В ночную смену. Страшные японские истории

Но тут Кодзо снова увидел нечто необычное: из мундштука трубки помощника дым струился против ветра. В следующий миг он почувствовал женское дыхание у своего уха. Женщина тихо засмеялась, но слов было не разобрать, и, пройдя сквозь стену, вышла наружу. Кодзо, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, ещё долго вглядывался в ту стену. «Я просто устал», – насильно прошептал он.

Дорога к деревне, где жил Кодзо, представляла собой пологий склон. В городе Окаяма фонарщики обходят с огнём каждый дом, но в такой глухой деревне на это нечего надеяться. Когда он поднимался по склону, ему ориентиром служил свет в доме Хосои, который первым появлялся впереди. Это был радостный маяк, возвещавший о приближении к дому, где во дворе росла большая хурма. В том просторном дворе всегда кто-то был: дедушка колол дрова, хозяин рубил дрова, маленькая дочка нянчила младшего брата, или бабушка сушила бобы на циновке, пока невестка стирала бельё. Кто-нибудь из них обязательно окликал его, и Кодзо отвечал на приветствие. Если окликала невестка, ему хотелось поболтать лишнее, но разговоры ограничивались безобидными деревенскими новостями – кто выходит замуж, пробовал ли он уже содовую «Санъё Рамунэ». Иногда ему хотелось поговорить о чём-то другом, но, вспоминая о мощных руках Дзюнго, который всегда был чемпионом на праздничных турнирах по сумо и даже получил орден Золотого коршуна за русско-японскую войну, Кодзо мог лишь выдавить робкую улыбку.

Но сегодня во дворе никого не было. На бумажных раздвижных дверях горел оранжевый свет, но звуков не доносилось. Кодзо почувствовал не столько подозрение, сколько досаду: он привык, что его здесь встречают.

Внезапно под деревом хурмы кто-то зашевелился. Вначале Кодзо принял это за дедушку – фигура была в бледной одежде, и в остаточном свете дня резко выделялись глубоко запавшие глаза и впалые щёки. Но телосложение было иным. Дедушка должен был быть таким маленьким, что его можно было принять за ребёнка. А этот был намного выше Кодзо.

Кодзо не мог двинуться. Взгляд прикован к нему. Вдруг тот человек присел под хурмой, и раздался звук льющейся воды. Затем в нос ударил невыносимо тошнотворный запах. По земле растекалась мутно-белая жидкость. Это был сильный понос. Раздался пронзительный крик. Это был не птичий крик. Босиком выбежала жена Дзюнго, и Кодзо наконец понял, что странная фигура – не дедушка и не призрак, а сам Дзюнго. «Ах!» – вырвалось у Кодзо вслух.

Холера. Дзюнго заболел.

Оранжевый цвет стал зловещим. Жена Дзюнго, стоявшая за его спиной, смотрела на Кодзо пронзительным взглядом. Это был не взгляд односельчанки – она глядела на сотрудника управы, причастного к изоляции больных. Скрежеща зубами, она закричала – её лицо было таким, что невозможно было представить её обычную милую улыбку с пухлыми щеками.

– Ничего не случилось! Убирайтесь отсюда!

Кодзо без слов бросился бежать. Его сердцебиение и шаги слились в один ритм. Грудь сдавило, и он задерживал дыхание. Забытые было детские страшные картинки ожили с новой яростью, но такие простые призраки – всего лишь выдумки. Запах испражнений поднимался на западном ветру, превращался в тени и бактерии и преследовал Кодзо. Ему захотелось заплакать, как ребёнку, когда он подумал: «А что, если моего дома больше нет?» Низкие серо-чёрные тучи тяжело нависали над всей деревней.

– Что случилось? Упал в реку, что ли?

Томи широко раскрыла глаза и встретила почти промокшего насквозь Кодзо. Она сразу принесла ведро и поставила его на порог. Расстегнув ему ворот, она стала заботливо вытирать его тело.

