Нити мёртвых душ / Sacred Thread's / История 2

Silvestr Official

Нити мёртвых душ / Sacred Thread's / История 2

Город Нити задыхается от серии безупречных убийств. Жертвы бесследно исчезают, а на местах преступлений не остаётся ничего, кроме стерильной чистоты и запаха хлорки. Для следователя Леонида Вершина, обладающего даром слышать «шёпот» улик, это – вызов. Он охотится за тенью, которую называет «Санитаром».

Но тень уже выбрала свою главную цель.

Арикс Карлен – обычный студент, чья жизнь состоит из тихой тоски, музыки Nirvana и звонков заботливой сестры. Он не подозревает, что стал объектом одержимости Луми Вейн. Девушки с гениальным интеллектом, выросшей в аду стерильного безумия, созданном её матерью. Для Луми убийство – не акт ярости, а способ наведения порядка. Искусство. А Арикс – её самый желанный шедевр, идеально хрупкий сосуд, который она должна заполнить собой.

Пока Вершин пытается распутать клубок из страха и намёков, Луми уже плетёт свою паутину. Она наблюдает, изучает, «очищает» пространство вокруг Арикса. Её любовь не знает компромиссов: ни звонков сестры, ни назойливых друзей, ни всего того мира, что мешает ей обладать своим «зайчиком» полностью. Её оружие – не только нож, но и тотальный контроль, холодный расчёт и всепоглощающая одержимость, способная сломить любую волю.

На его пути встанет только один человек – следователь Вершин, сам несущий груз собственных демонов. Но чтобы остановить Луми, ему придётся сразиться не с маньяком, а с самой сутью безумия, принявшего форму любви. Успеет ли он, или Арикс навсегда станет частью жуткой коллекции, запертый в клетке из молчания и ласковых рук своей тюремщицы?

ГЛАВА 1: ШЁПОТ ДЛЯ МЁРТВЫХ УШЕЙ

Тишину заброшенного цеха на окраине Нитей разрывал лишь прерывистый, булькающий звук. Не крик, а жалобный стон, который вырывался из горла человека, у которого почти не осталось крови, чтобы дышать.

Луми стояла на коленях, рассматривая свою работу. Её рыжие пряди падали на лоб, но она не обращала внимания. Перед ней, привязанный к ржавому стулу, сидел мужчина. Ещё десять минут назад он был её новым «ухажёром», как она мысленно называла тех, кого на несколько часов выбирала для своих игр. Теперь он был просто холстом, на котором она нарисовала последнюю в его жизни картину.

– Пр-р-рости… – выдохнул он, и из уголка его рта выкатилась алая капля.

Луми наклонилась ближе, её карие глаза расширились с детским, неподдельным любопытством.

– Н-не з-за что, – тихо и искренне прошептала она, заикаясь на первом же слоге. – Т-ты т-теперь ч-часть… м-моего… с-собрания.

Она провела пальцем по свежей ране на его щеке, собирая тёплую влагу. Её не мутило. Не пугало. Это был момент предельной, абсолютной ясности. В такие мгновения слова лились чуть легче, мысли не путались в клубке безумия.

– Я… в-встретила к-кого-то, – доверительно сообщила она умирающему, как лучшей подруге. – Ег-го з-зовут А-арикс. Арикс К-карлен. Он… он как с-солнце. Н-не ж-жжжгучее… а т-тёплое. П-понимаешь?

Мужчина уже не слышал. Его глаза остекленели, уставившись в закопчённый потолок цеха.

Луми вздохнула с лёгкой досадой. Все они были такими. Невыносимо скучными. Не могли и пяти минут продержаться, чтобы её выслушать. Ей так нужно было кому-то рассказать! Излить эту бурю, что крушила всё внутри.

Она потянулась за своим рюкзаком, достала рулон обычного полиэтилена. Движения её были отточенными, экономичными. Ни одного лишнего жеста. Она заворачивала тело с той же практичностью, с какой упаковывала бы покупки в супермаркете.

Мысли её уже далеко. Она видела его вчера. Арикса. Он выходил из колледжа, поправляя ремень своего рюкзака. Ветер трепал его чёрные волосы. Он что-то сказал своему одногруппнику и смущённо улыбнулся. От той улыбки у Луми внутри всё оборвалось и замерло. Никто никогда не заставлял её чувствовать ничего подобного. Это было важнее, чем предсмертные хрипы жертвы. Сильнее, чем острый запах крови в ноздрях.

