В ночную смену. Страшные японские истории

Вероятно, это открылось, и им пришлось бежать от родных, из родных мест.

Так они и добрались до самой Цуямы. Стали мужем и женой, но, видно, деревенские каким-то образом прознали, что они не обычная чета.

Вот почему нас не жаловали в деревне. Хотя у деревенских почти у всех фамилии были одинаковые. То есть они тоже роднились между собой. Но, наверное, такой близкой крови, как у моих родителей, больше нигде не было.

Вот почему меня звали ведьминым отродьем.

Может, потому я и вижу демонов.

Когда голод становится невмоготу, голодные духи подходят так близко, что касаются моих щёк. И они нарочно заставляют меня вспоминать того полицейского. Чтобы я плакала.

Среди голодных духов есть такие, что могут пить только слёзы. Это они заставляют меня плакать, чтобы лизать мои щёки. Интересно, что они совершили при жизни?

Голодный дух, который ест только кал, и голодный дух, который пьёт только слёзы, – у кого из них карма тяжелее?

Вы, господин… не попадёте в ад, где живут голодные духи. Я это знаю. Я родилась на Намэрасу-дзи.

Значит, в рай?… Я, хоть и куртизанка, но честная, и это, наверное, одна из причин, почему я не пользуюсь спросом.

Господин, вы не в раю. Но не волнуйтесь, вы и не в аду бесконечных мук.

Вы скоро переродитесь человеком. Как только умрёте – сразу. Тот свет пролетит как миг. Богачом или бедняком – не знаю, но человеком – это уже хорошо. И если родитесь мужчиной…

Мы, девки, всегда говорим между собой: «В следующий раз родиться бы богачкой. А если не получится, то хоть мужчиной».

Я не хочу ни того, ни другого. Я больше не хочу рождаться в этом мире. Хо-хо-хо.

А? Кажется, вы начали засыпать? Ну и славно. Отдыхайте…

Ой, что это вы вдруг открыли глаза?

– Комомо?… Ах, Комомо. Не хочу я говорить о других девках.

Господин. Комомо уже нет в этом доме.

Не потому, что кончился срок. Не потому, что её выкупил какой-нибудь богач.

Комомо умерла.

Ну вот, я совсем разбудила вас. Не надо вставать, всё в порядке.

Комомо… сама лишила себя жизни.

Вы думаете, она не такая, чтобы наложить на себя руки? И правда, она была миловидной, но на редкость глупой. Все остальные девки смеялись над ней.

Я тоже… я её очень не любила. Честно говоря, терпеть не могла.

Нельзя говорить плохо о подругах? А тем более о мёртвых?

…Вы правы. Но что поделать, если я её ненавидела.

Хотите услышать про Комомо? Что ж, расскажу. Эта девка украла у хозяйки кольцо с бриллиантом. И когда её уличили, она сама во всём призналась.

Её пытали в комнате для футонов. Меня тоже так пытали, когда я только попала сюда. Даже я, привыкшая ко всякой боли, чуть не сошла с ума.

Нет-нет, господин, не бьют и не пинают. Тело – это товар, его не калечат.

Её мучили так, чтобы не оставить следов. А женщины в пытках всегда жесточе. У них силы меньше, зато они умеют продлить страдания. Мужчина ударит – и можно отключиться.

Хозяйка командовала, и все наваливались на неё. Раздели догола, зажали рот полотенцем, чтобы не кричала, несколько человек держали, чтобы не вырывалась. …Я тоже держала. Комомо так намочилась, что не понять, как столько вместилось. Подвешивали к балке и окуривали дымом от горящих сосновых игл – это невыносимо. Я всерьёз молила о смерти, чтобы избавиться от мук.

Её не кормили, не поили, держали связанной, и без того странная голова стала ещё страннее: Комомо всё время смеялась. Да-да, смеялась, заливаясь слезами.

Хотя нас, проданных сюда, и сравнивают со скотом, слёзы у нас текут по-человечески.

…Зачем я так подробно рассказываю? Потому что она это заслужила. Потому что я хочу это вспоминать.

Комомо была единственной выжившей после самоубийства всей семьи. Её взяли к себе дальние родственники-крестьяне, но как только ей исполнилось шестнадцать, её продали сюда, словно только этого и ждали.

Приёмные родители были жуткими скрягами, и на каждый праздник они бессовестно требовали денег. Комомо только наращивала долги. Сколько бы она ни зарабатывала – она была всего лишь девкой второго-третьего разряда, и расплатиться не могла.

