Среда размножения

Шон Хатсон

Среда размножения

Ты город закрой, а коль спросит народ,Ответь, что, мол, нечто произойдет…Ронни Джеймс Дио

SHAUN HUTSON

Breeding Ground

A novel

Copyright © 1985 by Shaun Hutson

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Пролог

Фермер с нетерпением наблюдал, как из кузова его грузовичка выгружают корзины с салатом-латуком. Он жевал кончик своей трубки, как всегда не зажигая ее.

А вокруг все так и бурлило: то и дело сталкивающиеся ящики, громкие голоса и смех. Обычная какофония, характерная для Ковент-Гардена[1] в ранние утренние часы.

Летнее солнце уже высоко взошло в небе над Лондоном, поливая столицу безжалостным зноем. Да, денек обещал снова обернуться невыносимой жарой.

Фермер не любил этот город. Всю свою жизнь он прожил в деревне, и эти ошеломляющие деревенского жителя давка и сутолока, типичные для расползшегося в разные стороны мегаполиса, выводили его из себя. Он перебросил незажженную трубку в другой угол рта, следя, как осматривают его товар. Покупатель переходил от корзины к корзине, быстро, но со знанием дела исследуя их содержимое. Время от времени он выхватывал пучок салата и швырял его в ближайшую кучу отбросов.

– Опять хороший выдался урожай, – похвалил свой товар фермер.

– Ага, только вот несколько гнилушек попалось, – пробормотал покупатель, подцепляя еще одну связку салата.

Приметив что-то в ботве пучка, фермер отправил и эту связку в ту же кучу, в компанию к прочим забракованным.

Спустя четверть часа оптовый покупатель завершил осмотр. Сделка состоялась, и довольный фермер забрался обратно в свой грузовичок. Помахав на прощание покупателю, он двинулся в путь – пробиваться сквозь оживленное уличное движение. Ему очень хотелось быстрее добраться домой, вернуться в тишину своей фермы.

А день шел своим чередом, и куча забракованных овощей делалась все выше и выше, почти достигая человеческого роста. От солнечного зноя зеленый хлам быстро разлагался, и от него начал подниматься крепкий запашок. Но те, кто находился поблизости, не замечали этой вони.

Продавцы, занимавшие постоянные места, выкрикивали свои цены, перебраниваясь с конкурентами. Словом, шел самый обычный день.

И никто не заметил пучка салата, валявшегося чуть поодаль от кучи. Он попал сюда из-за странных продолговатых штучек, укрывшихся в листве, – этаких прозрачных слизистых трубочек.

Несмотря на палящий солнечный зной, эти крошечные трубочки поблескивали, словно оставались влажными. Медленно, будто приведенные в движение неким тайным, безмолвным сигналом тревоги, трубочки на глазах стали лопаться и одна за другой превращались в студенистую слизь, выпуская свое содержимое.

Странные трубочки меньше сантиметра длиной были едва заметны на фоне темной гниющей растительности, держась единой, слегка шевелящейся кучкой размером не более спичечного коробка. Их почти прозрачные тельца уже покрывала тоненькая пленка слизи.

А вот росли они быстро. Куда быстрее обычных слизней. Вместе с ростом в них происходила и другая перемена. Поначалу почти невидимые, они стали темнеть, приобретая сначала бледновато-желтый цвет гноя, а потом – светло-коричневый. Они по-прежнему держались единым клубком, скрываясь в морщинистых складках салатных листьев.

И росли, росли…

К полудню они были все еще меньше ногтя, но уже увеличились вдвое.

Вторник, одиннадцатое число

Глава 1

Объедок гамбургера был все еще теплым, и Томми Прайс улыбнулся сам себе, засовывая его в рот. Его не беспокоил брезгливый взгляд проходившей мимо женщины, которая видела, как он запустил руку в мусорный ларь и извлек оттуда гамбургер. Быстро сжевав его, Томми вытер руки о свою куртку, а потом еще разок заглянул в ларь. Он порылся в мусоре, пытаясь найти еще что-нибудь, чтобы утолить свой неистовый голод. И все-таки ничего не отыскал. Что-то бормоча себе под нос, он перешел к соседнему ларю и засунул туда руку, словно ребенок – в мешок с подарками. Поиски принесли ему наполовину заполненную упаковку с молочным коктейлем, но когда Томми откинул пластиковую крышечку, то увидел, что густую жидкость покрывает прогорклый слой серозеленой плесени. Вокруг жужжали мухи, одна из них пристроилась на краю картонки, с аппетитом угощаясь нежной свернувшейся жидкостью. Томми зашвырнул коктейль обратно в ларь.

