Война и общество

Хотя протоидеологическая власть в той или иной форме существовала с момента возникновения войн и других форм организованного насилия, именно современная эпоха является настоящей колыбелью полноценных идеологий и продолжающихся процессов центробежной идеологизации (см. главы 3, 4 и 6). Если традиционные правители для оправдания своих завоеваний и принудительных форм правления широко использовали легитимизирующую силу протоидеологий, таких как религия и мифология, то современность требует и обеспечивает действительно хорошо продуманное и глубокое оправдание насильственных действий. Для такого развития ситуации существует множество причин, из которых можно выделить три основные. Во-первых, произошедшие беспрецедентные структурные и организационные преобразования социальных порядков, по меткому выражению Нэрна (Nairn, 1977), вовлекли обычных людей в историю. Иными словами, бюрократическая организация современных государств, распространение светских, демократических и либеральных идей, резкое повышение уровня грамотности, распространение дешевых и доступных изданий и прессы, расширение военного призыва и постепенное развитие публичной сферы среди прочего способствовали появлению нового, гораздо более политизированного слоя граждан. Если представители средневекового крестьянства, как правило, не имели ни интереса, ни возможности участвовать в политическом управлении тем государством, на территории которого они жили, то люди раннего модерна были уже не только восприимчивы к новым политическим интерпретациям реальности, но и могли, и хотели активно участвовать в происходящих политических процессах. С этого момента начинается центробежная (массовая) идеологизация: идеологии приобретают большое значение для широких слоев населения, удовлетворяя народный запрос на определение параметров желаемого социального порядка.

Во-вторых, постепенное распространение концепций эпохи Просвещения (а затем романтизма и т.д.), провозглашающих человеческий разум, независимость, терпимость и мир в качестве главных ценностей современности, делало применение насилия менее легитимным, чем это было в любой предыдущий период. То, что в XVIII и в начале XIX века начиналось как эксцентричные идеи кучки интеллектуалов, развилось в универсальные правила, закрепленные в конституциях почти всех современных государств, включая право на жизнь, свободу, равенство перед законом, сохранение мира и запрет на применение «жестоких и выходящих за рамки привычного наказаний» (см. главу 4). В принципе, современная эпоха является наиболее нетерпимой к применению насилия по отношению к другим людям. Пытки и публичные казни сегодня воспринимаются как варварская практика, которой нет места в современном мире.

В-третьих, по причине того, что в этот же исторический период наблюдался беспрецедентный рост массового насилия, возник как организационный, так и общественный запрос на поиск консенсуса между жестокой реальностью и глубоко антинасильственной нормативной вселенной эпохи. Поскольку только в XX веке было убито больше людей, чем за всю предыдущую историю человечества, именно в этом столетии возникла настоятельная необходимость разрешить онтологический диссонанс, вызванный расхождением между реальностью и заявленными идеалами. Таким образом, идеология заняла и продолжает занимать центральное место в процессе интерпретации и оправдания того, что кажется столь абсурдным и непримиримым. Именно идеология становится краеугольным камнем повседневной жизни не только для главных исполнителей насилия, таких как общественные организации и их лидеры, но и для рядовых граждан, которые хотят сохранять уверенность в том, что их борьба имеет справедливое основание, а применение насилия против чудовищного врага является не более чем необходимым злом (см. главу 7).

Более того, в настоящее время по мере укрупнения социальных организаций, им требуется идеологический клей, чтобы удерживать разнородных граждан в составе квазигомогенных образований, способных и желающих поддерживать войну и другие насильственные действия, когда это необходимо. Для достижения данной цели правители используют процесс идеологизации с намерением спроецировать подлинные узы солидарности, возникающие на микроуровне, на идеологическую макроуровневую среду в масштабе национальных государств (см. главу 6). В этом смысле центробежная идеологизация – это массовое явление, которое исторически распространяется из центра социальных организаций (или социальных движений, или и того и другого), постепенно охватывая все более широкие слои населения. Оно называется центробежным, поскольку создается политическими и культурными элитами, изначально зарождается в узких кругах преданных последователей, а затем расходится расширяющимися кругами из центра идеологической активности (то есть государственной или религиозной организации, военного учреждения или общественного движения), постепенно охватывая все большую часть населения. Однако данное описание не предполагает, что идеологизация представляет собой односторонний процесс, направленный исключительно сверху вниз. Скорее, ее мощь и всепроникающий характер являются результатом взаимного усиления: в то время как социальные организации помогают распространять и институционализировать идеологические послания (через СМИ, образовательные учреждения, публичную сферу, правительственные учреждения, полицию и армию), группы гражданского общества и семейные сети укрепляют нормативные рамки, которые связывают идеологический нарратив на макроуровне с солидарностью, возникающей на микроуровне при непосредственном личном взаимодействии индивидов.