Она закончила упаковывать «ухажёра» и оттащила его в заранее вырытую яму за цехом. Засыпая землёй, она продолжала бормотать, обращаясь уже не к нему, а к самой себе.

– Он… он д-должен п-понять. Я… я у-уб-беру всех. Всех, кто ст-тоит на пути. С-сделаю всё ч-чистым… и п-прекрасным. Для него.

Она стряхнула грязь с джинсов. На лице не было ни усталости, ни сожаления. Лишь лёгкая, почти мечтательная улыбка. Сеанс терапии окончен. Теперь можно идти домой. Переодеться. И пойти посмотреть на своё солнце. Просто посмотреть.

Пока.

Лопатa с глухим стуком врезалась во влажную землю. Комок грязи скатился с железа и упал на свёрток в яме. Ритмичные движения – воткнуть, нажать, отбросить – убаюкивали сознание. Но в этот раз что-то пошло не так.

Резкий, обжигающий запах хлорки ударил в нос. Не земли и гнили, а едкой, больничной чистоты.

Флэшбэк.

Ей семь. Она стоит по стойке смирно в центре своей комнаты. Белые стены, белый потолок, белый пол. Ни одной игрушки. Ни одной картинки. Мать, высокая и неумолимая, как ледник, медленно проводит пальцем в белой перчатке по верхней рамке двери.

– Пыль, Луми, – голос матери был ровным, без единой эмоциональной вибрации. – Антисептик. Чистота. Порядок. Всё, что от тебя требуется. Ты – погрешность в этом порядке. Твои рыжие волосы – это грязь. Твои карие глаза – это пятно. Твоё существование – это хаос, который я обязана упорядочить.

Мать не била её. Бить – это хаотично, это грязно, это оставляет следы. Вместо этого были «процедуры». Часы стояния в одной позе. Лекарства, от которых кружилась голова и немел язык. Ледяные ванны для «закалки духа». И главное – тихий, монотонный голос, день за днём, год за годом объяснявший ей, что она – ошибка. Дефективный продукт, который нужно исправить.

Луми зажмурилась, тряся головой, пытаясь отогнать видение. Но оно накатило с новой силой.

Флэшбэк.

Ей двенадцать. Она в школе. Одна девочка, глупая, жизнерадостная, с розовым зайчиком на рюкзаке, попыталась с ней заговорить. Позвала на день рождения. Луми, опьянённая этой незнакомой добротой, принесла домой приглашение – яркий, фиолетовый конверт.

Мать взяла его пинцетом, словно заразный биоматериал, и бросила в инсинератор для медицинских отходов, что стоял в гараже.

– Они грязные, Луми. Их эмоции – это вирус. Их привязанности – это болезнь. Ты должна быть стерильна. Изнутри и снаружи.

Той же ночью Луми тайком вырезала из журнала картинку с улыбающейся семьёй. Спрятала её под матрасом. Мать нашла. Не было криков. Была лишь… разочарованная тишина. И новая «процедура» – три дня в звукоизолированной камере-кладовке, где единственным звуком был стук её собственного сердца.

Лопатa выпала из её рук. Луми прислонилась лбом к холодной стене цеха, дыша прерывисто. Это было хуже любого насилия. Физическую боль можно было бы перетерпеть. Но эта… стерилизация души. Эта система, методично и безжалостно выжигавшая из неё всё человеческое. Мать не хотела сломать её. Она хотела создать идеальную, пустую оболочку. Но где-то в глубине, в самой сердцевине этой оболочки, тлела искра. Искра того самого хаоса, который так ненавидела мать.

Первое убийство было случайным. Бродяга в подворотне, слишком навязчиво просивший мелочь. Он схватил её за руку. Его прикосновение было грязным, липким, нарушающим личное пространство. Что-то в ней щёлкнуло.

Когда он затих у её ног, а его кровь растекалась по асфальту, Луми впервые в жизни почувствовала… чистоту. Абсолютную, кристальную ясность. Хаос внутри нашёл выход. Он больше не булькал и не кричал – он лился ровно и красиво, как узор на белом холсте.

Она открыла глаза. Смотрела на свою заляпанную землёй руку. Не на идеальную, стерильную перчатку матери. А на свою, живую, сильную.