Солнце огненным шаром висело в голубом безоблачном небе, нещадно припекая все внизу. Томми побрел дальше, ощущая под ногами раскаленный тротуар. Жар без труда добирался до его голых ступней сквозь изношенные до дыр башмаки. Продвигаясь вдоль Стрэнда, он останавливался у каждого мусорного ларя и исполнял привычный ритуал – выискивал в хламе что-нибудь мало-мальски съедобное. За последние четыре или пять недель он сделал открытие: пищеварительный тракт человека способен переварить почти все. Особенно когда его владелец едва не подыхает с голода.

И хотя приличной пищи Томми не ел вот уже почти два месяца, на вид он не очень-то и сбавил в весе. Он был крепкого телосложения, ростом около шести футов. И куртка, которую он носил не снимая, с обтрепанными обшлагами, залоснившимися локтями, вся в многочисленных пятнах, чуть ли не лопалась на его широких плечах и спине. Его брюки, когда-то являвшиеся частью добротного костюма, были слишком короткими и не по моде широкими. Они едва прикрывали верх грязных, сморщившихся у лодыжек носков и напоминали специальные хирургические чулки.

Томми Прайс брел себе и брел все дальше от дороги, время от времени врезаясь в туристов и покупателей, хотя они старались обходить его. От Томми не очень-то хорошо пахло, особенно в такую жаркую погоду. Он провел рукой по волосам, не мытым вот уже несколько недель, и вздрогнул, когда его пальцы коснулись какого-то здоровенного прыща в самом верху лба. Приметив свое отражение в окне магазина, он на миг приостановился, пораженный открывшимся зрелищем. Впечатление было таким, будто он смотрит на другого человека, на кого-то, не имеющего с ним ничего общего. «Интересно, – подумал Томми, – исчезнет ли это привидение, если я поморгаю». Он попробовал, но ничего не получилось. Перед ним стояло все то же чумазое и косматое отражение и по-прежнему таращилось на него.

С тех пор как покинул Ньюкасл, он находился в Лондоне вот уже два месяца. Это были два несчастных месяца. Шахта, на которой он работал с шестнадцати лет, закрылась больше года назад, и в свои сорок семь лет он оказался выброшенным на свалку, подобно многим другим людям его поколения. Он еще помнил рассказы своего отца о знаменитом марше в столицу из Джэрроу в двадцать шестом году. Как и отец, он пришел в Лондон, только совсем по другим причинам.

Не в пример многим введенным в заблуждение юнцам, Томми не верил, что в столице ему улыбнется удача, но по крайней мере он надеялся найти хоть какую-нибудь работу. Ему было все равно, какую именно. Однако ничего так и не получилось. Сбережения таяли на глазах, и спустя пару недель после прибытия в Лондон он уже искал приюта в ночлежках Армии спасения[2]. А теперь он не мог более найти приют даже там.

Томми любил выпить. И если уж приходилось украсть бутылку, что ж, не беда – ведь она была ему просто необходима. Его зацапали при попытке прикарманить бутылочку «Хэйга» с уличного лотка. Но, снизойдя к его бедственным обстоятельствам, судья прикрыл дело. Только Томми все равно оставался в отчаянном положении, и в тот же вечер вид банкнот по пять фунтов в кармане соседа по ночлежке оказался для него слишком большим искушением. Его снова сцапали и прогнали прочь, запретив посещать ночлежку. И вот теперь изо дня в день он скитался по улицам, волоча свои жалкие пожитки в истрепанном рюкзачке, рылся в мусорных ящиках гостиниц и дворах закусочных в поисках выброшенных туда скудных объедков.

Разок-другой он подумывал о возвращении в Ньюкасл, но там у него ничего не осталось. Семьи у него не было. Он никогда не был женат. Отец и мать умерли, а младший брат двадцати четырех лет погиб в аварии на шахте. Сестра же теперь жила в Канаде со своим мужем и детьми. На удивление самому себе он с легкостью расстался с мыслями о прошлом. Ощущение было таким, будто он всю свою жизнь слонялся по лондонским улицам, ища пропитания, словно какая-то помойная ворона, поглощающая все мало-мальски съедобное. Поначалу мучился расстройством желудка, но какое-то время спустя его брюхо, похоже, стало бесчувственно к любым, даже самым мерзким отбросам, которые он запихивал туда.