Но, как вы знаете, господин, Комомо, даже живя в аду, у себя в голове жила в раю. Она твердила, что её не продают и не покупают за деньги.

Что мужчины приходят к ней, потому что любят её. Что её навещает возлюбленный. Другой такой дуры не сыскать.

«Моя семья на самом деле очень богатая. В другие времена я была бы принцессой», – было её любимой присказкой. И следом обязательно кто-нибудь язвил: «Тогда что же ты здесь делаешь?» – и все смеялись.

Я?… Ах да, я одна обращала на неё внимание. Не из жалости. По злобе, просто чтобы позабавиться: услышать что-нибудь позабавнее, а потом посмеяться над ней.

Вы говорите, Комомо считала, что мы с ней «дружны»?

Что за чушь несла эта дура. Кто ж с ней…!

…Ах, простите, господин. Я правда её ненавижу. Ненавижу до смерти.

Комомо повесилась в комнате для футонов.

Это были её последние силы. …По секрету, это я её нашла. Я привыкла к трупам водяных детей, но взрослый труп – это страшно. Особенно открытые глаза, в которых ничего не отражалось…

У Комомо нет ни посмертного имени, ни храма, никто за неё не молится. Её бросили в ближний «храм-помойку» для безродных. Как водяного ребёнка.

Приёмные родители даже не сообщили о её смерти – побоялись, что придётся отвечать за долги. Никто не пришёл с цветами, никто не зажёг благовония. Даже постоянные гости. Мёртвая куртизанка стоит меньше, чем конский навоз на дороге.

Полицейский, правда, приходил – но, узнав, что она повесилась из-за долгов и кражи, быстро ушёл. Это был вовсе не тот полицейский из моего детства, а какой-то жалкий старик.

Хозяйка тоже помалкивала о кольце – у неё было много причин не привлекать внимание.

А монаха позвали не для того, чтобы проводить её в рай, а чтобы упросить не являться с проклятиями.

Я присмотрелась – и узнала того самого монаха из храма, что был в моём детстве. Того, что показывал мне адскую картину и приставал ко мне. Я его сразу не узнала. А ведь теперь, если заплатить, он согласится на что угодно и отправит в рай. Хо-хо-хо.

Если его молитвы дойдут до Комомо, она не то что не обретёт покой – она вообще застрянет между мирами.

…Как-то раз кто-то пожаловался: «Хорошо бы такое место, где можно есть вкусную еду, спать днём, носить красивые кимоно и всегда смеяться». Комомо ответила: «Рай – это и есть такое место».

И тут же кто-то огрызнулся: «Дура. В рай надо умереть».

А Комомо сказала: «Тогда и умереть не жалко».

Тогда другая девка рассердилась: «Куртизанка в рай? Мы же ничего хорошего не делаем. Нам прямая дорога в ад». Комомо ужасно испугалась.

Она, вечно такая простодушная, испугалась по-настоящему. Мне стало её немного жаль, и я сказала: «Может, у Энмы бывают ошибки. Ты всегда такая весёлая, может, тебя отправят в рай». Комомо засмеялась.

Дура. Нет дурака больше, чем тот, кто поверил мне, такой…

– Но в итоге кольцо так и не нашли.

Сколько ни пытали Комомо, она так и не выдала, где оно. Она призналась, что украла, но место так и не назвала. Может, она кого-то покрывала?… Нет, вряд ли…

Сейчас она, наверное, в аду. Перед Энмой молчание не поможет.

Впрочем, при жизни она и так была в преддверии ада, так что ничего не изменится.

…Господин, господин, вы уже спите?… Кажется, и правда уснули. Столько я о вас заботилась, а вы так быстро заснули.

Ну что ж, тогда, сестрица, теперь твоя очередь просыпаться.

Побудь со мной, поговори. Чтобы я не заснула, говори со мной.

Так хорошо?… Подложить подушку?… Откинься немного влево?… Хорошо. …Ах, какая же луна! В раю, наверное, всегда солнце. А в аду – вечная полночь.

Ты ведь знаешь, сестрица. На самом деле я не ненавижу Комомо.

Может, даже люблю её так же, как того полицейского.

Но Комомо надо ненавидеть.

Думать о полицейском и плакать – можно, но вспоминать Комомо и плакать – нельзя.

Ты ведь меня поймёшь, сестрица.

Комомо ушла в рай.

Она, может, и была блудницей, но сердце у неё было чистым-чистым.

Она знала, что кольцо украла я. И она покрыла меня.

Она любила меня, потому что я одна слушала её.