– Говорят, Дзюнго из Хосои заболел холерой.

Выговорив это, Кодзо наконец перевёл дыхание. Томи, которая полоскала полотенце, слегка нахмурила своё круглое лицо. Томи никогда не показывала своих чувств. Как и Кодзо, которого считали серьёзным и безупречным человеком, Томи слыла спокойной, умной женщиной. Возможно, потому, что она рано потеряла родителей и выросла у деда с бабкой, она особенно нравилась старшим. Она не выказала большого удивления при словах Кодзо. Быстро сняв с него одежду, она положила её вместе с полотенцем в ведро. Две маленькие дочери – Кадзуко и Мисако – испугались необычной обстановки и не выходили из дальней шеститатами комнаты.

– Не бойтесь, отец не заразился ничем.

Томи сначала обернулась к детям, потом открыла комод, чтобы достать сменную одежду.

– В доме Танабэ тоже вся семья слегла. А они разбросали вокруг дома всю дезинфекцию.

С детства Кодзо помнил, что вокруг домов больных холерой разбрызгивали раствор карболовой кислоты. Смешанный с запахом испражнений, этот запах был для него одновременно ужасным и ностальгическим – частью его ранних воспоминаний.

– Раз в доме Танабэ заболела вся семья, их отправили в лепрозорий. А у Хосои… раз ты знаешь, то изоляции не избежать.

В доме, где появился больной, стараются скрыть это. Молва о том, что «в лепрозории выкачивают живую кровь», была страшнее распространения инфекции. С точки зрения Кодзо, он должен был опровергать эти глупые слухи и убеждать людей лечь в больницу. Он, работая в управе, действительно посещал лепрозорий и видел, что там дают лекарства и купают в лечебных ваннах, а вовсе не выкачивают кровь. Хотя шесть из десяти больных всё равно не выживали.

Сообщить о заражённом в доме Хосои и организовать изоляцию в лепрозории – таков был долг Кодзо. Однако Кодзо и прежде не раз слышал слухи о том, что кто-то заболел, но делал вид, что не знает, и ждал, пока кто-нибудь другой сообщит. Или же ждал, пока больной умрёт втайне. Если бы стало известно, кто сообщил, это не привело бы к полному остракизму, но больной и его семья обязательно возненавидели бы его. И действительно, были случаи, когда это приводило к кровавым стычкам.

Он покрылся мурашками не только оттого, что был раздет. Он вспомнил пронзительный взгляд жены Дзюнго, и у него похолодело в спине. Конечно, та семья тоже пыталась скрыть болезнь Дзюнго. Но их увидел он. Если бы Дзюнго изолировали по чьему-то доносу, они наверняка заподозрили бы доносчика, а точнее, считали бы им Кодзо. Сколько бы он ни убеждал их, что лепрозорий – это хорошо оборудованное учреждение, всё было бы напрасно. Его бы ненавидели как предателя, продавшего односельчанина.

– Томи.

Кодзо невольно окликнул жену. Томи, которая сзади накидывала на него сухую чистую одежду, была обычно тихой и незаметной, но в такие моменты казалась ему такой большой, что хотелось уцепиться за неё. Кодзо, как нашкодивший ребёнок, оправдываясь, высказал ей свои тревоги. Дочки наконец вышли к очагу и беззаботно играли в камешки. Мысль о том, что этот ничем не примечательный, но спокойный день может измениться, была ему невыносима. Это казалось ему даже более несправедливым, чем заразиться холерой.

– Я поняла. Не о чем беспокоиться. Ты делай, как всегда.

Завязав ему пояс, Томи тихо прошептала. Затем, немного подумав, она высказала одну идею. Это было не совсем надёжное решение, но Кодзо оставалось только положиться на Томи.

