В ночную смену. Страшные японские истории

– Я совершенно здорова. Можете проверить, если хотите.

В нём поднималось странное возбуждение, которое он не мог подавить. Он и сам не понимал, что с ним. Разве он не жил, не жалуясь на однообразие и не желая сильных потрясений? Сегодня он едва не провалился в несколько разных миров, и его уже тошнило от этого, но в то же время он искал новых впечатлений. Или он просто попал под чары этой женщины?

Перед его глазами стоял помощник, одержимый ею. Но даже когда он напоминал себе об этом, желание прикоснуться к Осаке было настолько сильным, что он переставал быть собой. Лишь одна холодная часть сознания удивлялась: почему его так тянет к ней?

Неосознанно он протянул руку к Осаке. Она не отстранилась, а легко взяла её и покачала. Её руки, никогда не знавшие полевой работы или плетения верёвок, были мягче, чем у любой женщины, к которой он когда-либо прикасался. Те, кто обманывает людей, сами ничего не теряют. Награбленное накапливается внутри и придаёт им эту сладострастную утончённость.

– Я правда… зайду.

Осака развернулась и взбежала на скрипучую веранду, словно её затянуло внутрь. Зловещие заклинания стихли, и только крик коршуна эхом разнёсся над горами. За разбитыми сёдзи было темно. Видимо, там висела какая-то занавесь, потому что даже свечи не было видно, только тьма. А может, даже под солнечным светом там было темно. Внезапно раздался пронзительный женский вопль. Кто знал, Осака это или нет?

Кодзо стоял как вкопанный. Неужели он только что разговаривал с призраком? Но белые заострённые зубы, запах гнилых фруктов и мягкость её руки – всё это было так явственно. Внезапно сильный западный ветер поднял облако пыли у дороги, деревья наклонились. Показалось, что какое-то бесформенное чудовище пронеслось над зелёными полями. Когда оно умчалось, наступила мёртвая тишина, и откуда-то сверху донёсся слабый далёкий вой.

В этот момент из дома вышли те, кто только что принял молитву. Их было так много, что удивительно, как они поместились в таком маленьком доме. Судя по тому, что Кодзо никого из них не знал, они были из соседних деревень. Пожилая пара в белых одеждах, по-видимому, родители Осаки. Отец – у него было лицо человека, которому суждено обманывать с самого рождения. Лицо благообразное, но лишённое добродетели – в следующей жизни он, наверное, станет зверем. Мать выглядела совершенно безумной.

– Меня укусил тигр! – воскликнула женщина, похожая на мать Осаки, пронзительным голосом, задирая рукава и подол кимоно, обнажая плечи и бёдра. Её кожа там была странно упругой. Следы укусов были отчётливыми, но явно человеческими. Однако никто не сказал: «Это, наверное, Осака укусила, когда вбежала».

– Тигра-генерала мы прогнали. Не бойтесь, волк вас защитит, – сказал отец Осаки, заметив Кодзо. Его голос был вежлив и спокоен.

– Вы ведь не полицейский, а из управы?

Кодзо сбивчиво начал оправдываться. Хотя этих людей считали шарлатанами, когда перед тобой читают такие подозрительные заклинания, всё равно становится не по себе. Он чувствовал на себе взгляд Осаки, выглядывающей из тёмного дома.

– А, я хожу по домам. Ну, то есть, когда собирается много народу, болезни легче распространяются. Пожалуйста, будьте осторожны.

Отец Осаки важно кивнул, но в уголках губ затаилась насмешка, словно он видел Кодзо насквозь. Мать же, растрёпанная, кричала о волке и показывала укусы на шее. А те, кто пришёл на молитву, тихо, вполголоса, повторяли заученные заклинания. Кодзо в замешательстве смотрел на разбитую дверь. Внезапно из неё высунулась белая женская рука.

