Среда размножения

Лайза кивнула.

– А в какую больницу ее отвезут? – осведомилась она.

– В Миддлэссекскую, – ответил он, когда Лайза уже направилась к спальне. – Не могли бы вы сказать мне, где тут у вас ванная? Я бы хотел вымыть руки.

Лайза наполнила раковину теплой водой, он дважды тщательно вымыл руки, а потом старательно сполоснул их. Сделав это, он подождал, пока вода уйдет из раковины, пустил холодную воду и побрызгал ею себе на лицо, стараясь успокоиться. Влага ручейками стекала по его лицу, пока он не нашел полотенце и не вытерся, бегло изучив свое отражение в зеркале над раковиной. Состояние Молли Фостер, конечно же, озадачило его. Ее сердечные ритмы, температура, кровяное давление – словом, все было совершенно нормальным. Во всяком случае, все выглядело нормальным, если не считать этих пузырей.

Так что же тогда вызвало их, черт подери?!

Он повесил полотенце на место и повернулся, чтобы выйти из ванной. Финч заметил, что и в этом помещении тоже была зелень. Около унитаза стоял небольшой каучуконос.

Но одного он все-таки не заметил – толстого, поблескивающего слизня, ползущего наискосок по нижним листьям.

Глава 5

Временами этот запах казался сильнее других, а сегодня он был особенно отвратительным.

Джон Бейтсон кашлянул и помахал ладонью перед лицом, но запах выделений густо обволакивал его, подобно плотному облаку, в этом мраке канализационного туннеля. Сам туннель был более трех метров в диаметре, с достаточно высоким потолком, чтобы мужчина ростом под два метра мог идти прямо, не сутулясь. По мере того как Бейтсон продвигался в потоке темной жидкости, она достигала высоты его икр, но надетые на нем болотные сапоги, доходящие до бедер, защищали ноги от дурно пахнущей воды.

Он слышал где-то впереди настойчивое капанье воды. Посветив фонариком вверх, увидел, что часть кирпичной кладки примерно посередине края туннеля повреждена и несколько крупных кусков обрушились в сточные воды. Темная плесень прилипла к стенам и потолку туннеля, добавляя сырой запах к аромату экскрементов. Бейтсон приподнял свою рудничную лампу – красный свет пока что не загорелся. А вот если бы он засветился, пусть даже слегка, то Бейтсону и его коллегам пришлось бы покинуть канализацию, поскольку красный свет оповещал о скоплении газа.

Вода в этом противогрозовом коллекторе из-за жаркой погоды стояла ниже, чем обычно. Она никогда не поднималась выше полутора метров, не то что в больших коллекторах подачи воды. Там-то ее уровень мог достигать и двух с лишним метров, полностью заполняя туннели, особенно в сырую погоду. Но в данный момент уровень воды по всей системе был низким.

– Ты бы лучше проверил подальше, – сказал Гарольд Олдфилд, направляя свет собственного фонаря в глубокий мрак. – А об этом проломе я позабочусь.

Бейтсон кивнул и, разбрызгивая воду, пошел дальше по туннелю. Луч его фонаря двигался перед ним взад-вперед.

Постоянный поток воды прорезал глубокую полосу в кирпичной кладке рядом с уровнем воды. Бейтсон опустился на колени, чтобы исследовать это повнимательнее, и потыкал некоторые из разрушенных кирпичей. Под его рукой тут же отломился крупный кусок кладки.

– Эта стена никуда не годится! – крикнул он своему напарнику, и его голос отдался эхом в тишине туннеля.

– Я поднимусь и принесу инструменты! – крикнул в ответ Олдфилд.

Он направился к металлической лестнице, приставленной к люку, через который оба они спустились сюда несколько минут назад. Бейтсону вдруг показалось на миг, что эта тишина почему-то подавляет его. Оставшись совершенно один в туннеле, он почувствовал, как его охватила тоска одиночества. Луч фонаря был мощным, но за пределами узкой полосы света все тонуло во мраке. Из люка наверху, правда, выбивался крохотный солнечный лучик наподобие какой-то бесплотной фигуры. Но это было слишком далеко от него, чтобы можно было мало-мальски воспользоваться этим освещением.