Томми отер пот с лица рукой, заскорузлой от грязи, и поплелся дальше. Еще пять минут – и он доберется до желанного места.

В этот обжигающий летний день Ковент-Гарден выглядел необычно оживленным, но Томми целеустремленно пробирался сквозь толпы, с вожделением вглядываясь в горы фруктов и овощей, разложенных повсюду на прилавках. Он задержался, чтобы обследовать очередной мусорный ларь, и лицо его просияло – отыскалась бутылочка «Гиннесса». Правда, горлышко было разбитым, с острыми краями, но Томми поднес бутылку к самым губам и выпил. Темноватая жидкость была теплой и прокисшей, но он проглотил большую ее часть и вытер рот тыльной стороной ладони, прежде чем двинуться дальше. Он громко рыгнул, в животе у него протестующе заурчало. Томми еще хлебнул из бутылки и уловил какой-то особенно мерзкий запашок, резко ударивший в ноздри.

Прямо перед собой он увидел кучу фруктов и овощей, выброшенных рыночными торговцами. Без колебаний подойдя к ней, он принялся полными горстями хватать забракованный товар. Его пальцы утонули в гнилом помидоре, но он вытер оранжевую кашицу о куртку и затолкнул еще немного провизии в свой рюкзачок.

– Что это ты делаешь, приятель? – раздался чей-то голос, и Томми обернулся. Перед ним стоял крупный мужчина, обнаженный по пояс.

– Тебе ведь это не нужно, а? – спросил Томми, показывая на кучу.

– Приятного аппетита! – бросил мужчина и отошел.

А Томми продолжил свои поиски, не обращая внимания на стаи мух, кишевшие вокруг воняющей кучи. Он подобрал горсть мелкой картошки и затолкал ее в карманы.

Салат-латук он бросил в рюкзачок.

Листья его увяли, но были еще влажными, может быть, немного липкими, как показалось ему: Томми заметил что-то поблескивавшее в листве и ярко сверкавшее на солнечном свете. Но в спешке не обратил на это особого внимания.

А внутри салата маленькие слизни по-прежнему оставались в плотном комке, удерживаемые вместе густой слизью, окружавшей их наподобие студенистого кокона.

Томми, набив в конце концов карманы и рюкзачок выброшенными фруктами и овощами, предоставил оставшуюся гниль мухам и осам, кишмя кишевшим вокруг, подобно волнующемуся облаку.

И вот уже торговцы и покупатели остались позади. Томми же высматривал ближайший пустой дверной проем, где можно будет насладиться своим пиршеством. Поблизости, помнил он, находился один магазинчик с заколоченными окнами. По ним кто-то разбрызгал из пульверизатора краску, и Томми мимоходом взглянул на росписи:

ЕСЛИ ТЭТЧЕР – ОТВЕТ, ТО НАСКОЛЬКО ЖЕ ГЛУПЫМ ДОЛЖЕН ТОГДА БЫТЬ ВОПРОС!

НА 99 ПРОЦЕНТОВ – ЛЮДИ ДЕРЬМО!

«А какие проблемы с оставшимся одним процентом?» – подумал Томми, усаживаясь в затемненном дверном проеме среди пожелтевших газет и брошенных пачек из-под сигарет. Он порылся в одной из них и обнаружил более или менее целую штучку «Мальборо». Да, денек у него выдался удачный! Ну, если не считать того, что ему нечем было зажечь сигарету. Томми сунул ее себе в нагрудный карман на будущее и занялся жратвой, которую добыл среди отбросов, и еще у него оставалось немного «Гиннесса» в разбитой бутылке.

Он жадно поглощал запасы, не обращая внимания на тухловатые запахи. Жратвой можно было набить брюхо, а все прочее не имело значения.

Томми запихнул в рот почти целый пучок салата-латука, целиком заглатывая его большие листья.