Она не манила его, но длинный тонкий палец указывал прямо на Кодзо. Он, всё это время стоявший на солнце, почувствовал сильную усталость. Ему показалось, что на белой руке растут жёсткие волосы, но, может, это просто пот застил глаза. Сухая ветка голого дерева царапала пустоту.

…Когда Кодзо очнулся, он был совсем один. Ни семьи Осаки, ни крестьян, приходивших на молитву. Только шум мокрых летних трав, жужжание пчёл, облепивших полевые цветы, и крик цикад, словно кого-то торопящий. И больше ничего. Дом, где, казалось, жила Осака, тоже не подавал признаков жизни. Какая-то холодная часть сознания Кодзо подсказывала: если уйти сейчас, пока страх ещё не поднялся до самого верха, он не сойдёт с ума.

– Ох, и тяжёлый же был день. Ложись скорее, – сказала Томи, когда Кодзо рассказал ей о сегодняшних странных событиях. Он приукрасил историю об Осаке – сказал, что только мельком видел её издали и что она показалась ему просто жуткой женщиной. Что он больше никогда не будет иметь с ней дела и не хочет.

Огонь в очаге колебался, и на плоском лице Томи тоже появлялись тени. Она варила в горшке сладкий батат, добавляя гречневую муку. Кадзуко и Мисако любили эту кашу за сладость. Они съедали и тут же падали на пол, засыпая. Кодзо казалось, что этот мирный вечер не имеет ничего общего с теми жуткими местами, которые он видел днём: хозяин Ансая, старуха в кладовке, странные люди у дома Осаки.

Томи, как обычно, была спокойна и заботлива. Она не расспрашивала о подробностях, просто делала своё дело. Кодзо был благодарен ей за это. Он не хотел больше вспоминать об Осаке. Он решил, что больше никогда не пойдёт туда. Но глубоко в душе он знал, что это не так.

Ночью он не мог уснуть. Ворочаясь с боку на бок, он слышал, как Томи ровно дышит рядом. Он думал о белой руке, указывающей на него, и о смехе, от которого по спине бежали мурашки. Наутро он встал, как обычно, и пошёл в управу. Но по дороге ноги сами свернули к тому дому. «Я только взгляну», – шептал он себе. «Я только проверю, всё ли в порядке».

И снова он стоял у разбитой двери, и снова из темноты доносился тот же заунывный голос. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри было темно. Пахло сыростью и чем-то сладковатым. Он услышал шорох и почувствовал, что Осака рядом. Она была там, в темноте. Она ждала его.

– Я знала, что ты придёшь, – прошептала она.

И Кодзо понял, что уже не сможет уйти. Он сделал шаг вперёд, и дверь за ним закрылась.

Однако он уже связался с этой женщиной. Даже если под её ногтями скрыт яд пострашнее холерных бацилл, ему хотелось, чтобы она его оцарапала. Кодзо лёг в постель с Томи, но думал об Осаке. Укрывшись тяжёлым ночным кимоно из тёмного хлопка, заменявшим ему одеяло, он в ту же ночь, едва сомкнув глаза, провалился в сон. Голый мужчина, с достоинством сидящий за решёткой; старуха, гниющая в кладовке; женщина, манящая из тьмы. И ящик для доносов. Источников кошмаров было предостаточно. Рядом Томи бесстрастно смотрела в закопчённый низкий потолок.

Почему он должен делать всё один? Можно ведь разделить работу и помочь друг другу. Обходя здание сзади, Кодзо нахмурился. С каждым днём ящик для доносов наполнялся всё больше. Окружающие, похоже, и не подозревали, что он может испытывать недовольство. Доверяют ему или считают дураком? Издавая шелест мёртвых мошек, бумажки выпадали наружу. При жизни он был неприятным человеком, но даже после смерти помощник Сибата продолжал властвовать над этой сельской управой в самой неприятной форме.