– Я… я н-не п-погрешность, – прошептала она, и в её голосе прорвалась та самая, задавленная годами, боль. – Я… я п-произведение и-искусства.

И Арикс… своим тёплым, «грязным», полным жизни существованием, он был полной противоположностью всему, во что её пытались превратить. Он был тем самым запретным, ярким, фиолетовым конвертом. И она должна была его получить. Не для того, чтобы испортить. А чтобы доказать мёртвой, белой тени матери, что её «грязь» – это и есть самая прекрасная и настоящая вещь на свете.

Она снова взяла лопату и с новой, яростной энергией принялась закидывать яму. Теперь у неё была не просто одержимость. У неё была священная миссия.

ВОСПОМИНАНИЕ. ЕЙ ШЕСТНАДЦАТЬ.

Белая комната. Всегда эта белая, стерильная комната. Она смотрела на своё отражение в стекле шкафа. Лицо было прекрасным, как у античной статуи, и таким же безжизненным. Мать требовала «соответствующего выражения» – намёка на улыбку, признак «социальной адекватности». Но её губы отказывались повиноваться. Они были прямыми, нейтральными линиями. Внутри всё кричало, а лицо оставалось маской.

Идея пришла не как вспышка безумия, а как единственное логичное решение. Если мышцы не хотят растягиваться в улыбку, нужно им помочь. Создать её навсегда.

Она спустилась в ванную, единственное место, где не было камер (мать считала это «неэтичным», но на самом деле – ненужным, ведь её «погрешность» была внутренней). В руке она сжимала новое, бритвенное лезвие, вынутое из запасной упаковки. Оно было холодным, стерильным, идеальным инструментом.

Она посмотрела в зеркало. В её карих глазах не было ни страха, ни сомнения. Только спокойная, ледяная решимость. Она приставила остриё к левому уголку своих губ. Правый ей казался неудобным для работы правой рукой.

– Т-теперь… ты б-будешь улыбаться в-всегда, – прошептала она своему отражению.

Движение было быстрым и точным. Острая, жгучая боль, за которой тут же хлынула тёплая, алая струйка. Она не закричала. Не изменила в лице. Она лишь провела лезвием чуть в сторону, разрезая кожу на сантиметр. Потом повторила с правой стороной, действуя уже левой рукой, менее ловко, из-за чего разрез получился чуть длиннее и неровнее.

Кровь стекала по её подбородку, капала на белоснежную раковину, создавая идеальные багровые круги. Она смотрела на своё новое лицо. Искажённое, окровавленное, но с той самой, наконец-то достигнутой, вечной улыбкой. «Глаза Glasgow». В этот момент она чувствовала не боль, а триумф. Она победила своё непослушное тело.

Именно так и нашла её мать. Она не закричала. Не бросилась помогать. Она замерла в дверях, и на её бесстрастном лице впервые появилось что-то похожее на эмоцию – не ужас, а холодное, бездонное отвращение. Осознание, что её проект по созданию идеального, стерильного существа окончательно провалился. Продукт оказался бракованным на фундаментальном уровне.

– Ты неисправима, – констатировала мать, и её голос прозвучал как приговор. – Мне требуется профессиональная помощь, чтобы тебя… локализовать.

ПЕРВАЯ ПСИХУШКА

Её привезли в частную клинику «Оберон», место, куда богатые люди сдают своих «неудобных» родственников. Это не было похоже на больницу. Это был шикарный санаторий с решётками на окнах и улыбающимся, пустым взглядом медперсонала.

Её положили в палату с мягкими стенами. Первый сеанс «терапии» был посвящён её «улыбке».

– Мы исправим это, дорогая, – говорил врач, пока медсестра готовила шприц. – Твоё лицо должно выражать то, что ты чувствуешь на самом деле.

Они насильно кололи её нейролептиками, превращавшими мысли в густой, вязкий туман. Они пытались зашить разрезы, но швы плохо приживались, и рубцы всё равно остались, два бледных, растянутых шрама, придававших её лицу жутковатое, кукольное выражение.

Именно там, в этой «клинике», Луми поняла главное. Все они – врачи, мать, санитары – были одинаковыми. Они хотели загнать её в свои рамки, заставить играть по их правилам. Они называли её безумной, потому что не могли принять её истинную, прекрасную природу.