Бейтсон служил канализационным техником немногим более двух лет после окончания школы, но ему до сих пор так и не удалось приспособиться к условиям, в которых он работал. Темнота, замкнутое пространство, запахи и тишина делали его работу неуютной и – весьма часто – несколько даже страшноватой. Он уже много раз подумывал об уходе, но теперь, когда его жена Карен в пределах ближайшего месяца ожидала появления на свет их первого ребенка, об этом и речи быть не могло. Он мог считаться счастливчиком, что нашел такую работу, и вряд ли сейчас было подходящее время начинать присматривать другую. Бейтсон то и дело говорил себе, что должен привыкнуть к ней, но ведь помимо полнейшего неудобства от вечного шлепанья по чужому дерьму этой работе был присущ и элемент опасности. Сточные трубы могли переполниться до краев, в особенности после сильной грозы, да еще и без всякого предварительного симптома. Он уже достаточно наслушался историй о людях, унесенных бурными потоками воды и погибших в ней. О тех, кто заблудился в лабиринте туннелей и в конце концов задохнулся, умер от страха или же был отравлен смертельным метаном, который скапливается под землей. А потом еще эти рассказы о крысах. Олдфилд и другие мужчины постарше из его ремонтной бригады клялись, что видели в туннелях крыс размером с собак. Но Бейтсон не верил их россказням: гигантские крысы существовали только в фильмах ужасов.

Он услышал какой-то низкий рокочущий звук, становившийся все громче, но через секунду-другую сообразил наконец, что это был просто поезд метро, прошедший внизу. Некоторые коллекторы проходили над линиями метро, другие – под ними. Многие – всего в сорока футах под землей. Рокот кончился, и снова наступила тишина.

Где-то позади себя Бейтсон услышал слабый всплеск и резко развернулся, направив луч фонаря в сторону этого звука.

Но ничего не смог разглядеть.

Послышался еще один всплеск, на этот раз погромче. И еще один.

А потом – снова тишина.

Бейтсон сделал глубокий выдох. Да что же с ним сегодня происходит, черт побери?! Он быстренько сделал себе мысленную выволочку, пытаясь успокоить непривычно расшатавшиеся нервы. И в конце концов уверил себя, что все это результат тревоги по поводу Карен. Несмотря на его уверения, что ему следует остаться с ней дома (он предполагал, что ребенок может родиться преждевременно), жена вытолкала его на работу. Карен просто-таки заверила его, что в ближайшие дни она ни под каким видом не родит.

Мысль о появлении ребенка на миг все же вызвала улыбку на лице Бейтсона. Когда паренек вырастет большим, он свозит его на Стэмфордский мост посмотреть на район Челси, и мальчик будет в своем маленьком белоголубом шарфе и шляпе. Да, уж он-то позаботится, чтобы его малышу не грозили никакие неприятности. У Бейтсона было много друзей в братстве «Хижина», а кроме того, он знал, как надо держать себя в руках. Но когда его сын будет с ним, дела пойдут иначе.

ЕГО СЫН. Эта мысль вызвала у него прилив гордости.

А что, если это будет девочка? Черт побери, об этом-то он и не подумал! Хрен он будет водить девочку на футбольные матчи, не так ли? Бейтсон отбросил эту мысль как невозможную. Нет-нет, это должен быть мальчик. Обязательно мальчик.

Ход его мыслей внезапно был прерван еще одним громким всплеском, на сей раз поближе, а спустя мгновение что-то ударило его по сапогу.

Он посветил фонарем вниз и увидел, что это был кусок дерьма. А большой черный слизень проплыл мимо незамеченным.

Со стороны люка послышались звуки, и спустя мгновение вернулся Олдфилд, волочивший пару сумок с инструментами. Одну из них он вручил своему младшему коллеге. А потом Олдфилд зашлепал обратно по туннелю, чтобы снова заняться своей работой. Оба мужчины принялись болтать о своих делах.

– Когда же твоя старуха собирается ожеребиться? – крикнул Олдфилд. Его голос жутковато отдавался от стен туннеля.

– Теперь-то в любой момент, – отозвался Бейтсон и полез в свою сумку с инструментами за стамеской.

– И ты нервничаешь, да? Это нетрудно заметить. Вот и я был таким же со своим первенцем. Моя-то старуха рожала двенадцать часов, врачи уже думали, что она умрет. А вот второй и третий выскочили, словно горох из стручка. – И он громко заржал.

Бейтсон тоже засмеялся, и этот звук заглушил новую серию всплесков, каждый из которых был все ближе и ближе к нему, чем предыдущий.

Пять больших слизней, каждый длиной сантиметров по пятнадцать с лишним, плавно скользили в воде с изяществом, вовсе не соответствующим их раздувшимся телам. Они двигались в сторону Бейтсона. А над ним, цепляясь за свод туннеля, ползли еще десятки, оставляя за собой густые и вонючие слизистые следы.