А я помогала пытать её.

И мало того… ты ведь знаешь, сестрица.

Это я задушила Комомо.

Не потому, что боялась, что она расскажет про кражу.

Я хотела отправить её в рай.

Душить было легко. Я взяла её сзади, но она повернула голову и взглянула на меня. Такими красивыми глазами. Глазами, что верят людям. Это было страшно.

Когда я почувствовала, как её тело бьётся в судорогах, я отчётливо поняла: теперь Комомо попадёт в рай.

А я решила, что пойду в ад.

Мне не нужно, чтобы Энма решал. Я решила ещё при жизни.

Сама решила. Что пойду в ад.

За всю свою жизнь я никогда ничего не решала сама. Даже не хотела решать. И единственное, что я решила, – это идти в ад. Не быть сброшенной, а пойти самой.

Вот почему я должна ненавидеть Комомо.

Если я скажу, что люблю её, Энма подумает, что у такой доброй девушки, как Комомо, есть такая злодейка-подруга. И если злодейка – её подруга, то и Комомо, наверное, злодейка, и сбросит её в ад. Потому я и ненавижу Комомо.

Ненавижу, ненавижу и убила её. Комомо задушил тот, кому она доверяла больше всех.

Может ли быть что-то более печальное? Энма, сколько бы ни ворчал, Будда наверняка возьмёт её за руку и уведёт в рай.

Я задушила такую хорошую девушку, которая ещё и взяла на себя вину за кражу. А смерть я обставила как самоубийство. Иного способа исполнить желания обеих не было.

Сестрица. Ты ведь знаешь, раз я иду в ад, значит, и ты идёшь в ад. Сколько бы ты ни думала о высоком, это не поможет. Сколько бы ты ни читала священные сутры – всё бесполезно.

Ты ведь не убивала отца, не воровала, не убивала подруг, не была блудницей, а всё равно попадёшь в ад со мной за компанию.

Нет, это я, может быть, за компанию с тобой. …Впрочем, какая разница.

Мы ведь и так родились и выросли в самом аду.

Да и вообще, я родилась по ошибке. Меня оставили жить по ошибке.

Одной бродить по аду тоже неплохо, но вдвоём с тобой – лучше.

– Однако, господин. Вы, случаем, не притворялись спящим?

Ну-ну, не надо так напрягаться.

Я что, рассказала что-то страшное? Это ведь ваш сон, сон. Я ничего не говорила. Ах, вы совсем как дитя, свернулись калачиком. Хо-хо-хо.

…И всё же, какой вы странный человек. Хотите продолжения истории про сны? Что ж, хорошо. Это ведь сон. И верить словам куртизанки – глупо.

Когда проснётесь, забудьте. А если не забудете, то продолжение этого страшного сна будет каждую ночь мешать вашему отдыху.

Та «сестрица», о которой я говорила? Если уж вы решили, что это сон, я могу с ней вас познакомить.

Давайте-ка, я помогу вам сесть. И волосы распущу, вот так.

Господин, теперь вы поняли, почему у меня такое странное лицо? Почему глаза и нос задираются к левому виску – теперь вы знаете причину.

Ну-ну, что же вы рот открыли? Как вы вспотели. Я всё обмахиваю вас веером, но лето есть лето. И какой у вас обильный пот. А кожа-то вся в мурашках.

Это и есть моя сестра. Можно сказать, мы двойняшки. Ах, господин, я ведь сказала только, что «сестра не выжила», но ни разу не говорила, что она умерла.

«Не выжила» – значит, не была человеком. Но жизнь в ней была.

У близнецов тот, кто родился первым, становится младшим. Я родилась ногами вперёд, так что та, что была прикреплена к моей голове, по праву считается старшей. Если бы я родилась головой, то старшей была бы я.

– Говорят, такие странные близнецы описаны ещё в книгах времен Эдо.

Сказал это тот самый вонючий монах, так что особенно верить не стоит.

А? Вы говорите, это не близнецы? Тогда что же это?

…Может, лицевая язва?

Может быть. В конце концов, это скорее чудовище, чем сестра.

Да, с самого рождения она приросла вот так к левой стороне моей головы. И притом – только лицо. Глаза, нос, рот – всё на месте. Вот, посмотрите. Волос и бровей нет, правда.

Не закрывайте глаза, смотрите внимательно – ведь это сон.

Зубов тоже три штуки вылезло. И вот эти зубы – сущая беда. Когда она сердится или в плохом настроении, она впивается ими мне в голову – боль невыносимая.

