Война и общество

«Воинствующая» традиция в классической социальной мысли

Ханс Йоас (Hans Joas, 2003) недавно оспорил существование того, что многие называют воинствующей традицией в немецкой социальной мысли. Он утверждает, что между отдельными мыслителями, считающимися представителями этой традиции, было мало общего. Хотя он прав в том, что воинственность была присуща не только немецким ученым, он не прав в том, что преуменьшает социальное влияние и внутреннюю согласованность этой исследовательской парадигмы. Несмотря на очевидное разнообразие политических взглядов, научных интересов и происхождения, ряд влиятельных авторов в Европе и Северной Америке разделяли общий исследовательский фокус на войнах, насилии и государственной власти. Кроме того, они интерпретировали социальную и политическую жизнь с помощью ярко выраженного «воинствующего» подхода, и все это выделяло их как представителей определенной интеллектуальной традиции. Иными словами, в классической социальной мысли действительно существует мощная милитаристская традиция, которая характеризуется достаточной широтой и включает в себя целый ряд различных подходов: немецкий воинствующий этатизм, австро-американская парадигма групповых конфликтов, немецкое социологическое либертарианство, итальянская теория элит, англо-американская эволюционная теория и франко-германская социальная метафизика насилия.

Немецкий воинствующий этатизм

Опираясь на исторический романтизм и идеализм Леопольда фон Ранке и учитывая особое геополитическое положение Германии и, в частности, бисмаркской Пруссии в XIX веке, ряд влиятельных немецких интеллектуалов озаботились ролью власти и насилия в исторических процессах создания государства. В то время как наследие Ранке наложило отпечаток интеллектуальной враждебности на универсализм и рационализм эпохи Просвещения, включая его научную методологию и причинность, которые были решительно отвергнуты в пользу исторической уникальности, прусские государственники сформировали собственный подход, основанный на почитании государства и подчеркивающий важность внешней политики для понимания социальных отношений. Хотя среди представителей этой «воинствующей» традиции было немало влиятельных людей, особенно следует выделить трех социальных мыслителей: Генриха фон Трейчке, Отто Хинтце и Карла Шмитта.

Трейчке являлся одновременно академиком и видным общественным деятелем, чьи идеи оставили след в жизни нескольких поколений немецких интеллектуалов конца XIX – начала XX века. Для Трейчке власть по большей части приравнивается к способности государства продвигать свои интересы. Фактически государство определяется им как власть: «Государство – это народ, юридически объединенный как независимая власть» или «Государство – это публичная власть нападения и обороны» (Treitschke, 1914: 9, 12). С этой точки зрения государство полностью очеловечивается, овеществляется и эссенциализируется, поскольку приобретает фиксированные и неизменные человеческие способности – личность, волю и потребности. По словам Трейчке, «если мы вспомним, что сущностью этой великой коллективной личности является власть, то в таком случае высшим моральным долгом государства является сохранение этой власти» (Treitschke, 1914: 31).

Мало того, что в таком понимании не существует власти вне или выше государства, но и сам смысл существования государства оказывается заключен в накоплении, поддержании и использовании власти. Трейчке подчеркивает: «власть – это принцип государства, как вера – принцип церкви, а любовь – принцип семьи» (Treitschke, 1914: 12). С этой точки зрения государство выполняет две важнейшие функции: в пределах своих границ оно отправляет правосудие, а за их пределами – ведет войны. Будучи суверенной, его власть не имеет границ ни внутри страны, ни за ее пределами, поскольку государство может объявлять войны или подавлять восстания, когда и как ему заблагорассудится. Более того, «без войны не было бы государства вообще», поскольку государства создаются исключительно в ходе войн (Treitschke, 1914: 21). Отчасти следуя идеям фон Ранке, Трейчке утверждает, что сам институт государства возник в результате войн, поскольку зародыш ранней государственности следует искать в борьбе более сильных племен с более слабыми (Aho, 1975: 38).

Противореча принципам эпохи Просвещения, Трейчке (Treitschke, 1914: 39) утверждает, что государства создаются не на основе народного суверенитета, а фактически «против воли народа». Именно опыт войны формирует отдельных индивидов в национальные государства: «только на войне народ становится по сути народом» (Davis, 1915: 150). И в конечном итоге именно обладание армией определяет государство. Как лаконично выразился Трейчке (Treitschke, 1914: 100), «Государство – это не Академия художеств и тем более не фондовая биржа; это власть, и поэтому оно противоречит своей собственной природе, если пренебрегает армией». Как и другие представители прусской исторической школы, также испытавшие глубокое влияние гегелевской телеологии, такие как Дройзен и Дункер, Трейчке понимает историю как этический процесс: успех того или иного государства, определяемый в основном его способностью выигрывать войны, интерпретируется как показатель его высшей морали. Государство – это моральный абсолют, стоящий над индивидами, обладающий всемогущей силой и формирующий свое существование через вечный конфликт с другими государствами.