Первый из слизней, что были в воде, добрался до сумки Бейтсона с инструментами и пополз по ней вверх, скрываемый окружающим мраком.

– А как ты собираешься назвать своего малыша? – осведомился Олдфилд.

– Да вот думаю Питером или Дэвидом, а может быть, даже Патом, – отозвался Бейтсон, потянувшись к сумке за молотком.

Он отколол несколько разломавшихся кирпичей и сменил инструмент. Его рука едва не коснулась второго слизня, который теперь заползал в его сумку.

А наверху другая черная мерзость продолжала подползать все ближе и ближе.

– А что, если окажется девочка? – со смехом спросил Олдфилд.

Бейтсон на мгновение задумался, а потом широко улыбнулся.

– Керри, – без колебаний ответил он. – Ну, что скажешь?

Олдфилд ничего не ответил.

– Гарри, ты меня слышишь?

И снова никакого ответа.

– Гарри, я…

– По-моему, у нас тут возникла проблема, – негромко сказал Олдфилд, не сводя глаз с огней своей рудничной лампы.

Ее красный предупредительный свет начал быстро мигать, и вот он уже ослепительно засиял.

– Газ! – хрипло выдохнул он. – Давай-ка сматываться отсюда побыстрее!

Бейтсон поднялся на ноги и уже начал двигаться, когда вдруг почувствовал, как что-то ударило его сзади. Он содрогнулся, думая, уж не кусок ли плесени свалился со свода туннеля.

А на него упало что-то другое. Что-то густое и мокрое. Оно было у него на плече.

– Да идем же, шевелись побыстрее! – торопил Олдфилд, уже поднимавшийся по лестнице, ведущей к люку.

Бейтсон поднял руку и попытался смахнуть этот липкий комок со своего комбинезона. В темноте он был не в состоянии разглядеть, что же это такое – холодное и мягкое, словно протухшее дерьмо.

Вцепившись в свой фонарь, он взмахнул им вверх, направляя его луч на свод над головой. Свет фонаря выхватил из темноты массу слизней, которые, похоже, повисли там.

– О, черт! – пробормотал Бейтсон с отвращением.

И тут все слизни как один обрушились со свода.

Штук пять впились в его незащищенное лицо, прицепившись к плоти своими центральными зубами, острыми как бритва. И эти зубы-кирки, подобные рашпилям, немедленно принялись прогрызаться сквозь кожу и мышцы. Слизни прорывали ходы в лице Бейтсона. Одно из чудовищ проскользнуло в манящую влажность его рта, проталкивая свое толстое, вздувшееся тельце в горло. Это вызвало у Бейтсона неистовую рвоту. Но даже поток блевотины не смог изгнать эту слизистую тварь. Прочно зацепившись своим зубом, слизень остался на месте, вгрызаясь в заднюю стенку горла своей жертвы.

Бейтсон начал хвататься за слизня у себя на лице, бешено дергая того, который уже пробивал себе путь в его левую ноздрю.

Другой тем временем скользил по его глазу, вонзив свой серповидный главный зуб в нежную ткань. Кровь потоками бежала по лицу Бейтсона, смешиваясь с его блевотиной и вонючей слизью, испускаемой чудовищами.

В конце концов, почти теряя сознание, он опрокинулся назад, прямо в поток сточных вод, все еще пытаясь сдернуть этих зверей-лакомок, пожирающих его лицо. Его блуждающие на ощупь пальцы не могли удержать скользких мразей, и он корчился в беспомощной агонии в этой мерзкой воде, пока наконец его мотающаяся рука не коснулась чего-то в открытой сумке с инструментами.

Он вцепился в клещи и поднял их к своему лицу, пристроив зажимы вокруг слизня, который почти исчез в его ноздре. Но ему удалось всего лишь раскромсать разбухшее тельце пополам. Густой смрадный желтоватый гной хлынул из разорванного слизня, и часть его ринулась прямо в открытый рот Бейтсона, который и без того был уже полон его собственной кровью и зловонной слизью чудовища, лакомившегося внутри его горла. Бейтсон ухитрился издать громкий булькающий звук, который разнесся эхом по пещероподобному туннелю. А потом слизень сам отцепился и принялся проталкивать свое жирное тело еще дальше, пока не перекрыл ему дыхательное горло.