Холера наконец поразила и семью одного из сослуживцев. Кодзо бросил взгляд на пустой стул и попытался представить лицо того человека, но не смог – он никогда не смотрел на него в упор. Число умерших от холеры по всей стране давно превысило потери в японско-китайской войне, большинство праздников отменили. Всё больше деревень перекрывали сообщение, храмы и школы превращали во временные лепрозории, а белая ткань для саванов исчезла из продажи. Томи тоже шила саваны для множества похорон. Теперь тот свет был не местом назначения, а местом возвращения.

В ящике было почти десять бумажек. Корявыми иероглифами на них были записаны имена подозрительных соседей и недругов. На этот раз имени Осаки среди них не было. Уже за одно это Кодзо был готов поверить, что на этот раз все доносы касаются настоящих больных. Пот катился градом, липкий и противный. Наконец Кодзо не выдержал и сказал вслух:

– Их слишком много. Не мог бы кто-нибудь помочь мне?

В комнате воцарилась тишина. Никто не взглянул на Кодзо, никто не ответил. Глядя на этих людей, похожих на глиняных кукол, Кодзо содрогнулся. Он не мог повторить просьбу, не мог разрядить обстановку неуклюжей шуткой. Пальцы его дрожали. Он представил, что, должно быть, чувствует человек, случайно забредший в мир демонов, но на самом деле именно Кодзо был чужеземцем в мире людей. Молчание открыло ему, что о нём думают остальные. …Медленно собравшись, он вышел.

Впервые за всё время службы Кодзо бросил работу. Чтобы повидаться с подругой из мира демонов.

– Когда ты впервые меня увидел, ты подумал: «Ах, вот я и встретил её».

Осака видела его насквозь. Она знала, что он тосковал по ней ещё до встречи, что сейчас он в унынии, но не ищет утешения у жены. Она легко выскользнула из-за каменной статуи волка – сегодня на ней было кимоно в синюю клетку из тёмного хлопка, но, как всегда, небрежно распахнутое. Для этой женщины кимоно было не тем, что носят, а тем, что снимают. В небрежно собранных волосах алела шпилька с бусиной цвета крови. На миг сверкнув этой красной искрой, Осака легко повернулась и пошла прочь.

– Я тоже.

С этими словами Кодзо завладел этой женщиной. Пудра на её затылке уже стёрлась от грязи, но даже это казалось ему соблазнительным. Ремешки сандалий, которые она держала босыми пальцами, тоже были кроваво-красными. Лишь ногти скромно сияли коралловым цветом. Даже с людьми внутри, этот дом оставался заброшенным – он был подобен чреву зверя. Сырой и тёплый, как и сама Осака. Сквозь него свободно гулял ветер, пахнущий карболовой кислотой. Как бы он её ни укладывал, Осака неизменно оказывалась сверху, наваливаясь на него сзади. Такой же, как та тень за спиной помощника.

Кодзо схватился за голову. Всего лишь вторая встреча с этой женщиной, а желание бросить работу и семью и жить только с ней росло с неудержимой силой. Не так скромно, как с Томи. Он хотел запереться в собственном мире наслаждения, как тот хозяин в комнате-тюрьме. Можно было бы исписать стены её именем. А в конце – сгнить, почернев и распухнув, как та старуха в кладовке. Нет, он уже начал гнить где-то внутри.

– Теперь будешь просить отца помолиться за тебя. Мы сделаем тебе скидку.

Лёжа голым на липком дощатом полу, Осака томно прошептала. Иными словами, с этого момента он должен платить. Кодзо, сидевший рядом, почувствовал ветер с запущенного двора. Мимо пролетели две стрекозы, сцепленные вместе. Интересно, кому из них, самцу или самке, приятнее? – пробормотал он.

Разорвав все остальные доносы и бросив их в реку, Кодзо вернулся в управу. Когда он объявил, что сегодня все доносы ложные, все неопределённо кивнули. Глиняные куклы растворялись в вечерних сумерках.