Отто Хинтце был учеником Трейчке, что заметно по его ранним работам, в которых периодически проявляется «мистическая вера в государство как высшую сущность, обладающую собственной жизнью» (Gilbert, 1975: 13). Однако, несмотря на сильный акцент на государственной власти и важности внешней политики и войн при формировании современного порядка, Хинтце разработал гораздо более изощренный подход к изучению власти и коллективного насилия. В отличие от нормативистского милитаризма Трейчке и прославления как государства, так и войны, Хинтце начал раскрывать то, что по сути является исторической социологией трансформации власти. Прослеживая историческое развитие конституционного государства, Хинтце (Hintze, 1975: 181) утверждает, что «вся государственная организация изначально являлась военной организацией, сформированной для ведения войны». Корни представительных политических институтов, таких как ассамблеи, следует искать в объединениях воинов, поскольку принадлежность к политическому сообществу определялась способностью вести войну.

Исследуя структуру и происхождение древнегреческих и древнеримских политических институтов, европейской феодальной системы, государственного устройства XIII и XIV веков, абсолютистские порядки XVIII и начала XIX века, Хинтце приходит к выводу, что двумя ключевыми историческими факторами, влияющими на формирование государства, являются внутренняя структура социальных классов и характер внешнего воздействия. Оба этих фактора связаны с войной, поскольку внешние и внутренние конфликты находятся в постоянной обратной зависимости. Как отмечает Хинтце (Hintze, 1975: 183–4) на примере Рима, «там, где общество отличалось достаточной приспособляемостью, как в Риме, внешнее давление заставляло постепенно расширять гражданское сословие, обладающее политическими правами, поскольку государству требовалось больше воинов. Именно сочетание внешнего давления и внутренней гибкости позволило Риму пройти путь от города-государства до империи мирового масштаба».

Он выделяет три доминирующих исторических момента в трансформации государственной и военной власти: а) племенной и клановый строй, в котором «государство и армия являются практически идентичными элементами» и часто опираются на родственную солидарность и значительную степень социального равенства; б) феодальная эпоха, изменившая характер войны благодаря переходу от непрофессиональной массовой пехоты к тяжеловооруженной профессиональной кавалерии, когда более слабая центральная власть с множественной пирамидальной структурой уступила место жесткой иерархической и в конечном итоге наследственной социальной структуре; и, наконец, в) эпоха милитаризма, когда расширение масштабов военных действий сделало финансовые кризисы привычным явлением, что способствовало налоговой и государственной централизации, развитию всеобщей воинской повинности («нация с оружием в руках») и конституционному государственному устройству, определяемому новыми эгалитарными принципами, в которых «разделение между воинами и гражданами – бойцами и кормильцами – было преодолено» (Hintze, 1975: 207).

С этой точки зрения современная, или, как ее называет Хинтце, милитаристская эпоха еще более склонна к коллективному насилию, поскольку индивиды сражаются уже не как наемники или слуги монарха, а как социализированная группа, воспринимая свое национальное государство как высший моральный авторитет, «сообщество, корпоративную коллективную личность», за которую стоит умереть. Другими словами, для Хинтце (1975: 199), как и для Трейчке, именно «политика силы и установления баланса сил» создала «фундамент современной Европы».

