Сегодня каждый узнает правду

Я совершил ошибку, последствия которой пережили все, кто был рядом со мной. И если ты когда-нибудь узнаешь, что именно произошло в ноябре 1998 года, не верь первому объяснению. Особенно тому, которое будет подтверждено документами.

Документы можно подделать. Память — тоже.

Но есть свидетель, которого никто не догадался спросить.

Александр Эшфорд.

Я перечитала последнюю строку.

И только тогда поняла, что это не подпись.

Это было обращение к человеку, которому он доверял меньше, чем мне.

— Что за свидетель? — спросила я.

Генри молчал.

— Мистер Блэквуд?

— Я не знаю.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Я снова взглянула на письмо.

— Александр пишет о себе в третьем лице.

— Да.

— Почему?

— Возможно, хотел подчеркнуть, что его собственная версия событий не должна считаться истиной.

— Или потому, что это письмо написал не он.

Генри не ответил.

Я подняла глаза.

— Вы ведь тоже об этом подумали.

— Я подумал, что у нас недостаточно оснований делать какие-либо выводы.

— А у вас есть основания считать, что письмо подлинное?

— Почерк соответствует другим письмам Александра. Бумага и чернила также относятся к тому периоду.

— К какому именно?

Генри посмотрел на конверт.

— Это сложнее.

— Почему?

Он помедлил.

— Потому что конверт датирован ноябрём 1998 года. Но бумага внутри была изготовлена значительно позже.

Я почувствовала, как пальцы непроизвольно сжались.

— Насколько позже?

— Примерно в 2001 году.

В комнате стало тихо.

Я посмотрела на дату, написанную на конверте. Потом на письмо.

— Значит, Александр использовал старый конверт?

— Это одна из версий.

— А другая?

— Что письмо было написано не в тот день, когда его положили в конверт.

Я снова перечитала обращение.

Изабель.

Впервые за всё время я подумала, что, возможно, моё имя действительно могло быть известно Александру задолго до моего рождения. Не потому, что он предвидел будущее, а потому, что кто-то уже тогда решил, как меня будут звать.

Но почему?

— Вы знали, что меня так назвали? — спросила я.

— Разумеется.

— А Александр?

— Он знал.

— Когда?

Генри отвёл взгляд.

Этого короткого движения оказалось достаточно.

— Вы что-то скрываете.

— Я не могу сообщить вам сведения, в достоверности которых не уверен.

— Но вы знаете, где искать?

Он медленно сложил руки на столе.

— В архиве есть ещё один документ. Я не хотел показывать его вам раньше времени.

— Почему?

— Потому что он касается Анны.

Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Вы уже второй день говорите мне, что всё касается Анны. А потом каждый раз оставляете меня с новой загадкой.

— Иногда правда становится опаснее, когда её узнают слишком быстро.

— Для кого? Для меня или для вас?

Генри ничего не ответил.

Я сложила письмо и убрала его в конверт.

— Я хочу увидеть документ.

— Хорошо.

Он поднялся и подошёл к двери, но прежде чем выйти, остановился.

— Мисс Морган, есть ещё кое-что.

— Конечно.

— Не показывайте это письмо Джеймсу.

Я усмехнулась.

— Вы уже говорили мне не доверять Джеймсу.

— Я просил вас быть осторожной. Это не одно и то же.

— А вы чем лучше?

Генри задержал на мне взгляд.

— Я хотя бы не утверждаю, что могу рассказать вам всю правду.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

Архив располагался в восточном крыле, за библиотекой. До этого дня я видела только его внешнюю дверь — тяжёлую, тёмную, с латунной ручкой. Теперь Генри открыл её ключом и пропустил меня внутрь.

В помещении пахло пылью, кожей и старой бумагой. Вдоль стен стояли высокие шкафы, а в центре находился длинный стол с зелёным сукном. На нём лежали несколько папок и картонных коробок.

— Александр собирал здесь документы, связанные с историей семьи, — объяснил Генри. — Но в последние годы он начал вести отдельный архив.

— Для чего?

— Не знаю.

Я посмотрела на него.

— Вы действительно очень мало знаете для человека, который двадцать лет ведёт дела этой семьи.

— Вы удивитесь, сколько можно знать о людях и при этом не понимать, что они делают.

Он достал из шкафа тонкую папку с надписью «Морган. 1976».

Я замерла.

— Почему там моя фамилия?

— Потому что именно так она была указана в первоначальных документах.

Генри положил папку на стол и раскрыл её.

Внутри находились копии свидетельств, несколько рукописных записей и пожелтевшая фотография.

Я узнала её сразу.

Анна.

Она стояла на ступенях Эшфорд-Холла, в светлом платье, с распущенными волосами. Рядом с ней находилась Элеонора. Они обе смотрели прямо в объектив, но выражения их лиц были совершенно разными. Элеонора улыбалась. Анна выглядела так, будто фотография была последним, чего ей хотелось в тот день.

На обороте стояла дата: 3 марта 1976 года.

— День рождения Елизаветы, — сказала я.