Кодзо немного успокоился, но о странной тени, которую он видел за спиной помощника, он не рассказал. Дзюнго – реально существующий человек, а странная тень – всего лишь странная тень. Даже Томи, наверное, не справилась бы с галлюцинациями. «Да, это просто усталость», – подумал он. Ближайшей заботой был Дзюнго. А с этим могла справиться Томи. Томи и впредь будет вечно почитать мужа и до самой смерти останется умной, надёжной невесткой, оберегающей дом. А потому не стоит рассказывать о тех странных слухах о женщине…

Сон был неглубоким, но на следующий день Кодзо проснулся в обычное время. Завтрак Томи, за исключением солений, был весь горячим. Томи получила лишь начальное образование, едва умела писать хираганой, но её представления о гигиене были твёрдыми. Всю еду она проваривала, а когда начиналась холера, она не давала ему с собой обеда, а заставляла возвращаться домой. Такая женщина была в деревне редкостью.

К тому же, хотя она сама носила только приданое, она считала, что человеку, работающему в управе, стыдно выглядеть бедно, и покупала Кодзо новую одежду на лето и на зиму. Она усердно занималась надомным ремеслом – плетением соломенных шнурков, а также молча помогала в работе на рисовых полях семьи старшего брата. Как и для родителей Кодзо он был самой большой гордостью, так и Томи была для них лучшей невесткой.

Когда помощник старосты Сибата появился в управе ближе к полудню, все внутренне похолодели, но внешне показали ту же реакцию, что и всегда. А именно:

– Должно быть, это летняя простуда от переутомления. Если тяжело, возвращайтесь и отдохните.

Так, с озабоченными лицами, сказали пятеро.

– Если будете сидеть с таким лицом, все, кто приходит в управу, разбегутся.

Нахмурив брови, сказали двое, но даже они, даже в шутку, не решались сказать: «А не та ли это заразная болезнь?»

– Нет, это не та болезнь, которой вы боитесь. Поноса у меня нет.

Хотя сам помощник и заговорил об этом, голос его был необычным. Он старался говорить громко, но голос был хриплым. Последний человек, обычно лишь слегка улыбавшийся, – Кодзо – изо всех сил отводил взгляд, который то и дело норовил устремиться за спину помощника. В это ясное утро в старом деревянном здании с низким потолком повсюду были тени. Даже под рукой, сжимавшей кисть, лежала тень.

Лицо помощника было поразительно похоже на лицо Дзюнго. Глаза ещё не впали, щёки не осунулись, но под глазами были тёмные круги, а губы имели землистый оттенок. Обычно на его круглом лице было мало морщин для его возраста, но сегодня морщины, словно вырезанные резцом, бросались в глаза. Даже сидя на месте, он постоянно обводил налитыми кровью глазами всё вокруг. Один из его приближённых подчинённых был тайно вызван. Кодзо, старательно заполняя однообразные бумаги, делал вид, что не смотрит в ту сторону.

Хироэ – полная, белокожая женщина, редкая красавица для здешних мест, с детства знакомая Кодзо как приветливая тётушка. Но сейчас в её глазах затаилась враждебность.

– Ах, это вы, Катаяма-сан. Мой муж в порядке. Просто он уехал в город по делам. Вернётся через несколько дней.

– Да я просто проверяю, все ли здоровы. Эпидемия ведь. Велено обходить все дома.

Хироэ с явной неохотой отступила от входа, пропуская его. Кодзо перешагнул порог и окинул взглядом просторный дом. Внутри было чисто, пахло циновками и сухими травами. Всё выглядело обычно, но Кодзо чувствовал странное напряжение. Он прошёл вглубь, заглянул в комнаты. Хироэ шла следом, не сводя с него настороженного взгляда.

В одной из комнат он заметил смятую постель, которую явно торопливо убрали. На подушке лежала мужская рубашка. Хироэ перехватила его взгляд и быстро сказала:

– Это мой муж перед отъездом отдыхал. Он устал, но здоров.

– Ну, если так, то я спокоен. – Кодзо вежливо поклонился. – Если что-то случится, сразу сообщите в управу.