Хотя Карл Шмитт был юристом и скорее правовым, чем социальным теоретиком, его политическая теория является неотъемлемой частью традиции воинствующего этатизма. Подобно Трейчке и Хинтце, Шмитт подчеркивает принудительный, конфликтный и управляемый властью характер социальной жизни. Однако, в отличие от двух других мыслителей, он понимает власть и политику в гораздо более широком смысле, нежели чем просто власть национального государства. Он считал, что политические действия исторически предшествуют формированию государства, но с началом демократических процедур государство и общество в своем развитии проникают друг в друга, и в такой ситуации «то, что до этого момента было делом государства, становится социальным, и, наоборот, то, что было исключительно социальным, становится делом государства» (Schmitt, 1996: 22). Иными словами, Шмитт доводит радикальный этатизм до логического завершения, когда государство и общество становятся неразличимы. Для Шмитта политическое не может быть определено только в негативном ключе – как антитеза религиозному, культурному или экономическому, – оно должно иметь свое позитивное определение. Вторя принципиальной ассоциации Трейчке между верой и церковью, любовью и семьей, властью и государством, Шмитт (Schmitt, 1996: 26) утверждает, что если сфера морали характеризуется различием между добром и злом, экономика – между выгодным и невыгодным, эстетика – между красивым и безобразным, то и политическая сфера требует столь же абсолютного категориального различия. По его мнению, таковым является различие между другом и врагом. Другими словами, политическое должно быть отделено от этического и изучаться в своих собственных терминах: «Политический враг не обязательно должен быть морально злым или эстетически уродливым; он не должен представать как экономический конкурент… но он, тем не менее, другой, чужой; … нечто экзистенциально иное и чуждое, и потому в крайнем случае с ним возможны конфликты» (Schmitt, 1996: 27).

Составляющие этой пары понимаются Шмиттом не как символы или метафоры, а как сущностные и экзистенциальные категории социального действия. Политические действия основываются на антагонизмах, и в конечном счете политика является формой ведения войны: если нет внешней угрозы для поддержания различий между другом и врагом на уровне суверенных государств, данная поляризация, скорее всего, будет воспроизведена во внутренней сфере, где глубоко антагонистической становится партийная политика[16]. Однако высшая сила политики коренится в ее потенциальной вирулентности: «Понятия “друг”, “враг” и “сражение” получают свое реальное значение именно потому, что они относятся к реальной возможности физического убийства. Война вытекает из вражды. Война – это экзистенциальное неприятие врага» (Schmitt, 1996: 33). Следовательно, поскольку силовая политика и конфликты являются краеугольными камнями социальной жизни, невозможно устранить различие между другом и врагом, не уничтожив саму политическую жизнь.

Несмотря на очевидные различия во взглядах трех представленных выше мыслителей, их объединяют два основных положения: принудительная власть рассматривается как центральный элемент социальной и политической жизни, а государство воспринимается как всемогущая и независимая политическая сила, созданная и поддерживаемая с помощью принуждения.

Австро-американская парадигма групповых конфликтов

В то время как воинствующий этатизм имел ярко выраженный структурный и макроисторический характер, большинство других «воинствующих» школ мысли придерживались гораздо более агентно-ориентированных подходов. Хотя, как будет показано далее, в «воинствующей» традиции классической социальной мысли существует значительное разнообразие; логика, лежащая в основе их общей аргументации, в целом схожа: социальная жизнь в основном характеризуется наличием конфликтов между различными группами. В их анализе насилие и война играют важную роль либо как основные средства коллективной борьбы, либо как социальные механизмы, используемые для приобретения или сохранения власти.

Хотя Людвиг Гумплович, Густав Ратценхофер и Лестер Уорд упоминаются (что происходит довольно редко) лишь как маргинальные представители континентального и американского социал-дарвинизма, их концепции и теории имеют мало общего с дарвинизмом, если вообще имеют. На самом деле позитивистский социологизм Гумпловича во многом является эпистемологическим предшественником мысли Дюркгейма, поскольку он был первым социологом, утверждавшим, что социальные факты – sui generis и что социальная жизнь не может быть сведена к биологическим или психологическим реалиям. Гумплович критически относился к приписыванию социальным процессам биологических и органицистских представлений, утверждая, что общество – это не более чем совокупность коллективов: «реальными элементами социального процесса являются не отдельные индивиды, а группы» (Gumplowicz, 2007 [1883]: 39). Согласно его теории, группы определяют мысли и поведение индивидов и как таковые склонны к бесконечным конфликтам. В своей самой важной работе Der Rassenkampf («Расовая борьба», 1883)[17] он утверждает, что группы являются ключевыми генераторами социального действия и их участники удерживаются вместе благодаря интенсивному чувству межколлективной солидарности, основанному на культурном сходстве и совместных действиях; этот процесс Гумплович называет сингенизмом. Будучи мощным источником коллективной сплоченности, развивавшейся в течение длительного исторического периода, сингенизм способствует развитию этноцентрических чувств, тем самым натравливая группы друг на друга. Согласно его циклическому взгляду на историю, столкновения групп – это основа социальных изменений: социальная жизнь по своей сути является насильственной, поскольку одна группа побеждает другую. Сингенетическое разделение способствовало формированию орд, кланов и племен, которые периодически совершали набеги и вели войны.