Генри кивнул.

— Да.

— Почему здесь фамилия Морган?

— Потому что в тот день Анна ещё носила свою девичью фамилию.

Я посмотрела на него.

— Вы сказали, что она была матерью Елизаветы.

— Так указано в свидетельстве о рождении.

— А в чём сомнения?

Генри достал из папки ещё один лист.

Это была копия медицинского документа. Часть текста была закрыта чёрной полосой, но дата и несколько строк оставались читаемыми.

Я наклонилась ближе.

Пациентка: Элеонора Эшфорд.

Дата: 3 марта 1976 года.

Ниже шла запись, которую я не сразу смогла разобрать.

— Что это?

— Медицинская выписка.

— Я вижу. Почему она находится в папке Анны?

Генри не ответил.

Я снова посмотрела на документ.

— Элеонора родила Елизавету?

— Я не могу утверждать этого.

— Но вы допускаете такую возможность.

— Я допускаю, что в этой семье были обстоятельства, о которых не знали даже те, кто считал себя самыми близкими людьми.

Я почувствовала, как знакомая тревога возвращается.

— Тогда почему матерью Елизаветы в свидетельстве указана Анна?

— Хороший вопрос.

— И вы не знаете ответа?

— У меня есть предположения. Но ни одно из них пока нельзя подтвердить.

Я взяла медицинскую выписку. Внизу стояла подпись врача, а рядом — короткая рукописная пометка.

Ребёнок передан под ответственность А. Морган.

Я перечитала её дважды.

— Передан? — произнесла я.

Генри посмотрел на запись.

— Именно.

— Кому передан?

— Анне.

Я подняла глаза.

— Вы хотите сказать, что Анна забрала Елизавету у Элеоноры?

— Я хочу сказать только то, что написано.

— Но зачем?

— Этого я не знаю.

Я медленно опустилась на стул.

В голове всплыла фотография из медальона: Анна, Элеонора и младенец на руках. Буква Е на одеяле. Дата рождения Елизаветы.

До сих пор я думала, что фотография подтверждает родство двух женщин. Теперь она могла означать нечто совершенно другое.

— Выходит, Анна могла воспитывать ребёнка, которого родила не она?

— Возможно.

— А потом в документах её назвали матерью?

Генри кивнул.

— Возможно.

Я закрыла глаза.

Если Анна не родила меня, как сказала Марта, если она не была матерью Елизаветы в том смысле, в каком я всегда понимала это слово, то кем она была?

Женщиной, которая воспитывала чужих детей?

Женщиной, которая скрывала чужие тайны?

Или человеком, которому однажды доверили чужую жизнь, а потом обвинили в том, что он её разрушил?

— Есть ещё одна запись, — сказал Генри.

Он вынул из папки небольшой листок.

На нём было всего несколько строк, написанных другим почерком.

Если когда-нибудь возникнет необходимость установить, кто именно родил ребёнка третьего марта, ищите не в документах о рождении. Ищите в документах о выписке.

Подписи не было.

Я посмотрела на Генри.

— Кто это написал?

— Неизвестно.

— Когда?

— Судя по бумаге, примерно в 1998 году.

— Значит, кто-то уже тогда пытался разобраться?

— Или хотел, чтобы мы думали именно так.

Я положила листок рядом с медицинской выпиской.

— Мне нужно поговорить с Элеонорой.

— Не советую.

— Почему?

— Она не любит возвращаться к прошлому.

— А кто здесь его любит?

Генри собрал документы и убрал их обратно в папку.

— Элеонора может сказать вам то, что сама считает правдой. Не обязательно то, что произошло на самом деле.

— Вы говорите о ней так, будто она опасна.

— Я говорю о ней так, будто она прожила слишком долго среди людей, которые привыкли скрывать правду.

Элеонору я нашла в зимнем саду.

Она сидела возле высокого окна, держа в руках чашку чая. За стеклом моросил дождь, и капли медленно стекали по прозрачной поверхности, оставляя тонкие извилистые дорожки.

— Вы искали меня? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да.

— Генри уже показал вам бумаги?

Я остановилась.

— Откуда вы знаете?

— В этом доме новости распространяются быстрее, чем ветер.

Она поставила чашку на блюдце.

— Садитесь, Изабель.

Я не села.

— Элеонора, вы родили Елизавету?

Она медленно повернулась ко мне.

Впервые за всё время я увидела, как с её лица исчезает привычное выражение спокойного превосходства.

— Кто вам это сказал?

— Я спрашиваю вас.

— Вы не понимаете, о чём говорите.

— Тогда объясните.

Она долго смотрела на меня, словно пыталась решить, насколько далеко может зайти.

— В марте 1976 года в этом доме родился ребёнок, — произнесла она наконец. — И с самого первого дня его жизнь была окружена ложью.

— Это была Елизавета?

— Так её назвали.

— А кто её родил?

Элеонора отвела взгляд к окну.

— Вы думаете, что достаточно найти одну подпись, чтобы узнать правду?

— Я думаю, что достаточно перестать от меня её скрывать.