План книги

Любая книга, в которой пытаются рассматривать войну и насилие с социологической точки зрения, сталкивается с одним важным препятствием: с одной стороны, при всем обширном разнообразии литературы о войнах и насилии, большая ее часть не содержит социологических обоснований; с другой стороны, хотя современная социология вооружена мощными концептуальными и аналитическими инструментами для изучения социальной реальности, она не проявляет или почти не проявляет интереса к изучению войны и организованного насилия. Учитывая, что войны и насилие формируют практически все аспекты социальной жизни и оказывают влияние на них, существует необходимость в тщательном теоретическом и эмпирическом изучении огромного разнообразия социальных процессов и социальных институтов, связанных с войной и насилием. Но, поскольку рассмотреть все аспекты этих явлений в одной книге практически невозможно, мне пришлось быть избирательным в изложении материала. Например, в книге не рассматриваются конкретные виды коллективного насилия, такие как полицейская деятельность, революции, геноцид или терроризм – единственные формы организованного насилия, которые все же были удостоены пристального внимания со стороны социологов[4]. Вместо этого данная книга фокусируется на таких темах, которые являются центральными в определении социологической области войны и насилия. Поэтому в первой части книги излагаются теоретические основы; во второй рассматриваются социологические исследования войны и насилия в конкретных исторических временных и географических рамках; в третьей и четвертой внимание обращено на основные тематические вопросы, которые определяют взаимосвязи между войной, насилием и социумом, такие как национализм, пропаганда, солидарность, расслоение и гендер. Кроме того, последняя часть книги посвящена также современным войнам.

В главе 1 анализируется вклад классической социальной мысли в изучение войн и насилия. В ней утверждается, что, вопреки устоявшемуся мнению и в отличие от своих современных коллег, классики социальной мысли были в гораздо большей степени увлечены изучением войн и насилия и разработали сложные концепции и модели для выявления и анализа социальных феноменов, относящихся к этой области. Более того, я пытаюсь показать, что в большинстве случаев классическая социология на самом деле симпатизировала «милитаристскому» пониманию социальной жизни. Во многих отношениях классические социальные теоретики разделяли аналитический, эпистемологический и даже моральный универсум, в котором войны и насилие рассматривались как ключевые механизмы социальных изменений. Структурное забвение этой богатой и насыщенной теоретической традиции связано с гегемонией нормативных «пацифистских» переинтерпретаций классических подходов, которые произошли после двух мировых войн XX века.

В главе 2 я предлагаю критический обзор современного состояния социологии войн и насилия. Хотя современная социология в основном сторонится данной темы исследования, но значительный индивидуальный вклад отдельных авторов все же заслуживает внимания. Я считаю необходимым критически оценить инструменталистские, культуралистские и социобиологические объяснения, прежде чем сосредоточиться на наиболее плодотворной парадигме в этой области – организационном материализме. Я утверждаю, что внутреннее качество этой конкретной исследовательской традиции в значительной степени обусловлено ее способностью возродить и косвенно реабилитировать концепции, идеи и объяснительные модели классической социальной мысли о войнах и насилии.

В главе 3 исследуются социальные и исторические истоки войн и организованного насилия. Я прослеживаю развитие коллективного насилия и войн от начала мезолита, через Античность и Средневековье, вплоть до ранней современности. Во всех этих исторических периодах отношения между войной, насилием и обществом анализируются через призму кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации. Я утверждаю, что, вопреки распространенному мнению, война – это исторически новое явление, подпитывающее и одновременно стимулирующее развитие социальных организаций и идеологий.

В главе 4 этот аргумент получает свое развитие за счет рассмотрения парадоксального характера современности, которая, как утверждается, является самой просвещенной эпохой и в то же самое время – свидетелем таких разрушений и кровопролитий, которых не случалось никогда прежде. Такая ситуация определяется как форма онтологического диссонанса, что влечет за собой глубокую зависимость от идеологических обоснований, а также распространение социальных организаций, вовлеченных в этот процесс. Поэтому данный раздел посвящен изучению развития и резкого расширения кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации в контексте войн конца XVIII, XIX и XX веков.