В этих жестоких групповых набегах и грабежах Гумплович прослеживает происхождение семьи, частной собственности и права, в соответствии с которыми воины-победители захватывали женщин, товары и пленников, пытаясь истребить проигравшую группу. Более того, происхождение государства как централизованной, территориальной организации также связано с войной. Согласно Гумпловичу (Gumplowicz, 1899), государство возникает в результате насильственного процесса, в ходе которого одна группа подчиняет себе другую и тем самым узаконивает рабство и прямую эксплуатацию завоеванной группы. По мере усиления этого процесса мелкие группы объединяются в более крупную и организованную структуру, опирающуюся на высоко стратифицированное разделение труда. Идеологически этот процесс усиливается появлением правовой системы, созданной исключительно для укрепления привилегированного положения группы победителей. Согласно Гумпловичу, это явление имеет универсальный характер и в более сложной форме воспроизводится в современности, когда государства ведут войны с целью завоеваний и установления своего господства. Развитие человеческой цивилизации связано с войной, поскольку культура, искусство и наука возникают благодаря успешным завоеваниям: победы в войнах создают аристократический паразитический праздный класс, который превращает побежденных воинов в работников. Гумплович утверждает, что, несмотря на кажущуюся сложность современных обществ и государств, групповая борьба на протяжении всей истории происходила по одним и тем же принципам и по сей день сохраняет свою интенсивность.

Густав Ратценхофер, габсбургский генерал, военный историк, социолог и близкий соратник Гумпловича, шагнул еще дальше в развитии теории групповых конфликтов. Ратценхофер также рассматривает человеческую жизнь через призму интенсивного социального конфликта и подчеркивает важную роль насильственных завоеваний в формировании государства. По его мнению, истоки социальной жизни следует искать в гоббсианской логике «абсолютной враждебности». Подобно Гумпловичу, он фокусируется на коллективных действиях, а не на структуре, поскольку понимает социологию как «науку о взаимоотношениях между людьми» (Ratzenhofer, 1904: 177). Он также разделяет позитивистскую эпистемологию своего наставника, утверждая, что центральной задачей социологии является открытие универсальных законов, управляющих социальной жизнью. Однако его общее представление о развитии человечества носит гораздо более эволюционный, телеологический и оптимистический характер, чем у Гумпловича. Не будучи социал-дарвинистом в строгом смысле этого термина, он тем не менее принял стандартную эволюционную схему своего времени, чтобы объяснить постепенное развитие обществ, переходящих от примитивных к продвинутым стадиям. В этом контексте он утверждает, что каждая стадия развития характеризуется внутренними и внешними конфликтами и что социальный прогресс и коллективное насилие тесно связаны: «Войны являются следствием социального развития» (Ratzenhofer, 1904: 186). По его мнению, на смену государству-завоевателю (Erobererstaat), доминировавшему ранее в истории человеческих обществ, неизбежно должно прийти государство культуры (Kulturestaat).

Однако в отличие от Гумпловича, который считал реальные группы доминирующими инициаторами социальных действий, Ратценхофер определяет коллективные «интересы» как ключевые генераторы социальных конфликтов. Согласно его теории, социальный мир – это, по сути, поле битвы конкурирующих групповых интересов. Эти интересы являются активными социальными силами, которые направляют коллективные действия, и поскольку их как таковые трудно обнаружить, это требует аналитического абстрагирования от реальной жизни (Bentley, 1926: 252–3). Ратценхофер выделяет множество групповых интересов, действующих на разных уровнях абстракции: от «общих интересов», «национальных интересов», «классовых интересов» и «интересов родства» до «ранговых», «материальных» или «религиозных интересов» (Ratzenhofer, 1881; Small, 1905: 252). Ключевым здесь является то, что в связи с многочисленностью и разнообразием интересов индивиды и группы неизбежно являются динамичными субъектами, которые могут конкурировать и конфликтовать по различным интересующим их поводам; таким образом, не существует необходимости в совпадении общих и специфических интересов внутри группы. Но, поскольку социальная жизнь направляется несовместимыми интересами, она по-прежнему связана с конфликтами и насилием.