Внезапно он почувствовал какой-то отвратительный привкус. На миг Томми показалось, что его вот-вот стошнит. Его желудок скрутил спазм, когда что-то жирное и липкое коснулось гортани, прежде чем попасть в пищевод. Он провел языком вокруг рта и губ и выплюнул немного липкой жидкости, на вид напоминающей слизь. Кашлянул и плюнул снова, потом потянулся к бутылке «Гиннесса», опустошив ее одним продолжительным глотком в попытке смыть этот мерзкий привкус. Он отбросил прочь остатки салата и потер живот. Спустя минуту-другую привкус, похоже, исчез, и Томми поднялся на ноги, громко рыгнув еще разок. Это было, пожалуй, побольше того, что иной раз он имел во рту за целую неделю. Порывшись в кармане, Томми отыскал сигарету и поплелся в поисках огонька.

А солнце уже достигло зенита. Город по-прежнему изнемогал от безжалостной жары.

На ходу стянув с себя куртку, Томми наслаждался прикосновением солнечных лучей к своей коже.

Оставалось еще два часа до того, как у него начнутся боли.

Почти с неохотой, как бы не желая уступать своего господства на небесах, солнце опустилось ниже, и потемневшее небо возвестило о приближении вечера. Тучи над Лондоном, окрашенные пурпурно-малиновым цветом, пластами наслаивались друг на друга. Яркие краски расползались по небу, впитываясь в него, словно чернила, всасывающиеся в промокашку. Высокие здания превратились в бесформенные черные монолиты на фоне многокрасочного «задника».

Впрочем, в лондонском Вест-Энде улицы были яркими. Сияние тысяч электрических лампочек и нитей неоновых огней создавало искусственный, разноцветный свет, который озарял все, кроме разве самых темных уголков и проходов. Создавалось ощущение, что к этому часу люди оживились, многие отправились на поиски удовольствий, а иные – по делам. Вышли на улицы и полуночники.

Одни покупали, другие продавали.

Томми Прайс медленно двигался по Риджент-стрит, лицо его было бледным и невыразительным, одну руку он крепко прижал к животу.

Боль эта началась у него вскоре после трех часов дня. Поначалу он почувствовал легкое надоедливое недомогание, сосредоточившееся вокруг пупка, – этакое спазматическое раздражение, которое, как он надеялся, пройдет. Но теперь, спустя шесть часов, боль стала почти невыносимой, безжалостно вгрызаясь в него, пока Томми не почувствовал, что все его туловище и даже кишки пылают огнем. Он брел неровной походкой пьяницы и уже не один раз привлекал пристальные взгляды проходивших мимо полицейских. Но никто не остановил его, и он все гнал и гнал по улице, мимо магазинов, теперь уже закрытых, мимо людей, стоявших у выхода из станции метро «Пикадилли». Покупатели и продавцы…

Томми почти на ощупь двинулся через дорогу, едва избежав столкновения с мотоциклистом, и споткнулся о край тротуара на другой стороне, с трудом удержавшись на ногах. Несколько долгих минут он стоял спокойно, ощущая только мучительную боль, вцепившуюся в него стальной хваткой, которая усиливалась с каждой секундой. Он чувствовал приступ неистовой тошноты, терзавшей его тело. И все, что он мог сделать, – это блевануть. Он прислонился к окну оказавшегося рядом бара «Уимпи», глазея на группу молодых ребят, один из которых высунул язык при виде призрачного видения, смотревшего на него с улицы через стекло. Другой мальчишка засмеялся и показал на Томми, который шарахнулся в сторону, врезавшись в высокого юнца в куртке военного образца. Парень недовольно заворчал и толкнул Томми. Тот пошатнулся и упал.

Прохожие держались от него на почтительном расстоянии, хотя один или двое приостановились, чтобы посмотреть, когда он беспомощно корчился на тротуаре, ухватившись за живот.

Томми застонал, когда его пронзила новая волна боли, настолько сильная, что он едва не взвыл во весь голос. И на этот раз он не смог сдержаться. Его желудок охватил спазм, и дурно пахнущий поток блевотины хлынул изо рта на тротуар. Люди, остановившиеся поблизости, поспешили прочь. Две молоденькие девушки с отвращением засмеялись, но Томми не слышал, что они говорили, – как раз в тот миг его сотряс второй спазм, и новый поток жидкости отвратительного цвета хлынул из него, падая густыми комками на тротуар. Он попытался подняться. С его губ и подбородка свешивались вонючие полоски густой блевотины и слизи. Затуманенными от боли глазами он увидел темные прожилки в луже рвоты перед собой. Да и по горькому привкусу он различил, что это была кровь. Томми вытер рот, и дыхание перехватило у него в горле: он увидел темно-красную жидкость, поблескивавшую на тыльной стороне его ладони. При виде этого ему чуть вновь не стало плохо, но он взял себя в руки огромным усилием воли и попытался выпрямиться, однако боль раскаленными добела ножами пронзала его живот, пах и грудь. Он с усилием прошел еще несколько ярдов, а потом привалился к какой-то стене. Дыхание вырывалось из его груди с болью. Чей-то голос поблизости сказал, чтобы он шел дальше, и Томми увидел, что привалился прямо к стеклянному окошечку билетной кассы какого-то кинотеатра. Кассирша, невысокая худенькая женщина в сильных очках, еще разок прикрикнула, чтобы он проваливал, и Томми удалось это сделать, тем более что к нему уже спешил здоровенный привратник.