В попытке выйти за рамки исторического опыта Западной Европы в главе 5 рассматривается связь между организованным насилием и социальным развитием в Восточной Европе, Азии, Африке, Северной и Южной Америке. В центре внимания – роль войн как средства быстрой модернизации. Хотя я в целом согласен с известным аргументом, утверждающим, что в Европе сложились исторически уникальные условия для ранней модернизации (который приводится, например, в рамках дискуссии о «европейском чуде»), я отхожу от позиции «европеистов», подчеркивая разнообразие неевропейских примеров, когда война аналогичным образом становилась катализатором интенсивных социальных изменений.

Поскольку война и национализм часто воспринимаются как концептуальные близнецы, глава 6 посвящена анализу этой взаимосвязи. Я описываю и критикую две доминирующие интерпретации, обе из которых указывают на наличие прямой причинно-следственной связи между национализмом и войной. В отличие от натуралистических теорий, рассматривающих сильную национальную привязанность как основную причину войн, и формационных подходов, воспринимающих национализм как неизбежный продукт войны, я утверждаю, что между ними нет прямой связи. Вместо этого я предлагаю альтернативную интерпретацию, которая ставит под сомнение природу групповой солидарности в крупномасштабных насильственных конфликтах и фокусируется на роли центробежной идеологизации и кумулятивной бюрократизации насилия в формировании националистического габитуса.

В главе 7 анализируются военная пропаганда и проявления микроуровневой солидарности на поле боя. Цель этого исследования состоит в том, чтобы развеять некоторые общепринятые представления и мифы о влиянии военной пропаганды и оценить, что побуждает людей участвовать в затяжных крупномасштабных насильственных конфликтах. Я утверждаю, что вместо того, чтобы быть всепроникающей, способной быстро и кардинально изменить общественное мнение созидательной силой, большая часть военной пропаганды носит паразитический характер, поскольку она лишь дополняет и выкристаллизовывает уже существующие представления. Следовательно, наиболее восприимчивой аудиторией для пропаганды являются те, кто находится вдали от поля боя. И, напротив, солдаты, находящиеся на передовой, в значительной степени игнорируют пропагандистские посылы, поскольку их основной источник мотивации находится на микроуровне солидарности, возникающей внутри малых групп.

В главе 8 критически рассматриваются социологические исследования стратификации. Здесь отмечается присущее господствующим социологическим исследованиям пренебрежение к роли организованного насилия в установлении, поддержании и воспроизводстве социальных иерархий. Я утверждаю, что, поскольку стратификация берет свое начало в насилии, она остается тесно связанной с механизмами этого явления: несмотря на относительно недавно сложившуюся показную неразличимость, не существует такого социального неравенства, которое в последней инстанции не было бы подкреплено принудительной организацией. В частности, в данной главе рассматривается трансформация стратификации через призму кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизации.

В главе 9 проводится аналогичный анализ взаимоотношений между войнами и гендерной принадлежностью. В ней делается попытка раскрыть причины почти повсеместного отстранения женщин от участия в непосредственных боевых действиях на линии фронта. В противовес существующим маскулинным, культуралистским и феминистским объяснениям этого явления я предлагаю интерпретацию, основанную на ключевом влиянии социальных организаций и идеологий. Хотя нельзя отрицать, что гендерное разделение играет важную функциональную роль в ходе войны, с социологической точки зрения более интересен факт, что такое разделение создается и укрепляется организационными и идеологическими аппаратами и, как таковое, является необходимым для начала и дальнейшей поддержки военных действий.

Наконец, глава 10 посвящена современному социологическому анализу так называемых новых войн. Высказываются предположения, что такие войны обычно вспыхивают в пустом пространстве, которое якобы отделяет скоординированные механизмы глобальных рынков от бессвязных и разобщенных форм локальной политики. В данной главе представлен критический анализ социологических исследований парадигмы новых войн с акцентом на целях и причинах недавних конфликтов. Я утверждаю, что, несмотря на разработку тщательно продуманных моделей, эти исследования строятся на шатком фундаменте и потому не являются убедительными. В перечне причин и целей современных военных конфликтов на самом деле не произошло никаких кардинальных изменений; более того, в большинстве случаев недавние войны развивались по уже известным и многократно повторенным с момента зарождения современности сценариям, где ключевую роль играют кумулятивная бюрократизация насилия и центробежная идеологизация.