Он вышел, чувствуя спиной её взгляд. На улице он перевёл дыхание. В этом доме что-то не так, но доказательств нет. Он отметил это про себя и направился к следующему адресу.

На полпути он вспомнил про Осаку. Сердце забилось быстрее. Он нарочно выбрал её дом последним, чтобы никто не заподозрил лишнего. Она жила в заброшенном доме на окраине, у подножия холма. Говорили, что она дочь странствующих знахарей, которые обманывали людей, выманивая деньги. Сама Осака слыла распутной женщиной, готовой отдаться любому за плату, а то и просто так.

Кодзо подошёл к дому. Облупившаяся штукатурка, покосившаяся дверь. Никаких признаков жизни. Но он знал, что она там. Он постучал. Дверь отворилась, и на пороге стояла она – та самая женщина из видения. Только теперь она была живой, настоящей. Её губы изогнулись в насмешливой улыбке.

– О, какой гость. Заходите, господин из управы. – Она говорила с лёгкой хрипотцой, от которой по спине Кодзо пробежали мурашки.

– Я проверяю, нет ли больных. У вас всё в порядке?

– Как видите, я здорова, – она повела плечом, и лёгкая ткань скользнула вниз, обнажая белую кожу. – Или вы пришли по другой причине?

Кодзо сглотнул. Он должен был сказать ей о доносе, пригрозить, но слова застревали в горле. Она шагнула в сторону, пропуская его внутрь. Он вошёл, сам не зная, зачем. Внутри было темно, пахло сухими травами и чем-то сладковатым. Она закрыла дверь и обернулась, глядя на него в упор.

– Вы ведь меня искали, – сказала она. – Не отрицайте. Я знаю, что вы хотели меня увидеть.

– Это не так, – выдавил он, но голос дрогнул.

– Ложь. – Она подошла ближе, почти вплотную. – Вы думали обо мне. Я чувствую. Все мужчины думают обо мне. Но вы особенный. Вы боитесь и хотите одновременно. Это интересно.

Кодзо почувствовал, как её пальцы коснулись его груди. Он не мог пошевелиться. Всё тело словно онемело. Её глаза, тёмные и глубокие, гипнотизировали его.

– Я не причиню вам вреда, – прошептала она. – Но вы сделаете то, что я скажу.

– Что? – выдохнул он.

– Вы скажете всем, что я здорова. Что я не больна. И вы будете приходить ко мне. Когда захотите. А если откажетесь… – она улыбнулась, и в улыбке появилось что-то опасное, – я расскажу, как вы тайком проверяете доносы и скрываете моё имя. Как вы покрываете меня. Тогда все узнают, что вы нечестный чиновник.

Кодзо похолодел. Она знала. Она всё знала. Он хотел возразить, но слова застряли. Она провела пальцем по его губам:

– Молчите. Всё будет хорошо. Просто делайте, как я говорю.

Она отступила, и чары развеялись. Кодзо судорожно вздохнул. Он выбежал из дома, не оглядываясь. Солнце уже клонилось к закату. Он почти бежал по склону к своему дому, где его ждала Томи, оранжевый свет на бумажных дверях.

Но в тот вечер он не рассказал ей об Осаке. Он только сказал, что все дома здоровы, и что доносы – это в основном ложь.

Однако в следующие дни он продолжал ходить к Осаке. Сначала под предлогом проверки, потом – без всякого предлога. Каждый раз он терял голову от её близости, её запаха, её голоса. Она была как болезнь: сладкая, опасная, затягивающая. Он знал, что это гибель, но не мог остановиться.

А в деревне холера расползалась всё шире. Ящик для доносов наполнялся новыми именами. Кодзо прятал те, что касались Осаки, и отправлял проверяющих к другим. Люди заболевали, умирали. Он чувствовал себя предателем, но каждый раз, когда он думал о том, чтобы порвать с ней, её образ вставал перед глазами, и он сдавался.