С тех пор Кодзо стал уничтожать всё содержимое ящика для доносов. Он делал вид, что обходит дома, а сам шёл к Осаке. Те, кто умирал от холеры, пусть умирают. Шагая с наплевательским видом, Кодзо встретил родителей Осаки. Супруги, носившие поддельного волка и обходившие дома, пропахшие карболовой кислотой, были красивой парой – шарлатаны или нет, но они друг другу подходили. Мать Осаки не обращала внимания на задравшийся подол. Её белые бёдра были похожи на дочернины. Оба были в грубой серой одежде без рисунка и стоптанных соломенных сандалиях, но почему-то казались невероятно яркими. Вместо заклинаний они напевали колыбельную. Проходя мимо Кодзо, они молчали. Эти супруги шли своим путём, по той дороге в царство мёртвых, которую выбрали сами.

– Днём я свободна только для тебя.

Перед домом Осаки всегда дул сильный ветер. Из обвалившейся глиняной стены кто-то смеялся. Оттуда выглядывали глаза. Птицы судачили о Кодзо, а в реке, протекавшей перед домом, словно лепестки, плыли бумажки, выброшенные из ящика для доносов. И Осака всегда была тёплой.

– Ты и с помощником Сибатой была?

Он почувствовал, как зрачки Осаки сузились. Её глаза, похожие на стеклянные шарики, отражали испуганного Кодзо, который пожалел о сказанном. Но Осака лишь улыбнулась алым ртом.

– Он всё обещал взять меня в жёны и прочее, а сам бил и пинал. Это мне было жалко. Вся в синяках, да ещё и денег не давал.

После ласк с Осакой Кодзо просил её родителей помолиться за него. Отец, хоть и делал это неумело, но с важным видом проводил очищение, а мать читала заклинания, которые скорее привлекали зло, – и их голоса разносились над горами. Кодзо всегда платил за молитвы щедрее, чем следовало. Эти деньги шли на бумагу для сёдзи, на рис, на одежду для Осаки. Он оставил жалованье на её усмотрение, но Томи, конечно, знала, что в последнее время Кодзо часто носит деньги из дома. Кодзо оправдывался тем, что увеличил вклад в банке Вакэ. Открывать счета в банках, которые один за другим возникали после японско-китайской войны, было признаком достатка, но все скромные сбережения Кодзо были уже сняты ради Осаки.

Томи молча увеличила объём надомной работы. И хотя она была такой хорошей женой, Кодзо, узнав Осаку, чувствовал, что Томи его раздражает, а иногда даже вызывает ненависть. «Осака – вот это да!» – ему хотелось швырнуть эти слова в её склонённый профиль, когда она сосредоточенно штопала у очага. Но Томи ни разу не проявила неповиновения или враждебности. Она терпела, считая, что он просто взвинчен из-за дел с ящиком для доносов. Однажды вечером из-за пустяка он поднял на неё руку, но Томи лишь успокаивала двух дочерей, которые хныкали в постели:

– Отец просто устал от тяжёлой работы.

Кодзо было стыдно, но, лёжа в постели и глядя, как Томи плетёт соломенные сандалии, он снова думал об Осаке. Она капризно просила дом получше. Конечно, она наверняка кокетничает и с другими мужчинами. Помощник умер, но если появится богатый мужчина и положит на неё глаз, всему конец. Его самого она легко бросит. Даже та чёрная тень к нему не прилипнет. У Осаки нет к нему такой сильной привязанности. Но именно это только усиливало его собственную одержимость.

Томи, освещённая огнём очага, в зависимости от угла зрения казалась ведьмой из детских сказок. В отличие от Осаки, она никогда не предаст его, не способна на козни. Он повернулся на другой бок – перед ним были милые лица спящих Кадзуко и Мисако. У их изголовья лежал веер. Этот веер, подаренный разносчиком, очень нравился девочкам. На нём были нарисованы алые летние цветы, а внизу Томи написала их имена. Томи умела писать только хираганой, но в её буквах чувствовалась неподдельная нежность. Глядя на эти буквы и на спящих дочерей, Кодзо тоже колебался.