Часть I

Коллективное насилие и социологическая теория

1. Войны и насилие в классической социологии

Введение

Большинство современных комментаторов упрекают классических социологов в том, что они игнорировали изучение войны и коллективного насилия (Shaw, 1984; Marsland, 1986: 8; Giddens, 1985; Scruton, 1987a, 1987b; Mann, 1988: 147; Joas, 2003). Эшворт и Дандекер утверждают, что, учитывая постоянное присутствие войн и насилия в истории человечества, «примечательно, что их изучение в значительной степени оставалось на периферии социологического анализа» (1987: 1). Наиболее распространенным объяснением причин такого пренебрежительного отношения является основополагающее влияние наследия эпохи Просвещения, под которое попали все ведущие социальные теоретики и которое концептуализировало современность в терминах универсальной рациональности, экономического роста, научного прогресса и мирного сосуществования (Tiryakian, 1999: 474–8; Joas, 2003). Вследствие этого войны и насилие не рассматривались как регулярные и структурно неотъемлемые черты социальной жизни, а воспринимались как иррациональные, атавистические проявления первобытной эпохи, которые должны исчезнуть с наступлением нового времени.

Несмотря на то, что в этих суждениях имеется доля здравого смысла, они представляются одновременно и слишком резкими, и слишком поспешными. Очевидное пренебрежение классических социологов к изучению войны и насилия связано не столько с самой классической социальной мыслью, сколько с развитием социальной и политической мысли после Второй мировой войны (WWII). Основная идея этой главы заключается в том, что носители классической социальной мысли по большому счету вовсе не проявляли невежества в отношении войны и насилия. Именно гегемония антимилитаристской социологической теории, распространившаяся во второй половине XX века, привела к отстранению социологии от исследования войны, а также к игнорированию богатой и многогранной «воинствующей» традиции путем переосмысления классики в строго «пацифистских» терминах[5].

На самом деле классическая социальная мысль была гораздо более представительной и значительно менее «пацифистской», чем «святая троица» – Маркс, Дюркгейм и Вебер, которые после Второй мировой войны утвердились в качестве главных, если не единственных, представителей социологического канона.

Во многих отношениях в конце XIX – начале XX века социология зародилась как область исследований, в которой доминировала именно «милитаристская» социальная мысль. К этой интеллектуальной традиции стоит вернуться, поскольку, если отбросить внешние атрибуты нормативной воинственности, в ней можно обнаружить множество социологически значимых концепций и идей, которые помогут нам разобраться в таких сугубо социологических явлениях, как война и насилие.

Данная глава состоит из трех частей: в первой из них рассматривается понимание войны и насилия Марксом, Дюркгеймом и Вебером; во второй части анализируются ключевые идеи «воинствующего» направления классической социальной мысли; в заключительной части дается общая оценка современной актуальности данного направления – тема, которая получает свое развитие во второй главе.

«Святая троица» и организованное насилие

Хотя во второй половине XX века Маркс, Дюркгейм и Вебер прочно утвердились в качестве бесспорных «отцов-основателей» социологии, такой исход вовсе не представлялся неизбежным. На самом деле, когда социология делала свои первые институциональные шаги в конце XIX – начале XX века, влияние этих трех авторов было не более, а в некоторых случаях и гораздо менее значительным, чем влияние Габриэля Тарда, Фердинанда Тённиса, Вернера Зомбарта, Лестера Уорда, Леопольда фон Визе, Эрнеста Трёльча и Людвига Гумпловича, а также многих других. Хотя имена и Маркса, и Вебера были узнаваемыми, никто из них не считался социологом, а авторитет Дюркгейма не мог сравниться с влиянием Огюста Конта, чьи идеи захватывали умы государственных деятелей от Турции до Бразилии, или Герберта Спенсера, книги которого являлись абсолютными бестселлерами в Великобритании и Соединенных Штатах (Risjord, 2005: 56)[6]. Возникновение «святой троицы» как канона классической социальной мысли во многом связано с актуальностью их концепций и теорий для понимания направлений, в которых развивалась современность во второй половине XX века. Трудно, если не невозможно, оспаривать оригинальность, утонченность, сложность и применимость их идей и моделей. Как справедливо отмечает Музелис (Mouzelis, 1995: 245–6), Маркс, Вебер и Дюркгейм не были навязаны социологическому сообществу по указке, но были приняты на основании того, что их концептуальные модели, теории и аналитические основы почти повсеместно считались превосходящими достижения других авторов в плане их «когнитивного потенциала, аналитической остроты, силы синтеза, творческого охвата и оригинальности». Однако их очевидные заслуги – лишь часть всей истории, поскольку последовавшее превознесение «святой троицы» имело и социологическую причину – наследие двух мировых войн.