Она научилась притворяться. Отвечала на их дурацкие тесты «правильно» с помощью своей феноменальной памяти и интеллекта. Она изображала «ремиссию», «раскаяние». Она смотрела на них своими карими глазами и говорила ровным голосом (заикание она в себе подавила на время): «Я понимаю, что была неправа. Я хочу выздороветь».

Через полтора года её выпустили. Мать, выглядевшая постаревшей на десять лет, молча забрала её. На прощание врач сказал: «Избегайте стрессов».

Луми вышла на свободу, унося с собой два новых, бесценных знания.

Её безумие – это не болезнь, а её сущность, и его нужно лелеять.

Чтобы выжить в их мире, нужно быть хитрой, как лиса. Нужно носить маску. Всегда.

Она села в машину к матери, притворяясь сломленной. А в голове уже рождался новый, более совершенный план. План, в котором не будет места ошибкам. План, в центре которого скоро окажется кое кто…

Луми аккуратно разровняла землю ногой, сделав место захоронения неотличимым от остального пустыря. Она бросила последний взгляд на свою работу. Всё чисто. Идеально.

Она вернулась в цех, собрала окровавленные инструменты в герметичный пакет, который позже сожжёт на свалке на окраине Нитей. Она сняла перчатки, вывернув их наизнанку, и убрала в тот же пакет. На её лице не было ни усталости, ни напряжения. Лишь лёгкая удовлетворённость, как у человека, закончившего уборку.

Дорога домой заняла не больше двадцати минут. Она шла не торопясь, её высокая фигура в бесформенной кофте не привлекала внимания. Она была тенью, частью пейзажа сонного города.

Её дом – невзрачная двухкомнатная квартира в панельной пятиэтажке – был образцом стерильного порядка, достойного одобрения её матери. Чистые, почти голые стены. Никаких лишних вещей, никаких украшений. Ничто не должно было отвлекать. Ничто не должно было нести на себе отпечаток личности. Это была идеальная маскировка.

Луми зашла в ванную, тщательно вымыла руки и лицо с обычным туалетным мылом. Она посмотрела в зеркало на своё отражение, на те самые шрамы в уголках губ. «Улыбка». Она не пыталась ей управлять. Она просто была.

Затем она прошла на кухню. Повесила свою кофту на спинку стула. Подошла к холодильнику и достала оттуда куриное филе, помидор и пакет замороженной стручковой фасоли. Её движения были спокойными и выверенными.

Она включила плиту, поставила на огонь сковороду, плеснула немного масла. Пока оно нагревалось, она ровными, точными движениями нарезала курицу на аккуратные кубики. Мысли её были ясны.

Мясо. Оно всегда такое… послушное. Не кричит. Не смотрит. Просто… поддаётся.

Она высыпала курицу на раскалённую сковороду. Шипение заполнило кухню, приятный, живой звук. Луми помешала содержимое лопаткой, наблюдая, как кусочки белка меняют цвет с розового на белый.

Он любит… наверное, домашнюю еду. Д-добрые люди т-так любят. Н-надо будет… у-узнать.

Она добавила на сковороду фасоль и помидор. Пар поднялся ей в лицо, но она не отстранилась. Она стояла, методично помешивая свой ужин, в то время как под ногтями, отмытыми до скрипа, могла оставаться невидимая глазу земля с чужой могилы. В её голове не было места ни отвращению, ни сожалениям. Была лишь рутина. Приготовление пищи. Забота о теле. И тихая, навязчивая мелодия мыслей об Ариксе, звучавшая на фоне, как любимая радиостанция.

Она положила готовую еду на тарелку. Аккуратно. Эстетично. Села за стол и начала есть. Медленно, тщательно пережёвывая. Её «улыбка» не мешала ей. Она была частью её. Как и память о сегодняшнем «ухажёре». Как и планы на завтра.

Одна тарелка – для ужина. Всё было чисто. Всё было на своих местах.

Луми неспешно доедала курицу с овощами, аккуратно складывая кусочки на вилке. Её взгляд был прикован к старому телевизору, вмонтированному в стену. Он был всегда включен на канале с местными новостями, создавая фоновый шум, который делал квартиру менее безжизненной.

На экране показывали репортаж с места недавнего пожара на заброшенном складе. Диктор говорил ровным, бесстрастным голосом. Луми смотрела, не моргая.