Бейтсон молотил руками и ногами, словно угорь на раскаленной сковородке. Он был не в силах дышать, его раздирала такая боль, какой он и вообразить никогда не мог. И все-таки он еще продолжал сопротивляться, еще раз воспользовавшись клещами. Он ухватился за головку другой черной твари, которая как раз прогрызала себе путь сквозь его щеку. И последним непокорным усилием Бейтсон защелкнул клещи, защемив их концами приличный кусок собственной кожи. Он дернул, и его глаза выпучились от невыносимой боли. Слизень оторвался, но заодно с ним отошла и большая полоска плоти. Послышался отвратительный звук, очень похожий на звук рвущейся материи, и кожа распоролась, подобно обдираемым обоям. Ее большой, сочащийся кровью лоскут свешивался с клещей, в конце концов отброшенных Бейтсоном. Его тело забилось в бешеных конвульсиях, сбивая в пену грязную воду вокруг.

Те слизни, которые еще оставались в воде, стремительно двинулись к окровавленному кошмару, который только что был человеческим лицом, скользя и ползая по этой кровоточащей глыбе.

Бейтсону казалось, что его голова вот-вот взорвется, и теперь, когда слизни принялись пожирать плоть его шеи, он молился о скорейшем конце.

За несколько мгновений до того, как он наступил, Бейтсон ощутил, как новые слизни, подобно ужасному дождю, обрушиваются на его тело со свода туннеля.

Ну а потом, к счастью, он уже совсем ничего не чувствовал.

Гарольд Олдфилд взглянул на свои наручные часы.

Прошло уже более двух минут с тех пор, как он прокричал свое предупреждение Бейтсону, и тем не менее тот так и не появился из люка. В конце концов Олдфилд пристегнул свой дыхательный аппарат и проверил подачу кислорода. Потом взял у одного из своих коллег еще одну маску и кислородный цилиндр и спустился обратно в люк, осторожно передвигаясь по металлической лесенке. На полпути вниз он приостановился и взглянул на предупредительный сигнальный огонек своей рудничной лампы.

Огонек пока что не загорался. Олдфилд подумал, что, возможно, скопление газа рассеялось. Он слез по оставшимся нескольким ступенькам и опустился на пол туннеля, снова бросив взгляд на предупредительный огонек.

Он слабо померцал, но потом совсем погас.

Олдфилд довольно долго подождал и снял с себя маску.

– Все чисто! – прокричал он коллегам, всматривавшимся вниз, в шахту.

Олдфилд двинулся вдоль туннеля. Его фонарь прорезал в темноте широкую полосу.

– Джон! – крикнул он.

Тишина.

– Джон! Ты меня слышишь?

И снова никакой реакции.

Олдфилд едва не споткнулся о сумку с инструментами. Он посветил фонарем вниз, по тому месту, где недавно работал Бейтсон.

На сумке с инструментами была кровь и еще что-то…

Что-то, поблескивавшее в луче фонаря. Какая-то серебристая жидкость, сочившаяся из сумки густыми шариками. Посветив фонарем вокруг себя, Олдфилд увидел, что эти серебристые выделения были также на стенах и на своде туннеля.

А от Бейтсона не осталось и следа.

Глава 6

Настенные часы в приемном покое Миддлэссекской больницы показывали девятнадцать часов двадцать одну минуту. Финч посмотрел на свои наручные часы и заметил, что они встали. Он решил, что разберется с ними попозже. Миновав незанятый регистрационный стол рядом с главными дверьми, он широкими шагами направился к высокой стройной медсестре, которая помогала мужчине средних лет выбраться из кресла-каталки и приспособиться к паре костылей. Финч подождал, пока она завершит эту осторожную процедуру, а потом тепло улыбнулся ей и был рад увидеть ответную улыбку.

– Вы не могли бы проверить ваши сегодняшние записи приема больных? – спросил он. – Я бы хотел повидать кое-кого.

Медсестра вернулась к регистрационному столику. Финч шел следом за ней.

– Как фамилия пациента? – спросила она, раскрывая большой переплетенный том, лежавший на столе.

– Фостер. Молли Фостер, – сказал он. – Я ее врач. Моя фамилия Финч.

Девушка пробежала тонким указательным пальцем по колонке имен и ткнула в найденное.

– Миссис Фостер находится в палате 5С, лифт вон там. – И она показала, куда идти.