«…Роди дитя демона, роди дитя змеи, роди дитя с рогами…»

Кодзо на мгновение оцепенел, подумав, что Томи читает заклинание. Но это была старая колыбельная. В щель ставней виднелось чёрное ночное небо. Дитя демона, дитя змеи, дитя с рогами – возможно, прямо сейчас где-то в этой деревне рождается такое дитя. Рожает его та женщина с окраины.

Однажды ночью Кодзо, который крепко уснул под эту песню, внезапно проснулся. Девочки спали, издавая милое дыхание. Но Томи не было рядом.

Он приподнялся и огляделся – её не было ни в прихожей, ни у очага. Он попытался убедить себя, что она пошла в уборную, но она не возвращалась. Бледный красный свет догорающего очага только разжигал тревогу. Не могла же она сбежать из-за той ссоры. У Томи, рано потерявшей родителей, даже нет дома, куда можно было бы вернуться. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Казалось, можно услышать, как убывает луна. Внезапно дверь скрипнула. Не ветер. Томи бесшумно вошла. Кодзо не мог спросить, где она была, и притворился спящим. Томи тихо легла рядом и сняла кимоно. Здесь все обычно спят полуголыми, а в уборную ходят прямо так. Неужели она нарочно оделась, чтобы выйти? Неужели она тайно встречается с мужчиной? С ней, а не с Осакой…

От неё пахло ночной прохладой. Казалось, рядом лежит незнакомая женщина. Кодзо не хотел вспоминать сказки, которые рассказывала его покойная бабушка, но они сами всплывали в памяти. У самого уха раздался шёпот бабушки:

«…А та жена по ночам тайком уходила на кладбище. Выкапывала свежие могилы, ела мясо мертвецов и грызла их кости…»

Из-за холеры на сельском кладбище резко прибавилось новых могил. Спустя некоторое время после захоронения земляные холмики сильно проседали – потому что гробы начинали гнить. На дороге в управу и обратно это бросалось в глаза. Землю подсыпали вновь, но трупы, выставленные наружу, начинали гнить ещё быстрее. Кодзо испытывал ровно то же чувство, что и когда проходил мимо могилы Дзюнго. Рядом – то, чего он не хочет видеть.

Дыхания Томи не было слышно. Она не шевелилась. Кодзо боялся даже приоткрыть глаза. Почему он не мог просто спросить: «Где ты была?» Ведь это могла быть просто такая невинная причина, как беспокойство о воде в рисовом поле. Не могла же она на самом деле есть мёртвых.

«А вдруг рядом со мной лежит Осака?» – подумал он, и эта неприятная мысль заставила его ещё крепче зажмуриться. Это была не Томи, а его давно умершая бабушка пела:

«…Роди дитя демона, роди дитя змеи, роди дитя с рогами…»

Кому она угрожала родить такое страшное дитя? Эта часть всегда была неясна. Может, тому, кто не перестаёт плакать? Или бесполезной невестке? Или женщине, что обманывает мужчин?…

Наутро Томи была как обычно. Завтрак в этих краях – обычно холодный рис с чаем, но Томи сварила густую кашу. Кодзо, хлебая парящую кашу из дроблёного ячменя с зеленью, рассеянно слушал уже надоевший крик цикад. Если бы все невестки брали пример с Томи, холера не распространялась бы так сильно. Однако, зачерпывая ложкой зелень, он думал: Томи – заурядная женщина. А такой женщины, как Осака, больше нигде нет.

Управа была окружена деревьями, где стрекотали цикады, и стояла под палящим солнцем. Ящик для доносов нагрелся от солнечных лучей. Тяжелобольные почти все умерли или были изолированы, так что бумажек стало намного меньше. Сегодня их было всего две. В одной было имя старика, которого уже отправили в лепрозорий. Когда Кодзо открыл вторую, его замутило не от жары.

