула к нему сильнее, чем позволяли приличия? Я попыталась сделать крошечный, почти незаметный шаг назад, стремясь восстановить положенную дистанцию, но тяжелая ладонь на моей талии лишь плотнее прижала меня к его груди. Он не позволил мне отстраниться ни на дюйм. Его хватка была твердой и властной, не оставляющей ни единого пути для отступления.

– Ты выглядишь неотразимо, Элиара Блан, – его голос, низкий и бархатистый, коснулся моего уха.

Этот тон был слишком интимным для переполненного зала, слишком личным для формального танца. Щёки опалило мгновенным жаром, а сердце, споткнувшись, пустилось вскачь, нарушая ритм музыки. Зачем этот вкрадчивый шёпот? Разве по сценарию он не должен был произнести комплимент вслух – достаточно громко, чтобы каждое слово долетело до ушей завистливых сплетниц и укрепило нашу общую легенду? Но его слова предназначались лишь мне одной. Или, быть может, тем немногим искушённым наблюдателям, что сейчас жадно читали по его губам. Возможно, в этом и заключался его замысел – позволить толпе догадываться о глубине нашей связи, пока я тонула в его голосе, в его тепле, в его близости.

– Благодарю, господин. Вы тоже… верны себе, – ответила я с мягкой, едва уловимой улыбкой, отчаянно цепляясь за остатки маски непринуждённости.

– Я думал о тебе, пока находился на границе, – вновь выдохнул он. Ещё тише, ещё проникновеннее, так что низкая вибрация его голоса отозвалась сладкой тревогой где-то глубоко внутри меня.

– Неужели? – я заставила себя сдержанно улыбнуться, хотя уголки губ предательски дрогнули в горьковатой усмешке. – Опасались, что я не справлюсь с ролью и опозорю ваше имя на балу? Полагаю, пока мой выход проходит выглядит сносно и я справляюсь.

Каэль шумно выдохнул – почти раздражённо, с лёгким рыком в горле, – но рука на моей талии не ослабила хватки ни на миг. Напротив, пальцы словно стали ещё твёрже, ещё настойчивее, будто он боялся, что я ускользну прямо у него из-под носа.

– Справляешься, – нехотя признал он, и в глубине его зрачков на мгновение полыхнул опасный алый отблеск. – Даже слишком хорошо. Я ожидал, что ты привлечёшь внимание. Но не рассчитывал, что станешь его эпицентром.

– Ну, ваше появление, осмелюсь заметить, вызвало куда более сокрушительный эффект, – парировала я с лёгкой, игривой насмешкой. – Мы сегодня – две тёмные лошадки.

– Похоже на то, – отозвался он, и на мгновение между нами повисла густая тишина, нарушаемая лишь шорохом платьев других пар. – Зачем ты танцевала с тем юношей? Его имени не было в списке рекомендованных лиц.

– Не желала изображать брошенку, сиротливо стоя в стороне, – ответила я ровным тоном. – К тому же… до него я делила танец с герцогом Вестрейном.

Каэль мгновенно напрягся, плечи окаменели, дыхание стало чуть резче.

– Знал, что Лионель не упустит случая. Он вёл себя… подобающим образом?

– Более чем. Рассыпался в дежурном флирте, но я вовремя «включила дурочку». Притворилась, что не улавливаю ни одного из его изысканных намёков.

– Хорошо, – коротко кивнул мужчина. – С ним никогда не оставайся наедине. Это опасно.

В его низком голосе прозвучало странное, клокочущее напряжение, граничащее со скрытой яростью. Неужели это… ревность? Нет, глупости. Быть не может. Но почему тогда от его обжигающего взгляда у меня так кружится голова? Почему сердце замирает от каждого его вдоха, ловя ритм его движений? И почему, когда он прижимает меня к себе чуть крепче, чем дозволено приличиями, во мне не рождается привычного, выжженного годами желания вырваться и бежать?

***

Когда последние аккорды музыки угасли, оставив меня в звенящей тишине, показалось, что мир вокруг окончательно замер, и лишь бешено колотящееся сердце нарушало этот покой. Я неустанно твердила себе: всё это лишь красивая картинка для завтрашних газетных передовиц. В каждом его слове, в каждом моём жесте сквозила ложь, которую мог бы заметить любой внимательный наблюдатель. Но почему тогда в самом тёмном, потаённом уголке души предательски прорастало дикое желание поверить? Неужели я всё ещё настолько отчаянно жажду быть нужной? Или мне просто хочется, чтобы этот обжигающий взгляд был направлен на меня не ради хитроумного плана, а ради меня самой? «Не время, Эли… Забудь. Просто играй», – одернула я себя, прогоняя назойливые мысли, и вновь сфокусировалась на мужчине. Он мягко отстранился, но не разрывал зрительного контакта; в его глазах не было ни тени нерешительности, лишь холодный расчёт и нечто, похожее на вызов. Я кожей чувствовала, как на нас сфокусировались десятки чужих взглядов. Весь зал превратился в безмолвный живой занавес, затаивший дыхание в ожидании финального аккорда этой драмы.