Финч поблагодарил ее, дошел до лифта и нажал кнопку пятого этажа. Двери быстро открылись, и он, войдя в лифт, привалился к задней стене кабины, пока она поднималась. Прием своих больных он закончил час назад и нашел время принять душ и выпить чашечку чая, прежде чем переодеться в джинсы и рубашку с открытым воротом. Потом поехал в больницу, твердо решив посмотреть, улучшилось ли хоть немного состояние Молли Фостер, или, по крайней мере, узнать, дали ли анализы ответы на те сбивающие с толку вопросы, с которыми он столкнулся сегодня утром. Финч не мог не спрашивать себя, всегда ли в будущем он сумеет найти время для каждого пациента, как сейчас. Не станет ли он в грядущие годы более равнодушен к тому, что происходит с ними за пределами его приемных часов в служебном кабинете? Он знал, что подобное случается со многими врачами, но пока что был не в силах решить, является ли позиция беспристрастного наблюдателя неизбежной. Что он такое – продукт перенапряжения или возрастающего с годами цинизма?

Лифт со стуком остановился на пятом этаже, и Финч шагнул из него.

Поблизости стоял торговый автомат, заглатывавший монетки какого-то юнца в кожаной куртке. Девочка-подросток с загипсованной правой ногой сидела тут же, у автомата, на кожаном стульчике и наблюдала, как паренек нажимает кнопки и выбирает напитки. Автомат выплюнул пару жестянок кока-колы, и подростки принялись пить, оживленно болтая.

Доктор посмотрел вверх, на вывеску над двустворчатыми дверями с надписью: «Палата 5С». Он вошел, повернул направо и двинулся к столику палатной медсестры. Это была невысокая, хрупкая женщина лет тридцати с небольшим. На ее чулке спустилась петля. Лицо было заостренное, и из-за длинного носа оно выглядело еще менее привлекательным, однако голос был приятномягким.

– Чем я могу вам помочь, сэр? – спросила она с легким и мелодичным ирландским акцентом.

Финч попросил разрешения повидать Молли Фостер, объяснил причину и подождал, пока она проводит его к нужной койке. Их сопровождала дежурная сестра. Она указала ему на несколько ширмочек, которые укрывали Молли от глаз других больных. Сейчас было время для посетителей, поэтому к большинству больных пришел по крайней мере один приятель или родственник, и палату наполняло негромкое журчание разговоров. Финч подошел к ширмам и раздвинул их ровно настолько, чтобы можно было войти.

Услышав движение позади себя, Лайза Фостер повернулась и посмотрела на него. Она стала подниматься, но Финч покачал головой, взглянув вначале на нее, а потом уже – на ее мать. Молли спала, голова ее откинулась набок. Пузыри и язвы были забинтованы. Повязки теперь покрывали едва ли не все ее лицо, шею и руки.

– Надеюсь, вы не против, что я заглянул? – спросил Финч. – Я подумал, что мне следует узнать, как идут дела.

Лайза тоже переоделась после их первой встречи утром. Теперь на ней был легкий свитер, мешковатые рукава закатаны до локтей. Складки свитера скрывали маленькие груди, зато тугие джинсы подчеркивали плавный изгиб ее ягодиц и стройность бедер. Волосы на вид были свежевымытыми и блестели под палатным освещением. Около глаз он заметил легчайший намек на макияж.

– Ей дали успокоительное примерно час назад, – сообщила Лайза. – Эти… пузыри стали причинять ей боль – так она мне сказала. Девушка отвернулась от Финча. – Я нахожусь с ней с тех пор, как ее сюда привезли.

– Вам следовало бы немного отдохнуть, – посоветовал он.

– Я заскочила домой на двадцать минут, чтобы переодеться. Со мной все в порядке.

Ширмы раздвинулись, и оба они обернулись. Вошел высокий черноволосый мужчина в белой куртке. Посмотрев на Финча и Лайзу поверх очков, он взял дощечку, висевшую в ногах койки Молли.

Финч представился:

– Я тот врач, который просил принять в вашу больницу миссис Фостер.

Мужчина кивнул.

– Есть ли у вас хоть малейшее представление, что это за болезнь? – спросил Финч.

– Пока что нет. – Мужчина посмотрел на Лайзу и едва заметно улыбнулся. – Вы не могли бы выйти отсюда на минутку, мисс Фостер?

Лайза обеспокоенно посмотрела на него.

– Что-нибудь не так? – встревоженно спросила она.