«Схватить Осаку. Она является источником распространения болезни».

Поймать Осаку. Причина распространения холеры. Холодный ветер, подувший ему в затылок, был от веера Кадзуко и Мисако. Перед закрытыми глазами рассыпались алые лепестки.

Он снова перечитал записку. Почерк был тот же, что на том веере, – тот, кто написал хираганой имена дочерей. Нет, подумал он, похожий почерк может быть у кого угодно. Но ведь прошлой ночью Томи выходила из дома в одежде. Он отчётливо представил, как она молча идёт к сельской управе при свете луны. И Томи в его воображении была той самой женой-демоном, которая раскапывает свежие могилы.

Когда она узнала об Осаке? Сжимая бумажку, он глухо застонал. Внезапно ему вспомнился профиль Томи, когда она бранила жену Дзюнго. Неужели Томи, с невозмутимым лицом, знает всё о женщинах, которыми он увлекается? Но больше всего его пугала бумажка, которую он держал в руке. Она раскрывала истинное лицо женщины, которая превращается в демона.

Войдя с яркого солнечного света в тёмное помещение, некоторое время ничего не видно. Стоящий за дальним столом помощник Сибата – лишь иллюзия. Из разверстого рта его расцветают алые цветы с веера… Тут зрение Кодзо вернулось, и видение исчезло. И всё. Его мир уже не вернётся к прежнему. Страшных женщин стало двое.

Внешне Томи ничуть не изменилась. Хотя холера вроде бы шла на спад, она не теряла бдительности. Она по-прежнему подавала только варёную пищу, а высушенную одежду проглаживала горячим утюгом. Она молча помогала старшему брату мужа с прополкой на рисовых полях и ещё больше увеличила объём надомной работы. Всё из-за того, что Кодзо начал тратить лишние деньги, но Томи ни разу не пожаловалась, не потребовала показать банковский сертификат.

«Значит, это просто был кто-то с похожим почерком», – думал Кодзо. В ту ночь она могла просто выйти проверить воду на рисовых полях. Раньше он верил, что пока он не совершает никаких поступков, его семья будет вечно неизменна. Но он уже совершил поступок; однако раз это не раскрыто, разве это не равносильно тому, что ничего не произошло?

Но прежде всего – Осака. Осака стала определённо холодна. Она же сама говорила, что днём свободна, а теперь её постоянно нет. Ящик для доносов вот-вот уберут, и тогда пропадёт предлог ходить по домам. А ночью он не решался пробираться к ней – боялся столкнуться с другими мужчинами или попасться на глаза Томи. Если бы поднялся скандал, его бы уволили из управы.

На самом деле, Осаку взял на содержание владелец фабрики огнеупорного кирпича – одной из самых новых и прибыльных отраслей. Родители были в восторге. Теперь не нужно было перебиваться случайными подаяниями за шарлатанские молитвы – дочь могла получить собственный дом в городе Окаяма. И она, конечно, не стала бы менять это на бедного чиновника из сельской управы.

Кодзо тоже был полон сожалений об Осаке, но он не настолько потерял рассудок, чтобы бросить работу, семью и родителей. К тому же Осака не питала к нему ни малейшей привязанности. Она даже не являлась ему в виде живого духа, чтобы мучить. Иногда он желал, чтобы она просто умерла от холеры.

После того дня он больше не видел тех неуклюжих иероглифов хираганой с именем «Осака». Тот, кто писал доносы, знал, что Осака охладела к Кодзо. Раздражённый Кодзо на работе вёл себя смирно, но дома начал поднимать руку на Томи из-за любой мелочи. Томи лишь съёживалась и терпела, тихо всхлипывая. Кадзуко и Мисако испугались и постепенно перестали подходить к нему.