Однажды он пришёл к ней вечером. Она сидела у окна, глядя на луну. Без обычной насмешки, просто и тихо.

– Ты уже знаешь, – сказала она, не оборачиваясь. – Во мне холера.

Кодзо застыл. Холод пробежал по спине.

– Нет… этого не может быть.

– Может, – она повернулась к нему, и он увидел её бледное лицо, запавшие глаза. – Я умираю. Но ты можешь спасти меня.

– Как?

– У тебя есть ключ от ящика. Сожги все доносы. Скажи, что я здорова. Тогда они оставят меня в покое.

– Но ты больна! – выкрикнул он. – Тебя нужно в лепрозорий!

– Я не пойду туда, – твёрдо сказала она. – Если меня заберут, я умру там. Я хочу умереть дома, в тишине. Помоги мне, и я обещаю, что больше не буду тебя тревожить. Я исчезну.

Кодзо колебался. Он знал, что поступает неправильно. Но он не мог вынести мысли, что она умрёт в лепрозории, одна, среди чужих.

– Хорошо, – сказал он. – Я сделаю это.

Он ушёл, но на следующее утро, когда он пришёл в управу и открыл ящик, он нашёл там письмо. Его собственное имя. Кто-то доносил на него. На мгновение он замер, но затем сжёг бумагу. Он был готов пойти на всё ради неё.

Но когда он в тот вечер пришёл к Осаке, её дом был пуст. Только запах болезни витал в воздухе. Он понял, что опоздал.

Она умерла. И вместе с ней умерла его надежда на спасение. Теперь он остался один со своей тайной и виной.

Он вернулся домой. Томи встретила его с тем же спокойным лицом, но в её глазах он прочёл что-то новое – подозрение. Она молча поставила перед ним ужин. Он не мог есть. Он не мог говорить. Он просто сидел, глядя в одну точку, чувствуя, как жизнь уходит из него вместе с Осака.

А вскоре он и сам заболел. Холера скрутила его за три дня. Томи ухаживала за ним, несмотря на риск, но было поздно. Перед смертью он прошептал:

– Прости меня…

И закрыл глаза.

Томи сидела рядом, держа его за руку, не проронив ни слезы. Она смотрела на его лицо, ставшее чужим, и думала о том, что он предал её. Но она не могла ненавидеть его до конца. Она лишь тихо сказала:

– Спи спокойно. Я всё улажу.

Она встала и подошла к столу, где лежал ключ от ящика для доносов. Она взяла его и вышла в ночь. Наутро в ящике не было ни одного доноса. Все они исчезли.

А в управе, когда пришёл новый помощник старосты, он нашёл на столе записку: «Мёртвые не доносят». И больше никто не слышал о Томи. Она просто исчезла, как и многие в те годы, оставив лишь память и тишину.

– Не лезь не в своё дело, Хиро-тян. Слышал я, ты ходишь, вынюхиваешь, не прячут ли где больных холерой. Брось ты эту собачью работу, она недостойна человека.

Даже Кодзо, при всей его робости, закипел от этих слов и ответил резко:

– Будь она хоть собачьей, хоть какой, это моя работа. Прости, тётушка, но мне нужно увидеть дядю. Я должен доложить.

– …Он болен и лежит в постели.

Неожиданно слабый ответ заставил Кодзо тут же пожалеть о своей грубости. Хозяин этого дома был человеком не слишком приветливым, но Хироэ в детстве часто носила его на руках и угощала леденцами.

– Но это точно не холера. Ну пожалуйста, скажи им, что всё в порядке, и возвращайся.

Кодзо, который всегда был мягок и с другими, и с собой, всё же не мог забыть, что случилось с семьёй Хосои. Если бы он снова закрыл глаза, а потом семья распалась, или того хуже – вся погибла, – мысль об этом заставляла его держаться. Он не хотел терять оранжевый свет в доме Хосои и запах циновок в доме Ансая.