«…Пожарные смогли локализовать возгорание, но здание практически полностью уничтожено. Причина устанавливается. По предварительной версии, возможно, поджог…»

– Г-глупости, – тихо прошептала она, задерживая кусок помидора у губ. – Оч-чевидно же… Ск-сквозняк и б-бытовая п-пыль. С-самовозгорание.

Она мысленно представила, как это могло бы произойти. Неосторожный бродяга, искра, сухая трава… Это было бы куда красивее и… правильнее, чем простая халатность. Она всегда искала в мире скрытую логику, тот самый порядок, который другие отказывались видеть.

Новости сменились. Короткий сюжет о пропавшем без вести мужчине. Луми узнала его – это был её сегодняшний «ухажёр». На экране мелькнула его старая фотография, он улыбался. Она склонила голову набок, изучая изображение.

– Ж-жалко. Н-не у-умел у-улыбаться. Н-настоящей у-улыбкой. Н-натянуто. Ф-фальшиво.

Она отложила вилку, сделав глоток воды. Её лицо оставалось спокойным. Новость о пропаже человека вызывала в ней не тревогу, а скорее… профессиональный интерес. Она анализировала, насколько хорошо она поработала. Достаточно ли глубоко закопала. Не оставила ли случайных следов.

–О н-нем б-будут искать… н-недолго. У него н-не было н-никого. Оч-чевидно же.

Мысль была не злорадной, а констатирующей. Факт, как то, что вода мокрая. Она видела это в его глазах, пока он умирал – ту самую пустоту, которую она знала так хорошо.

Затем сюжет сменился на что-то светское – репортаж с какого-то школьного праздника. И тут её поза изменилась. Она выпрямилась, её пальцы сжали край стола. На экране мелькнула знакомая фигура в рваной джинсовой куртке. Всего на секхунду, в толпе. Арикс. Он помогал нести какую-то коробку, его лицо было сосредоточенным.

Всё внутри Луми замерло. Фоновый шум новостей превратился в отдалённый гул. Она видела только его.

– К-какой… с-сильный. Д-даже т-такие т-тяжести… п-пытается п-помочь. Н-настоящий.

Она провела языком по шрамам на губах, ощущая их неровный рельеф. Её вечная улыбка казалась сейчас особенно уместной.

– Я т-тоже с-сильная. Я м-могу н-нести с-свои т-тяжести. С-спрятать и… у-убрать за собой. Мы… п-похожи.

Новости закончились, началась какая-то реклама. Луми отключила телевизор пультом. В квартире воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий скрежет её ножа по тарелке, когда она доедала последние кусочки.

Она убрала со стола, вымыла посуду до блеска и поставила её на сушилку. Каждое движение было выверенным, лишённым суеты. Вечер подошёл к концу. Была проделана работа – и на улице, и здесь, на кухне. Теперь можно было думать. Готовиться. Придумывать, как сделать следующий шаг навстречу своему солнцу.

Тишину в квартире нарушил быстрый, лёгкий звук шагов за окном. Луми, вытиравшая стол, замерла на месте. Это был не просто случайный прохожий – ритм был знакомым, она изучала его месяцами.

Она медленно, как в замедленной съёмке, повернула голову к окну, отодвинув край шторы ровно настолько, чтобы видеть, но оставаться невидимой.

И там был он. Арикс Карлен.

Он шёл быстро, почти бежал, его чёрные волосы развевались на ветру. Он был всего в нескольких метрах от её окна, на тротуаре, который вёл к его дому. Так близко, что она могла разглядеть капли дождя, застрявшие в его волосах, и румянец на щеках от быстрой ходьбы. Его худая фигура в поношенной джинсовке и рваных джинсах казалась такой хрупкой, но в его движениях была какая-то отчаянная, юношеская энергия.

Он с-спешит… – пронеслось в голове у Луми. – К-куда? З-зачем? М-может… ег-го ж-ждут?

Мысль о том, что его кто-то ждёт, пронзила её острой, белой горячкой. Её пальцы так сильно сжали край занавески, что костяшки побелели. Она прижалась лбом к холодному стеклу, следя за ним взглядом, пока он не свернул за угол и не исчез из вида.

Тишина в квартире снова сгустилась, но теперь она была иной – густой, тяжёлой, наполненной эхом его шагов.

Она медленно отпустила занавеску и отшатнулась от окна. Её сердце бешено колотилось где-то в горле. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая внезапно пробежала по всему телу. Это была не нервозность. Это было торжество.