А ведь размером она всего с кулачок младенца.

Оправдываться уже поздно, но что касается отца… Да, ударила его молотильным цепом по затылку я, но подбивала меня, кусая и подстрекая, – эта сестрица. Она сама хотела удовлетворять похоть, но не могла, и злилась.

А когда ей невыгодно, она закрывает глаза и притворяется простой шишкой.

Единственное утешение – что она не спереди и не сзади. Ха-ха-ха. Она знала, что куртизанка спит на правом боку. Значит, мне было суждено стать куртизанкой.

Здесь-то никто не знает. Только мать знала. Отец так и умер, не узнав. Он только на мои бёдра и смотрел.

Я всегда мылась одна, и волосы мыла так, чтобы никто не видел, так что никто не знает.

Только одна Комомо узнала.

Когда я её душила, она пыталась вырваться, и в тот момент ухватилась за мои волосы… и увидела сестру.

Комомо?… Если последнее, что она увидела в этом мире, была моя сестра, она сможет уйти без сожалений.

…Господин, после того как вы проснётесь, забудьте об этом.

Злоба моей сестры ужасна. У неё нет тела, зато сила духа огромна.

…Сестрица, сестрица, покажись ему.

Ну вот. Если она улыбнётся вот так, даже такое чудовище может показаться немного милым.

Сестра держит во рту бриллиантовое кольцо.

Это не я хотела его взять. Это она захотела.

Наверное, из-за своего вида она иногда плачет: «Хочу видеть что-нибудь красивое».

Ах да, она не может говорить ртом, но наши головы соединены, так что наши мысли передаются друг другу.

Она часто думает о полицейском. Но плакать не может.

Нам уже всё равно на святое и божественное. К чему нам теперь молиться на святыни?

Мы хотим только увидеть что-нибудь красивое-красивое, прекрасное, перед смертью.

Но сейчас, когда я смотрю на это кольцо, оно кажется скучным. Всего лишь блестящий камень.

Вон те камешки, что валялись на отмели, куда сбрасывали водяных детей, были лучше. Иногда попадались камни, на которых проступали лица младенцев. Все они улыбались. Тосковали по родителям.

Но это кольцо как раз подошло по размеру её зубам, и когда она держит его, оно красиво блестит на свету, и ей, видно, радостно.

Ах, ну всё. Не заставляйте меня повторять одно и то же снова и снова.

Это сон. Я рассказываю всё, потому что надеюсь, что вы забудете, когда проснётесь.

А если не забудете…?

Господин, тогда вы и вправду уже не вернётесь.

Во-первых, вы не спуститесь с этого второго этажа живым. Хо-хо-хо.

На самом деле, господин, меня продали сюда в шестнадцать, и сейчас уже седьмой год. Срок моего контракта истекает. Мир страданий… да, этот тонущий мир страданий – осталось всего полгода.

Я смогу выйти отсюда и жить как хочу. Хотя я даже не знаю, что значит «хочу» и «как хочу».

Все долги выплачены.

Но матери уже нет в том доме.

Она сказала, что идёт в паломничество, забрала все деньги и уехала на Сикоку.

Нет, может, вернулась. В тот большой дом, где в саду пруд с карпами.

Так что, когда я выйду отсюда, я останусь одна.

Ну, сестра пойдёт со мной до самого дна ада.

Странно, если подумать. Каким бы одиноким ни было моё положение, сестра всегда будет со мной.

Вы, наверное, знаете, господин. В конце этого года между Окаямой и Цуямой пустят паровоз. Говорят, железная машина будет мчаться быстрее пули.

Когда я выплачу долги, у меня не останется ни гроша из того, что я заработала здесь.

Но я отложила достаточно, чтобы купить билет в один конец на этот паровоз.

Из еды здесь дают только чашку чая с рисом ночью. А остальное, как вы знаете, я покупаю сама. Я экономила на всём и копила.

Что ж, голод мне не в новинку, так что это не так уж тяжело.

И похоть с нелюбимыми мужчинами – тоже.

У куртизанок много правил, в том числе – нельзя носить носки даже зимой. Но я купила себе носки.

Белые-пребелые, красивые-красивые носки. Я надену их, сяду на паровоз и вернусь в Цуяму. Только ради этого я и терпела всё это время.

Сестре билет не нужен, фу-фу-фу. И носки тоже не нужны.

Пусть держит во рту бриллиантовое кольцо.

Конечная остановка – Цуяма. А оттуда нужно идти пешком через горы, поля, рисовые межи и заросли. Мои белые носки превратятся в грязь.