– Потерпи, тётушка. Я верю, что это не холера, но дай мне просто взглянуть на него.

Хироэ снова поправила полотенце на голове и повернулась к нему своей округлой спиной. Молча она показывала, что он должен следовать за ней. Она провела его в дальний флигель, отделённый от главного дома и мастерской. Длинная веранда скрипела под каждым шагом, садовые деревья казались сухими, но мох на ступенях был влажным и тёмным. Где-то пела невидимая птица. Хироэ, всё ещё стоя к нему спиной, открыла раздвижную дверь. На яркой, почти синей бумаге дверей дрожали густые тени листьев. За ними оказалась ещё одна решётка. – Это была комнатная тюрьма.

В полумраке находился не какой-нибудь монстр или демон. Это был хозяин дома Ансай. Холод пробрал Кодзо до костей. На миг он представил, как его самого хватают и запирают здесь, и ему захотелось ударить себя за эту мысль. Что, если воображение станет реальностью?

Хироэ и Кодзо стояли перед решёткой. В комнате, даже днём погружённой в сумрак, голый хозяин сидел с достоинством. Перед ним на низком столике лежали свиток бумаги и кисть – всё было аккуратно разложено. Но на бумаге ничего не было написано. В этот миг небо, долго бывшее пасмурным, прояснилось, и яркий солнечный свет хлынул внутрь. Кодзо затаил дыхание.

На трёх белых глиняных стенах, сплошь и рядом, было написано его собственное имя. Крупные, наспех нацарапанные иероглифы, тщательные, аккуратные, и совершенно нечитаемые – все они были его именем: «Ансай Ясухару, Ансай Ясухару, Ансай Ясухару…»

Хотя сидеть нагишом в такой позе – наказание для отъявленных злодеев, хозяин сохранял достоинство. Даже Кодзо, одетый, чувствовал себя неловко.

– Ты не знаешь своего имени? Или знаешь только своё имя? Что из двух?

Кодзо спросил у спины Хироэ, которая тихо закрыла дверь, но она не ответила.

– Если ты убедился, что это не холера, уходи.

Кодзо, разумеется, собирался доложить, что хозяин Ансая просто простужен и лежит с обычной летней простудой. «Что же меня так тревожит?» – пробормотал он про себя. Ведь эта семья – одна из самых богатых в деревне, и все они живут в мире. Хироэ уже скрылась за углом. Внезапно цикады умолкли.

Наступила тишина, и он почувствовал женское дыхание у самого уха. Кодзо побежал, не разбирая дороги. Всё, что он видел, нужно забыть. Ему нужно было идти в следующий дом. Если он просто выполнит свою работу и вернётся вовремя, его жизнь и семья останутся прежними. Это неизменно. Только это неизменно.

В следующем доме старая женщина давно лежала в кладовке. Когда Кодзо велел открыть дверь, оттуда взметнулась туча мух, и его окатило запахом гниющей рыбы. Вся семья была слабоумной. Отступая и прикрывая нос и рот рукавом, Кодзо заглянул внутрь. Лежавшая на соломе старуха уже почернела, раздулась и разложилась. Именно из-за этого запаха на неё и донесли. Старуха высунула чёрный, раздутый язык и, казалось, улыбалась.

– Она мертва. И давно.

Подавляя приступ тошноты, Кодзо крикнул на невестку, которая стояла с отсутствующим видом. Она, небрежно распахнув ворот, чесала блошиные укусы и растерянно смотрела на него.

– Нет, она ещё вчера говорила. Спрашивала, высушила ли я бобы на циновке…

Кодзо показалось, что он может подхватить от них что-то похуже холеры, и он выбежал. Нужно было бежать в полицейский участок. Он твердил себе, что это работа, но хотелось просто убежать домой. Вернувшись в управу, он увидит, что ящик для доносов снова полон.