Она тихо усмехнулась.

— Анна тоже так говорила.

— Что с ней произошло?

— Она сделала выбор.

— Какой?

Элеонора посмотрела на меня.

— Она согласилась стать матерью ребёнку, которого не должна была растить.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Елизавете?

— Не только ей.

Я не сразу поняла смысл этих слов.

— Что значит «не только ей»?

Элеонора поднялась. Её движения были медленными, но в них не было слабости.

— Вы пришли сюда искать правду об Анне, Изабель. Но, возможно, вам следовало бы начать с себя.

— Я и пытаюсь.

— Нет. Вы пока ищете женщину, которую потеряли. А вам нужно выяснить, кем вы были до того, как она назвала вас своей дочерью.

Она прошла мимо меня к двери.

— Подождите.

Элеонора остановилась.

— Кто я?

Она не обернулась.

— Этого я не имею права вам говорить.

— Почему?

— Потому что обещала.

— Кому?

Несколько секунд она молчала.

Потом произнесла:

— Вашей матери.

И вышла.

Я осталась одна среди растений, которые казались слишком зелёными для такого серого дня.

Вашей матери.

Не Анне.

Не женщине, которую я называла матерью.

Элеонора произнесла эти слова так, будто между ними существовала разница, которую я должна была понять сама.

Вечером я вернулась в свою комнату и достала письмо Александра.

Мне казалось, что я уже изучила его достаточно внимательно, но теперь взгляд зацепился за то, чего я раньше не заметила.

На нижнем краю листа, почти у самого сгиба, проступали следы чернил. Не основной текст — несколько букв, словно написанных на другом листе, который когда-то лежал сверху.

Я поднесла бумагу к настольной лампе.

Буквы складывались в одно слово.

«Свидетельство».

Я перевернула лист. На обороте ничего не было.

Потом заметила, что в конверте осталась тонкая полоска бумаги. Она была приклеена к внутреннему шву и почти сливалась с его поверхностью.

Я осторожно отделила её.

Это оказался небольшой фрагмент старой фотографии.

На нём виднелась часть женской руки и край детского одеяла. На запястье женщины был серебряный браслет с круглым кулоном.

Тот самый.

Я достала браслет из шкатулки и положила рядом.

Совпадали не только форма и узор. На фотографии отчётливо виднелись две маленькие буквы, выгравированные возле застёжки: «А.Э.».

Я вспомнила слова Джеймса.

Ваша мать носила его в день, когда вы родились.

Теперь я понимала, что он мог говорить буквально: браслет был у Анны в день моего рождения. Но это ничего не объясняло. Напротив, делало всё ещё запутаннее.

Если браслет принадлежал Елизавете, исчезнувшей в 1998 году, почему он оказался у Анны спустя несколько лет?

И почему Александр сохранил фотографию с ним?

Я перевернула фрагмент снимка.

На обороте сохранилась часть надписи:

Не та, кого вы ищете.

Я перечитала эти слова.

Затем перевернула письмо Александра и снова посмотрела на подпись.

Александр Эшфорд.

В этот момент в дверь постучали.

Я быстро убрала фотографию и браслет в шкатулку.

— Войдите.

На пороге стоял Томас.

— Простите, мисс Морган. Я не хотел беспокоить вас так поздно.

— Что-то случилось?

Он посмотрел на коридор, прежде чем войти.

— Я нашёл кое-что в старой комнате мистера Александра.

— Что именно?

— Документ, который, по всей видимости, он пытался спрятать.

— Какой документ?

Томас протянул мне сложенный лист.

Я развернула его.

Это была копия свидетельства о смерти.

Александр Эшфорд.

Дата смерти — год назад.

Но ниже, в графе, где указывались сведения о лице, подтвердившем личность умершего, стояла фамилия, которую я уже видела в архиве.

Морган.

Я подняла глаза.

— Кто подписал этот документ?

— Не знаю, мисс.

— Вы нашли его среди вещей Александра?

— Да. В ящике письменного стола.

Я снова посмотрела на фамилию.

— Здесь нет имени.

— Нет.

— Только фамилия.

Томас кивнул.

— Именно поэтому я решил показать его вам.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

За последние дни фамилия Морган встречалась мне в этом доме слишком часто. В свидетельстве о рождении Елизаветы. В медицинских документах. В письмах Александра. И теперь — в свидетельстве о смерти человека, который пригласил меня сюда после собственной смерти.

— Томас, — тихо спросила я, — кто ещё видел этот документ?

— Никто, мисс. По крайней мере, насколько мне известно.

Я сложила лист.

— Вы уверены, что он настоящий?

— Я не специалист.

— А Генри?

Томас покачал головой.

— Я бы не советовал показывать ему эту бумагу.

— Почему?

Он помедлил.

— Потому что мистер Блэквуд знал о ней ещё до того, как я её нашёл.

Я посмотрела на него.

— Откуда вы знаете?

— Я слышал, как он разговаривал с миссис Элеонорой. Они спорили из-за этого документа.