Хочу ли я вернуться?

Нет, просто мне больше некуда возвращаться.

Там никого нет, никто не ждёт, там стоит заброшенная лачуга. Лучше спать на улице, чем в таком месте. Воняет там кровью, калом и злобой.

Даже если бабки-детодушительницы уже нет, водяных детей по-прежнему будут бросать на ту отмель, и они будут плакать.

И всё же я вернусь туда.

Если бы только паровоз не остановился в Цуяме, а довёз меня прямиком до самого ада.

Представьте: я сижу в паровозе, в хорошем настроении, начинаю дремать, и… проезжаю мимо Цуямы и попадаю в самый настоящий ад. В дрёме, в озеро крови.

Что же я увижу из окна по пути в ад? Наверное, сначала не покажут горы игл и озёра крови. И демоны не появятся сразу. Сначала покажутся сломленные люди.

Наверное, там будет пустой пейзаж.

Красная земля, чёрное небо. Посередине течёт грязная река. Летают тощие птицы.

Должно быть, это тот же пейзаж, что я видела до рождения.

Правда, сестрица? Пойдём домой вместе.

Ну что ж, господин. Отдыхайте… спите спокойно. Надеюсь, вам приснится хороший сон.

Господин, просыпайтесь. Уже утро. Слышите звон колокольчика слуги? Посмотрите в окно – небо синее, как краска.

Что это вы с таким отсутствующим видом?

Не спалось? Сны… ведь снов вы не видели.

Вы крепко спали.

Ну-ну, забудьте странные сны и работайте сегодня бодро.

Прошу прощения за спешку, но сегодня моя очередь мыть уборную и ванну, хо-хо-хо.

…Что вы щуритесь? Волосы? Ну конечно, нельзя показываться гостю в растрёпанном виде. Пока гость спит, нужно успеть привести себя в порядок.

Приходите ещё, обязательно.

А? Вы хотите прощального поцелуя?

Того, губами? Как-то неловко.

Но, господин… обязательно закройте глаза.

Что-то звякнуло о зубы?

Это мои зубы.

Что? Зубы держали что-то твёрдое, металлическое?

Ну и говорите. Ах, волосы растрепались.

Кто-то выглянул из-под волос? Вы видели красный язык? С утра пораньше такие интересные вещи.

…Господин, что это у вас во рту?

Блестит… красиво, правда.

– Похоже, моя сестра в вас влюбилась. Как же быть?

Ящик для доносов

В префектуре Окаяма в связи с распространением холеры в деревне XX за зданием сельской управы установлен ящик для доносов. Если в окрестностях есть подозрительные больные или скрывающие болезнь, просьба опускать их имена в этот ящик. Ящик снабжён замком, и опустивший письмо может остаться анонимным. Решено всячески поощрять это в целях предотвращения эпидемии.

Первый день шестого месяца тридцать четвёртого года Мэйдзи, сельская управа деревни XX в уезде Вакэ.

– Однако городское управление Окаямы – это совсем другое дело. Говорят, раньше там была усадьба самурая, стены такие ослепительно белые, а красавиц, что окончили женскую школу, – пруд пруди. Не то что наша закопчённая деревенская управа.

В той закопчённой управе единственным, кто носил европейскую одежду, был помощник старосты Сибата. Но на ногах у него были соломенные сандалии, и он то и дело издавал внезапные гортанные выкрики. Особенно участились они с прошлого месяца, когда староста из-за травмы спины перестал приходить в управу. При каждом таком вскрике низко висящая керосиновая лампа под низким потолком раскачивалась, а на тёмных стенах плясала тщедушная тень помощника старосты.

В его речах всегда смешивались превосходство и неполноценность – это было низкопоклонное хвастовство, нечто вроде надменной самоуничижительности. Самым большим поводом для гордости было то, что он окончил педагогическое училище в Окаяме, но все его однокашники теперь служили в Окаяме или Кобэ и стали людьми видными. Он же, хотя и дослужился до помощника старосты, в этой захолустной деревне с едва ли тридцатью дворами мог важничать только перед горсткой крестьян.

– Белые стены – ладно, но вот красотку, окончившую женскую школу, я бы не прочь заполучить.

По словам помощника старосты Сибата, «крестьяне, кое-как умеющие читать и писать», реагировали на него с такой же предсказуемостью, как и на свои повседневные заботы.

– Если бы помощник старосты стал ещё важнее, может, и нам бы перестроили здание.