– Под палящим солнцем, бегая и пугаясь, Кодзо совершенно выбился из сил. Начальство вроде бы сочувствовало, но никто не предлагал помочь с ящиком. Вытирая лицо и плечи мокрым полотенцем, Кодзо бросил взгляд на стул, где всегда сидел покойный помощник Сибата. Поскольку новый помощник ещё не назначен, стул пустовал. Даже видение той соблазнительной женщины теперь казалось ему почти родным.

Почти механически он обошёл здание сзади, принёс ящик, куда должны были опустить новые доносы, и открыл его. Бумажки были лёгкими, но ящик казался тяжёлым – может, от накопившейся злобы. Даже когда его дразнили, говоря, что это проклятая работа, Кодзо уже не мог улыбнуться своей обычной сдержанной улыбкой. Он запустил онемевшую руку и достал бумажки, которые насмехались над ним ещё сильнее:

«Дочь знахаря Осака», «Осака», «Женщина по имени Осака», «Осака – причина распространения заразы».

Всё было написано женским почерком. Представив, что это женщины, у которых она отбила мужей, Кодзо почувствовал сухость во рту. Он тихо вышел из управы. В этом странном возбуждении и усталости ему казалось, что сейчас он может легко встретиться с той женщиной.

Уже к вечеру солнце пекло нещадно. На выбеленной дороге Кодзо взглянул на запад, туда, где был холм Омору. Когда-то там почитали святилище, но теперь оно пришло в запустение. И там поселились новые лжебоги. Кодзо, словно прихожанин, направляющийся на поклон, побрёл по пыльной дороге.

Дом стоял вниз по течению реки, которая всегда выходила из берегов после сильных дождей. Это была самая неблагополучная местность, где вразброс стояли жалкие лачуги, которые при тайфуне затапливало до самого пола. Когда он увидел этот дом с почти обвалившейся соломенной крышей, он пожалел, что пришёл сюда, и подумал, что ещё можно повернуть назад. У покосившейся двери стояли ворота тории, явно где-то украденные, а рядом была грубо вытесанная каменная статуя волка. Трава во дворе была скошена, но от этого запустение казалось ещё более глубоким.

В ушах Кодзо, остановившегося в нерешительности, раздался странный заунывный голос – словно заклинание призрака, доносившееся из-под земли. Он понял, что ноги не слушаются его, и в тот же миг почувствовал присутствие женщины. Она внезапно навалилась на него сзади. Это была та самая тень, что нависала над помощником при жизни. Но теперь тень была тяжёлой и тёплой. Она дышала ему в самое ухо, от неё пахло подгнившим инжиром. Этот сладкий запах тления принадлежал голосу, влажному и томному, под стать своему аромату:

– Отец с матерью читают заклинания. Но они же бесполезны…

Он чуть не вскрикнул, и оцепенение в тот же миг спало, но Кодзо ещё долго не мог пошевелиться. Женщина стояла на таком расстоянии, что казалось, будто она только что не прижималась к его спине. До неё нельзя было дотянуться. Её яркое, но дешёвое кимоно и почти развязанный пояс колыхались на тёплом ветру. Просто заколотые волосы почти распустились и прилипли к лицу от пота. Из дома доносился монотонный, то высокий, то низкий, голос, читающий заклинания. Перекрывая его, женщина рассмеялась – звонко и жестоко, сотрясая своей белой шеей.

Женщина из видения была не видением, а реальностью. Она возникла не где-то в глубине лабиринта, а прямо у его входа. Но голос Кодзо, сорвавшийся на фальцет, мог произнести только казённую фразу:

– Вы не больны холерой?

Осака запрокинула голову и расхохоталась. И в тот же миг Кодзо понял, что она будет делать с ним что угодно, и видел это далеко вперёд. Хотя он знал, что она порочна, ещё до встречи, он не мог ничего поделать – она была прекрасна. С такой красотой можно было бы обманывать людей, выдавая себя за принцессу. Похоже, она родилась с этой красотой только для того, чтобы обманывать.