Лестер Уорд, который находился под сильным влиянием теорий Гумпловича и Ратценхофера, занимался вместе с Албионом Смоллом распространением их идей в США. В гераклитовской манере Уорд (Ward, 1913, 1914) утверждал, что конфликт является источником любого созидания – физического, биологического и социального. Он разработал концепцию синергии, которая понималась им как космический принцип, «начинающийся со столкновения, конфликта, антагонизма и оппозиции, но поскольку движение не может прекратиться, оно трансформируется, и мы получаем более мягкие формы антитезиса, конкуренции», которые в конечном итоге могут привести к компромиссу и сотрудничеству (Ward, 1914: 175). В отличие от социал-дарвинизма, который понимал разделение групп в терминах врожденных генетических качеств, Уорд принял интерпретацию Гумпловича о происхождении классового разделения и государства через насильственное подчинение одной группы другой. Он утверждает, что все крупные государства возникли в результате насилия. Первоначально потерпевшая поражение группа сохраняла ярко выраженную неприязнь к своим завоевателям, но постепенно подвергалась принудительной ассимиляции, в результате которой возникновение общих «национальных чувств» способствовало объединению и созданию национального государства.

Уорд рассматривал насилие и войну как нормальные условия социальной жизни и как первостепенные факторы социального развития. По его мнению, социологический анализ истории показывает, что «война была главным и направляющим условием для развития человечества… когда расы [социальные группы] прекращают борьбу, прекращается и прогресс… Если бы идеи миссионеров мирного сосуществования восторжествовали, возможно, был бы достигнут всеобщий стабильный мир и даже всеобщее удовлетворение, но не было бы никакого прогресса» (Ward, 1914: 240)[18].

Однако не все формы коллективного насилия рассматривались Уордом как полезные для социального развития. Уорд проводил различие между революционным насилием, которое интерпретируется как пагубное, поскольку оно просто разрушает давно построенный органический социальный порядок, не имея возможности заменить его лучшей альтернативой, и войной, которая в принципе продуктивна, поскольку завоевания создают более сложные социальные модули. По его собственным словам, результатом успешной войны является сохранение «всего лучшего, что есть в различных структурах, их смешение и появление в результате новой структуры, которая отличается от всех предыдущих и превосходит их» (Ward, 1914: 247). Хотя подход Уорда в целом согласуется с моделью Гумпловича, он явно отходит от пессимизма последнего. В отличие от своего идейного наставника Уорд твердо верил в спланированный, управляемый государством социальный прогресс. В этом контексте он создал концепцию «телесного интеллекта» (telesis), который, в отличие от действующего на бессознательном уровне «генетического интеллекта», рассматривается как сознательный, научно обоснованный социальный инструмент для осуществления позитивных, прогрессивных преобразований. Таким образом, Уорд отстаивал идею телезиса, в соответствии с которой социальная эволюция может направляться посредством образования и науки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Например, исследование Гарднера и Резника (Gardner и Resnick, 1996), посвященное анализу 2000 выпусков программ, транслировавшихся по основным телевизионным каналам США в период с 1973 по 1993 год, показало, что более 60 % из них содержали сюжеты, связанные с насильственными действиями, и более 50 % главных героев этих программ были вовлечены в насилие. – Примеч. авт.

2

Перестрелка у корраля «О-Кей», произошедшая 26 октября 1881 года в городе Тумстоун, благодаря освещению в СМИ и вниманию кинематографа считается одной из самых известных в мировой истории. – Примеч. ред.

3

Обстоятельную критику марксистского, функционалистского и постструктуралистского подходов к идеологии см. в работе (Malešević, 2002, 2006). – Примеч. авт.

4

О революциях см. Moore, 1966; Tilly, 1978; Skocpol, 1979; Goldstone, 1991; о полицейской деятельности и контроле см. Giddens, 1985; Dandeker, 1990; Lyon, 2001; о геноциде см. Bauman, 1989; Mann, 2005; о терроризме см. Hafez, 2006, Pape, 2006 и Gambetta, 2006. – Примеч. авт.

5

Использование кавычек для таких терминов, как «пацифистский», «милитаристский» и «воинствующий», указывает на то, что эти термины используются здесь в чисто описательном, а не в нормативном смысле. – Примеч. авт.

6

Как отмечает Рисьерд (Risjord, 2005: 56), «среди бестселлеров XIX века “Социальная статика” Герберта Спенсера (Spencer, Social Statics, 1851) уступала только Библии и “Хижине дяди Тома” Гарриет Бичер-Стоу». – Примеч. авт.