В ту ночь тьма была такой густой, словно всё вокруг залили тушью. Кодзо очнулся от звука набата, но сначала подумал, что ему это снится. Однако в неспокойной темноте Мицуко спала, а Кадзуко проснулась и хныкала.

– Мамы нет.

Кодзо вскочил. Как и в ту ночь. Томи не было. Он невольно прижал к себе Кадзуко. В тот момент он отчётливо услышал беспорядочные удары набата. Держа на руках дрожащую, как маленький зверёк, Кадзуко, Кодзо тоже дрожал. Но не от набата – его пугало дурное предчувствие.

Внезапно дверь распахнулась. Хлынул белый лунный свет. На пороге стояла женщина. На мгновение он принял её за Осаку, но это была Томи, тяжело дышащая. Она снова была одета. «Мама!» – Кадзуко вырвалась из рук Кодзо и бросилась к Томи. Мицуко наконец проснулась и захныкала.

– …Где ты была?

В эту ночь он спросил, сдерживая голос. Рядом и вдалеке слышалось тяжёлое дыхание многих людей. Где-то раздавался вой волков и рёв тигров, которых в этой стране быть не должно. Чёрные птицы хлопали крыльями, даже петухи кукарекали в полночь. В распахнутую дверь был виден маленький ад. Края гор окрасились в красный цвет.

– Кажется, пожар, – сказала она. – Я выскочила посмотреть.

Позже, если подумать, было много странностей: если она выскочила из постели, почему на ней была одежда? Почему она не разбудила его, не взяла детей? Подозрений могло быть множество. Но Кодзо ухватился за жену, которая стояла перед ним. Он уже догадывался, чей дом горит под тем алым небом.

В этот момент в дверь громко постучали. Это был сосед.

– Выходи помогать тушить!

Сняв с коромысла вёдра и оставив детей с Томи, Кодзо выбежал.

– Это дом той, что одержима лисой!

Лицо соседа было суровым. Не все мужчины были без ума от той женщины. Были и те, кто её презирал. Кодзо всё ещё был в полусне. Что-то более чёрное, чем предчувствие смерти Осаки, надвигалось на него сзади. У тьмы есть плотность. Самые светлые – небо, затем дома, горы, дороги. Самая тёмная – люди. Даже с факелами и фонарями они были зловещими тенями. …И одна из них была в его доме.

Наверное, так начинается ад. Земля кажется бесконечно плоской, ничего не преграждает путь, но дали не видно. То тут, то там виднеются леса, которые, по поверьям, нельзя вырубать – иначе навлечёшь проклятие. Синее фосфоресцирующее свечение – это глаза зверей или демонов? А когда он добрался до места, там уже догорали лишь обугленные остатки дома.

Собралось, кажется, полдеревни. Пожар уже потушили, но угли ещё тлели зловещим красным светом. Люди лили воду из реки, все были мокрые, словно только что вылезли из воды. Был и полицейский, но в толпе трудно было разглядеть знакомые лица.

– Кодзо, а ты разве не страдаешь куриной слепотой? Как же ты бежал по ночной дороге?

Позади раздался голос Дзюнго, и большой мужчина заговорил с ним. От него исходил тот самый сладковатый, трупный запах, которым пахнет от больных холерой. В ушах зазвенело. Лицо горело, но тело ниже шеи было ледяным, словно его поместили в ледник. Сердце вот-вот остановилось, но затем температура резко вернулась. Сзади стоял маленький полицейский.

– Все мертвы. Полиции нужно осмотреть тела.

Полицейский длинной палкой приподнял обгоревшее бревно – под ним действительно лежало то, что когда-то было человеком. Ударил странный запах. Тени скорчились и лежали, сбившись в кучу. Съёжившиеся обгоревшие трупы тянули руки в какой-то мольбе. Кодзо не мог определить, мужчина это или женщина, но он сразу понял, что это Осака. У неё блеснули зубы. Голова онемела, сильных чувств пока не было.