Каэль сделал выверенный полушаг назад. Стоило последним нотам вальса окончательно раствориться в воздухе, как в его ладони, словно по мановению чар, возникла небольшая коробочка из чёрного бархата.

Он медленно опустился на одно колено. В этом жесте было столько врожденного благородства и пугающей, сдержанной силы, что он казался героем древних саг, сошедшим с пергамента. Откинулась крышка, и внутри, пойманный сиянием тысяч свечей, вспыхнул драгоценный огонь. Это было кольцо – тонкое, изысканное, увенчанное небольшим рубином, который пламенел, точно осколок рассвета, навеки заточенный в камне.

– Элиара Блан, – произнёс он.

Голос звучал обманчиво спокойно, но в нем прорезался тот самый хрипловатый, властный оттенок, от которого по моей спине пробежала дрожь.

– Ты станешь моей женой?

По залу прокатилась волна восхищённых вздохов и лихорадочного шёпота. Дамы судорожно сжимали веера, мужчины вскидывали брови, невольно признавая мастерство этого хода. А я… я застыла, сражённая наповал. На ресницах – повинуясь актёрскому чутью или, быть может, зову сердца, который я так старалась заглушить, – задрожали слёзы. Губы чуть приоткрылись в немом изумлении. Я не сразу нашла в себе силы кивнуть – молча, сокрушённо, будто слова действительно застряли в горле от избытка чувств.

Каэль поднялся и, бережно коснувшись моей руки, скользнул кольцом по пальцу. В этот миг мир для меня окончательно перестал существовать. Он выбрал именно то, о чём я грезила в самых сокровенных, почти запретных фантазиях. Он… попал в самую суть моей израненной души. Крошечный алый камень. Цвет его глаз. Цвет пролитой крови. Цвет рождающегося рассвета. Цвет моей выстраданной свободы.

Аплодисменты взорвались стихийной волной, накрывая нас с головой. Вокруг расцветали улыбки, слышались поздравления, восторженные возгласы. Всё выглядело как ожившая сказка – почти настоящая и счастливая. И на одно короткое, безумное мгновение я позволила себе забыть, что за каждым красивым фасадом всегда прячутся тени. В моём случае эти тени незримо следовали по пятам. Ванстены. Сквозь ликующий гул оваций я кожей чувствовала их прожигающие, полные ненависти взгляды. Их аплодисменты были лишь пустой данью этикету, их лица – застывшими масками. На скулах Люциана гуляли желваки от едва сдерживаемой ярости; Себастьян лишь прищурился, препарируя меня своим аналитическим, ледяным взором. Но взгляд Вивьен… он был по-настоящему убийственным – ледяным, острым, как кинжал. Она смотрела на меня так, словно была готова разорвать моё платье, мою жизнь, мою душу прямо здесь, на глазах у изумлённой публики. Ну разумеется. Я же только что, на глазах у всех, забрала её героя. Я не отвела взора. Продолжала улыбаться – легко, нежно, чуть склонив голову набок. В этом жесте читался безмолвный, торжествующий вызов: «Вы сами сотворили это чудовище. Теперь наслаждайтесь плодами своего труда».

Каэль властным, но на удивление бережным движением взял меня под руку. Под несмолкаемый гром рукоплесканий мы медленно направились к выходу, величественно покидая эту сверкающую арену тщеславия. Оставляли за спиной удушливый шум и приторное лицемерие бала. Когда тяжёлые створки дверей с глухим стуком отсекли нас от залы, мне показалось, что я впервые за вечер смогла сделать полноценный, глубокий вдох. На улице царила благословенная ночная прохлада, густо пахнущая дождём и ночными цветами. Карета уже дожидалась у крыльца – изящная, темная, с серебряным гербом графа Варна, таинственно мерцающим на дверце. Каэль помог мне подняться по ступеням, сохраняя безупречную обходительность, будто всё это не было грандиозным обманом. Словно он действительно был пылким женихом, оберегающим свою невесту от ночного холода.