Когда он переходил дорогу, фигуры людей плыли перед ним, словно в горячечном бреду. Томми видел выражения их лиц, когда они глядели на него, на его куртку и брюки, загаженные блевотиной и кровью. Он видел их отвращение и недоумение. На некоторых лицах читалась даже веселость. Ему хотелось во весь голос воззвать к одному из них о помощи, но он понимал, что это было бы впустую, – чем же, на самом деле, они смогли бы помочь ему? Разве они в состоянии были снять ту боль, которую он испытывал? Остановить мучительную агонию, из-за которой он чувствовал, что его внутренности беспрестанно крутят узлом раскаленные докрасна пальцы? Ухватившись обеими руками за живот, Томми неверной походкой потрусил к Лестерской площади. По мере того как он приближался, огни Швейцарского центра маняще подмигивали ему. Около этого здания стояли деревянные скамейки. Может быть, если он сумеет добраться до одной из них и присесть…

Томми, собрав последние силы, подбежал к скамейкам, едва не рухнув на ближайшую. Он снова скрючился от боли, и слезы страдания полились по его грязным щекам. Позади него, вокруг уличного музыканта, игравшего на саксофоне, собралась небольшая толпа. Мягкая, успокаивающая мелодия плыла вверх, в теплый вечерний воздух, но ничем не могла облегчить боль, которую испытывал Томми. Он посидел еще немного, а потом рывком поднялся, проковыляв мимо немолодой парочки. Они стояли и смотрели ему вслед; он, спотыкаясь, побрел прочь через Лестер-сквер. Огни сияли на фасаде кинотеатра «Империя», ослепляя его. Там было множество юнцов, они сидели на стеночках, окружавших разнообразные маленькие деревца и кусты, которыми было усеяно забетонированное пространство. Кое-кто из пареньков безучастно следил за его неуверенным передвижением, когда Томми направился к общественному туалету.

На верхних ступеньках Томми замедлил ход и остановился – так недолго поскользнуться и покатиться вниз. Шаг за шагом он медленно спускался. Боль стала просто немыслимой. Ощущение было таким, словно все его туловище сжималось, а потом расширялось и вздувалось, вот-вот готовое лопнуть. Он ощущал, что снова подступает тошнота, этакой приливной волной боли. Томми знал, что ее не остановить. Последние несколько шагов он просто прокатился по ступенькам и распластался на мокром полу. Из уголка его рта тоненькой ленточкой сочилась кровь.

Мужчина, стоявший у настенного писсуара, с тревогой и удивлением обернулся. Он так торопился оказаться подальше от этого ужасающего привидения, что едва не обрызгался, заталкивая свой пенис в брюки. Он быстренько застегнул молнию, поморщился, так как в спешке зацепил волосок на лобке, и ринулся вверх по лестнице, оставив Томми распростертым на кафельных плитках.

Томми пополз в сторону кабинки, мучительно продвигаясь дюйм за дюймом. Нижняя часть его тела и грудь пылали от боли, кровь лилась на грязные плитки, расползаясь, словно распускающиеся малиновые цветы. Томми почувствовал, что его желудок снова сдается, но он стиснул зубы, и рот его наполнился блевотиной, которая с силой распирала щеки. В конце концов он выпустил ее наружу зловонной струей желтых выделений с кровавыми пятнами, забрызгавших кабинку и сам унитаз. Голова Томми опустилась прямо в его фарфоровую чашу, и он принялся опустошать в нее свой желудок, пока воду не окрасила кровь. Густая темно-красная жидкость покрывала потрескавшийся фарфор и лилась по подбородку и груди Томми. Он попытался было заорать, но кровь и блевотина перекрыли горло. Томми чувствовал, как что-то теплое и влажное сбегает из его заднего прохода, но он уже не сознавал, что это тоже была кровь.