– Вам сообщат, как только нам станет что-либо известно, но не раньше, чем мы узнаем об этом сами, – ответил мужчина в белой куртке и замолчал, ожидая, пока Лайза не отошла от них достаточно далеко. И тогда он посмотрел на Финча. – Моя фамилия Бентон. Питер Бентон. Я отвечаю за анализы, которые мы берем у миссис Фостер. – Он вздохнул. – Боюсь, что с момента приема ее состояние ухудшилось.

Он шагнул к койке и, приподняв руку Молли, осторожно разбинтовал повязку под ее локтем. Потом убрал марлевую прокладку, покрывавшую пораженный участок.

Пузырь, судя по его виду, готов был вот-вот лопнуть, из его краев сочился гной. Но Бентон показывал на участок вокруг пузыря. Под ярким светом он выглядел желтым, вены зловеще выделялись на фоне иссохшей кожи.

– Инфекция распространяется, – невыразительно заметил Финч, узнавая этот симптом.

– За последние два часа у нее поднялась температура, да и кровяное давление тоже, – сообщил ему Бентон. – Она испытывала такие сильные боли, что нам пришлось дать ей болеутоляющее.

– А что показали анализы?

– Мы все еще ждем результатов. Взяли на анализ кровь, частицы кожи и ткани из самих гнойников. Пока мы не пытались применять никакого лечения: мы ведь еще не знаем толком, с чем имеем дело. – Он тщательно забинтовал язву снова. – А следующий шаг – снять одно из пораженных мест и исследовать его.

Финч кивнул и повернулся, собираясь уходить.

– Я еще свяжусь с вами, – сказал он.

– Не могли бы вы поговорить с ее дочерью? – попросил Бентон. – Попытайтесь убедить ее, что она здесь ничем не сможет помочь. Я пытался, но… – Он пожал плечами, не договорив. – Ей бы лучше отправиться домой.

– Я посмотрю, смогу ли что-нибудь сделать, – пообещал Финч и вышел из палаты.

Он нашел Лайзу сидевшей у окна. Она смотрела на заходящее солнце, которое наконец-то к вечеру припекало уж не столь сильно и медленно опускалось к высоким зданиям лондонского горизонта. Теперь оно сократилось до ярко сверкающего в вечерней мгле оранжевого диска. Его мягкое тепло стало приятным облегчением после яростной полуденной жары.

Финч приостановился на миг, изучая профиль Лайзы, смотревшей в окно, а потом громко, по-театральному закашлялся. Она повернулась и встала.

– Теперь мне можно вернуться туда? – спросила она.

– Ваша мать будет спать еще довольно долго, – сказал он. – От того, что вы будете сидеть и смотреть на нее, пользы никакой ни ей, ни вам не будет.

Он приподнял брови. Лайза понимающе кивнула.

– Могу я угостить вас чашечкой кофе? – с улыбкой спросил доктор, направляясь к торговому автомату.

Она снова кивнула и последовала за ним, остановившись рядом, когда Финч затолкал в автомат монетки и нажал на кнопки. Автомат любезно выбросил чашечку, затем наполнил ее всего лишь горячей водой.

– Вам кипяток с сахаром? – с улыбкой спросил он.

Какое-то мгновение Лайза невыразительно смотрела на него, а потом улыбнулась. Впервые с тех пор, как он познакомился с ней.

– Может быть, нам лучше сходить в буфет? – предложил Финч.

И они направились к лифту.

Глава 7

Лайза покачивала в руке чашечку с кофе, поглядывая на кружащуюся бурую жидкость, которую она только что в третий раз помешала.

А Финч маленькими глотками прихлебывал свой кофе и поглядывал на нее в ожидании слов или какой-то иной реакции.

Больничная столовая была полным-полна пациентов: посетителей, врачей, медсестер и прочего персонала, – и все они пили кофе или жевали сандвичи. В помещении не прекращался ровный гомон негромких человеческих голосов.

– Используя традиционное медицинское клише, беспокойство о вашей матери не нужно ни ей, ни вам, – сказал Финч, не сводя глаз с Лайзы. – В данный момент вы ничем не в силах ей помочь.

– Это мне уже говорил доктор Бентон, – призналась она. – Он предложил мне поехать домой и дождаться, пока они со мной свяжутся.

– Что ж, очень дельный совет.

– Все врачи заодно, не так ли? – язвительно спросила она.

– Послушайте, мисс Фостер, никто ведь не говорит, что вы не вправе беспокоиться о матери, но если вы и дальше будете вести себя так же, то только вымотаетесь и не сумеете помочь ей, когда это понадобится.