Он… он п-прошёл так б-близко. П-почти к-коснулся… м-моего мира.

Она закрыла глаза, и перед ней снова встал его образ – живой, настоящий, дышащий. Её «улыбка» растянулась чуть шире, заставляя старые шрамы поблёскивать в сумеречном свете комнаты.

Рутина была забыта. Тряпка так и осталась лежать на столе. Весь её мир, всё её внимание теперь было приковано к тому месту за окном, где только что промелькнул Арикс.

Теперь она знала. Просто наблюдать издалека было уже недостаточно. Ей нужно было больше. Нужно было, чтобы он когда-нибудь посмотрел в её окно. И она сделает всё, чтобы этот день настал.

Её детство прошло в белой комнате. Игрушек не было. Вместо них на низком столике лежали деревянные кубики с нанесёнными на грани буквами греческого алфавита и сложными геометрическими фигурами. В пять лет она не просто складывала из них слова – она строила трёхмерные модели атомов и выстраивала формулы, ещё не зная, как они называются, но интуитивно понимая их логику.

Психологи, которых приводила мать, разводили руками. Цифры в их отчётах были сухими и пугающими: её интеллект был аномалией, феноменом, который нельзя было вписать ни в один стандартный тест. Она решала шахматные задачи уровня гроссмейстеров в семь лет, не зная правил игры – она просто видела паттерны, узоры возможностей, разворачивающиеся в её сознании как цветы изо льда.

Но её гениальность была изуродована, как и всё остальное. Её мозг, способный на молниеносные вычисления и построение сложнейших логических цепочек, был заперт в клетке жёстких материнских «правил». Она могла бы в десять лет взломать школьный сервер, но не могла пойти погулять с другими детьми. Она мысленно вычисляла траекторию падения капли воды по оконному стеклу, но не смела попросить стакан, когда хотела пить.

Этот блестящий, холодный разум и стал её главным оружием и проклятием. Именно он позволял ей так безупречно планировать каждое убийство, предвосхищать действия полиции, оставаться призраком. И именно он, лишённый эмоционального компоса, направлял её одержимость, превращая живого, доброго юношу в красивую, сложную теорему, которую нужно было решить. Любой ценой.

Она была идеальным хищником, рождённым на стыке больной генетики и цифровой эры. Её разум, с детства запертый в стерильных стенах, нашёл пищу в другом. Пока сверстники учились дружить, она с её аномальным интеллектом составляла базы данных. Не для учёбы. Для охоты.

Управление полиции Нитей месяцами билось над серией исчезновений. Пропадали люди из разных слоёв, не связанные между собой. Не было ни свидетелей, ни мотива, ни тел. Следователи в тупике. Они искали маньяка-одиночку, не зная, что имеют дело с гением, который мыслет как криминалист. Луми изучала полицейские протоколы, знала все их методики и была на два шага впереди. Она была призраком, растворяющимся в цифровом шуме города.

Её ритуалы не были вызваны яростью. Это был хладнокровный, почти научный процесс. Она не испытывала ненависти. Для неё жертвы были биоматериалом, «ухажёрами». Она могла провести с умирающим часы, тихо беседуя, рассказывая о своих проблемах. Смерть была для неё моментом предельной искренности, и она жаждала этой искренности. Её вечная улыбка, вырезанная собственными руками, была самой жуткой маской, потому что за ней не скрывалось ничего. Только всепоглощающая пустота.

Её физическая форма была результатом лет методичных тренировок. Высокая, сильная, она отрабатывала приёмы убийства по видеоурокам из тёмных уголков сети. Её квартира была базой. За ложной стеной в спальне находился арсенал: не только ножи, но и шприцы с миорелаксантами, дротики с транквилизаторами. Она подходила к убийству как спецагент: разведка, план, чистое исполнение, отход. Она могла бесшумно передвигаться в темноте и знала слабые точки тела лучше любого анатома.

Но её главное оружие лежало в цифровой плоскости. С помощью самописных алгоритмов она создала систему тотальной слежки, которую позавидовали бы спецслужбы. Она называла её «паутиной». «Паутина» сканировала городские камеры, отслеживала транзакции, прослушивала полицейские частоты. Она знала о жизни Арикса Карлена всё: что он ел на завтрак, какую музыку слушал, с кем переписывался. Она была невидимым богом в машине города Нити, а он – её единственным прихожанином.