Таких, кто поддакивал и подмазывался к помощнику, было пятеро. А тех, кто отвечал с мягкой иронией или намёком, – двое. И лишь один человек не вставлял ни слова и не отрывался от работы.

Самый молодой в управе, Катаяма Кодзо, которому ещё не исполнилось тридцати, молча продолжал проверять однообразные ведомости по учёту зерна. На его губах играла лёгкая горьковатая улыбка, но это не было презрением к помощнику. Это была сдержанная учтивость, которая говорила: «Я не питаю к вам злобы, господа». Он никогда не высказывал этого словами, но считал, что, в отличие от помощника, который съездит в управу Окаямы или в префектуральную управу, становится там низкопоклонным, а по возвращении начинает важничать, он сам – человек более рассудительный и довольный своей участью.

Кодзо был третьим сыном в зажиточной крестьянской семье. После высшей начальной школы он поступил на службу. Его взяли в управу благодаря хорошей успеваемости, но родителям и ему самому было ясно, что с таким образованием о карьере нечего и мечтать. Однако зарабатывать на жизнь умственным трудом – чтением, письмом, счётом на счётах – и быть прислужником при деревенских знатностях, вроде членов сельского совета, старосты или помощника старосты, уже было неплохо. Для родителей Кодзо был гордостью, даже больше, чем старший брат, унаследовавший хозяйство, или второй брат, ставший зятем в богатой семье соседней деревни. Оставаться таким сыном было легко: делай сегодня то же, что и вчера. Справляйся с порученной работой и вовремя возвращайся домой – и жена, и дети будут вечно неизменны.

Кодзо опустил взгляд на уже потемневшие руки и сдержанно вздохнул. В тусклом свете лампы роились мошки. Уже лето. На тонкой хлопковой одежде проступали пятна пота. Жена Томи старательно стирала, но влажная ткань всё равно липла к телу.

– Кстати, говорят, опять начинается эпидемия.

Помощник старосты, который всё время энергично обмахивался веером, теперь понизил голос. Мужчина, сидевший рядом с Кодзо, хлопнул себя по затылку, прихлопнув комара, и тоже перешёл на шёпот.

– В нашей деревне уже есть умершие.

В этот миг рука Кодзо остановилась. Как раз сейчас он перевернул страницу свидетельства – и имя, записанное там, даже в тусклом свете читалось отчётливо. Это было имя старика из соседнего дома. На днях его изолировали в лепрозорий из-за той самой болезни, о которой помощник говорил шёпотом, и он вскоре умер.

– Одолеть тигра-генерала может волк, что ли? Не сходить ли нам всем в управу да в храм Кинояма?

– Но храм Кинояма – это же в уезде Дзёбо или Каваками? Далёко ведь.

Кодзо знал, что другое название холеры – «генерал Тигр», а в храме Кинояма в Такахаси священным посланником почитается волк, однако женское имя, которое они затем произнесли со странным смехом, было ему незнакомо.

– Не надо ездить так далеко, можно же попросить родителей Осаки помолиться.

– Да, родители Осаки – мастера своего дела. Они уже объявили, что получили часть божественной силы из Кинояма.

– Нет, что ни говори, а лучший торговец – сама Осака.

Кодзо поднял голову и увидел за спиной помощника Сибаты, сидевшего у тёмной стены, странную тень. Там должна была быть только тень помощника, но появилась ещё одна. Эта тень, вырисовывавшаяся на грубой глиняной стене, нависала над тенью помощника. И как же можно было по одной тени понять, что это женщина?

Кодзо некоторое время не замечал, что всё его тело онемело. Глаза пересохли – он не мог моргнуть. Зажатый между покосившимся грубым деревянным столом и стулом, Кодзо произнёс почему-то имя старика, умершего на днях от холеры, – не матери, не жены. Как только настенные восьмиугольные часы с ослабшими винтами жалобно пробили, Кодзо словно освободился от странных чар. В комнате, где лица уже расплывались в полумраке, слабый свет лампы сопровождался жужжанием насекомых. Помощник уже встал и направился к выходу. Он стоял спиной к ним, глядел на улицу и курил трубку. Странной тени нигде не было. Исчезла и тень самого помощника…

Тяжёлая, пропитанная потом одежда была неприятно холодной. Кодзо боялся признаться себе в том, что испытывает страх. Он верил, что в тот миг, когда он признает это, та тень перейдёт к нему за спину, и убеждал себя: «Это всего лишь прислужник плохо протёр стекло лампы, и на стене отразилось странное пятно».