Отвращение к войне и насилию со стороны широкой общественности, сложившееся после Второй мировой войны, разделяли многие социологи, и это способствовало переориентации основных исследовательских интересов социологов с тех, что доминировали в период fin de siecle[7]. Так, вместо «расовой борьбы», «группового отбора через насилие», национализма, полигении, культурных и биологических различий и войн социологи озаботились социальной стратификацией, гендерным неравенством, благосостоянием, рационализацией, секуляризацией, урбанизацией и нормативными системами. Модели эволюции и прогрессивизма, которые были в ходу в 1950, 1960 и 1970-х годах, отдавали явное предпочтение «пацифистской» социологии, что привело к очищению классической социальной мысли от ее милитаристского наследия. Отчасти потому, что связанные с войной нацистские преступления интерпретировались как прямой результат идей и теорий, возникших в среде «воинствующих» интеллектуалов на рубеже веков, классическая социология была в значительной степени «очищена» от этого наследия. Соответственно, основной акцент социологи стали делать на «пацифистских» темах, таких как статусные и классовые различия, образование, индустриализация, преступность, бюрократия и трансформация культурных и религиозных ценностей. Данная тенденция повысила значимость классиков социологической теории, таких как Маркс, Дюркгейм и Вебер, поскольку именно они внесли значительный вклад в эти области. В то же время классические социологи-теоретики, чьи исследовательские интересы лежали в других областях, оказались в тени. Спустя несколько десятилетий «святая троица» оказалась институционализирована и канонизирована во вводных учебниках по социологии и в университетских аудиториях по всему миру.

Тем не менее более пристальный взгляд на конец XIX и начало XX века дает совершенно иную картину социальной мысли того времени. Темы и авторы, которые доминировали тогда в общественном и политическом мышлении, сегодня, как правило, не ассоциируются с социологией. Людвиг Гумплович, Франц Оппенгеймер, Густав Ратценхофер, Александер Рюстов, Лестер Уорд, Албион Смолл, Уильям Макдугалл и Франко Саворньян – имена, которые редко встречаются в современных учебниках по этой дисциплине. Аналогично для таких понятий, как «борьба за жизнь», «Kriegsbegeisterung (военный энтузиазм)», «инстинкт драчливости», «суперстратификация», «сингенизм» и «Erobererstaat (государство-завоеватель)», не находится места в лексиконе современной социологии. Тем не менее именно эти авторы, равно как и их, и им подобные концепции, были популярны в тот период, когда социология делала свои первые институциональные шаги. Иными словами, период, охватывающий конец XIX – начало XX века, характеризовался приматом милитаристских идей в общественном мышлении.

Однако, прежде чем приступить к изучению столь плодовитой и разнообразной «воинствующей» традиции социологических исследований, необходимо рассмотреть в этом историческом контексте теории Маркса, Дюркгейма и Вебера. Несмотря на то, что главные теоретические интересы этих авторов находились в другой области, они не могли избежать воздействия духа своего времени и были вынуждены заниматься, среди прочего, вопросами насилия. Кроме того, создавая универсальные социологические теории общественных изменений, они должны были размышлять, пусть и спорадически, о роли войн и коллективного насилия в своем времени.

Дюркгейм: пацифизм, война и солидарность

Будучи прямым наследником традиций эпохи Просвещения и ее сильного акцента на неизбежности человеческого прогресса, Эмиль Дюркгейм являлся «главным пацифистом» среди «отцов-основателей», как в аналитическом, так и в нормативном смысле. Его внимание было сосредоточено на коллективных механизмах, создающих и репродуцирующих солидарность. Согласно Дюркгейму, общественное развитие происходит в сложных солидарных сетях взаимной зависимости, построенных на нормативной конгруэнтности. Его представление кардинально противоречило досовременным формам солидарности, основанным на простом сходстве. Однако в обеих исторических эпохах, как в премодерне, так и в современности, человек рассматривается преимущественно как существо, руководствующееся нормами. Согласно эволюционному функционализму Дюркгейма, человеческая социальность в целом стремится к согласию: социальная жизнь по большей части консенсусна, а социальные конфликты являются скорее исключением, чем правилом. Таким образом, переход в современность характеризуется тем, что одна форма консенсуса (механическая солидарность) трансформируется в другую, в значительной степени ее превосходящую (органическая солидарность).