Он был не в силах дышать. Ему казалось, что его голову постоянно накачивают и накачивают воздухом. А боль в животе все усиливалась, пока он не взмолился, чтобы поскорее пришла смерть и освободила его от этой нестерпимой пытки.

А смерть, похоже, никак не желала приходить. Дверца кабинки захлопнулась у него за спиной.

Глава 2

– Да говорю же я тебе, что это помещение запирают в полночь, – сказал Пол Хилстон, шаря взглядом по безлюдному туалету.

– Значит, у нас есть еще целый час, точно? – проворчал Говард Меллоуз. – Хреновина-то эта у тебя с собой или нет?

Хилстон кивнул, прижимая к груди коричневый бумажный пакет.

– Ты же знаешь: эта траханая полиция заглядывает сюда по вечерам, – беспокойно сказал он. – А я не собираюсь попасть к ним на удочку с этой штукой. – Он кивнул на пакет.

– Ну, если ты боишься, так отваливай прямо сейчас. Хочешь?

– Да не боюсь я.

– Тогда вытаскивай эту хреновину, пока не пришлепал какой-нибудь легавый, – потребовал Меллоуз. – Давай зайдем в одну из кабинок.

Меллоуз широко улыбался, демонстрируя зубы, которые некоторое время явно не общались с зубной пастой. Ему было двадцать лет, но его покрытое оспинками лицо было очень уж рябым. Волосы его было коротко острижены, подчеркивая размер ушей, заметно выделявшихся на голове, слишком маленькой для его тела. Коротко обрезанные джинсы выставляли напоказ его высокие ботинки. Их красные шнурки были в тон тенниске.

Хилстон был примерно на год моложе. Этакий тоненький, лисьего вида паренек с гладкой, почти женской кожей, которая еще не ведала бритвы. Правда, волосы у него были еще короче, чем у Меллоуза, и немного светлее. От этого он казался почти лысым. Хилстон собирался нюхать клей впервые в жизни.

– А что, если тут кругом дерьмо? – сказал он. – Гадят тут, понимаешь, куда ни попадя.

– Да пошли они… – откликнулся Меллоуз и пнул ногой дверцу ближайшей кабинки.

Потом он подошел к каждой дверце по очереди, с хихиканьем повторяя эту бессмысленную процедуру. Когда он добрался до последней дверцы, та откачнулась назад только на фут или около того. Он пнул ее снова, чувствуя сопротивление с другой стороны.

На какой-то миг оба замерли, словно пораженные этим неожиданно возникшим препятствием. Потом Меллоуз снова пнул дверцу ногой, и удар ботинка по дереву разнесся громким эхом по безмолвному подземелью.

– В ней кто-то есть, – объявил Хилстон, опускаясь на колено.

Внутри он разглядел темную фигуру, низко склонившуюся над чашей унитаза. В этом мраке было трудно различить цвета. И все же Хилстон сумел разглядеть лужу темной жидкости вокруг основания унитаза. Часть жидкости уже просочилась струйкой под дверь.

– Может, у него понос, – хихикнул Меллоуз, а потом, снова врезав ногой по двери, заорал: – Вылезай, приятель, пора домой!

Плотная деревянная переборка подвинулась еще на пару дюймов, давая Меллоузу возможность протиснуть свою внушительных размеров тушу в кабинку. Он опустил взгляд и тут же увидел мужчину, ворочавшегося перед ним. Теперь он мог разглядеть грязные, забрызганные блевотиной куртку и брюки, спутанные волосы и противоестественную бледность кожи, которая казалась еще бледнее под тускло-резким светом флюоресцентного освещения сортира.

– Да брось ты его, – посоветовал Хилстон. – Идем отсюда. Пошли.

– Что, малость перебрал, приятель, а? – хихикнул Меллоуз, глядя вниз на оборванное существо, распростершееся перед ним.

Томми Прайс не пошевельнулся.

– Говард, пойдем, – снова позвал его Хилстон, заглядывая через плечо приятеля. – Ты же видишь: он весь обделался.

Меллоуз метнул на дружка сердитый взгляд.

– У него же могут быть бабки, жопа! – рявкнул он.

Внимание Меллоуза снова обратилось к Томми, и он легонько пнул его носком ботинка.

– Эй, просыпайся-ка, – сказал он, снова толкая Томми.

Никакой реакции.