Сквозь снег

– Ешь спокойно, – негромко произнёс он, и в его голосе впервые не было ни капли насмешки. – никто не отберёт…

В комнате повисло тяжёлое, вязкое молчание. Кира на секунду замедлилась, ложка замерла у самых губ. Она внимательно следила за тем, как Локан размеренно, почти машинально поглощает свою порцию. Его движения были скупыми и точными, лишёнными того хищного азарта, с которым он набрасывался на неё ночью. «Что это было? – размышляла она, пытаясь сквозь пар от похлёбки разглядеть застывшее лицо мужчины. – Проблеск жалости или просто сытая снисходительность хозяина?»

Девушка жадно впитывала каждую деталь его поведения, пытаясь составить карту его характера. Это было жизненно важно – знать, где у этого зверя пролегает граница между слепой яростью и холодным рассудком. Она вспоминала их путь: в пустоши он был беспощадным охотником, в спальне – оскорблённым в своей гордости самцом, жаждущим раздавить её высокомерие. Кира горько усмехнулась про себя: возможно, она сама подтолкнула его к краю, назвав «дикарём», но холодный анализ подсказывал – в этом мире выживание не терпит сантиментов. Рано или поздно он бы всё равно присвоил её, как присваивал любую ценную добычу охотник. Для него это было так же естественно, как дышать морозным воздухом. «Он сделал это, потому что мог, – чеканила она мысли, заставляя себя проглатывать еду. – И сделает снова, если я не найду способ стать для него чем-то большим, чем просто телом в кандалах».

Она смотрела на его широкие плечи, на шрамы, видневшиеся в вырезе рубахи, и понимала: перед ней не просто человек, а продукт этой беспощадной среды. Чтобы выжить рядом с ним, ей нужно было научиться играть по его правилам, не теряя при этом своего внутреннего огня. Локан поднял глаза, поймав её изучающий взгляд. Его зрачки, всё ещё чуть расширенные после еды, казались двумя озёрами расплавленного золота. Мужчина не спешил подниматься из-за стола. Он отодвинул пустую миску и, скрестив мощные руки на груди, замер, превратившись в неподвижное изваяние из плоти и шрамов. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, был прикован к Кире, которая с пугающим спокойствием доедала свою порцию. Пока он не собирался её выпускать из хижины. Слишком велик был риск. «Вывести такую, как она, на улицы поселения сейчас – всё равно что выпустить раненую рысь в загон к овцам» – размышлял он. Обычные жители деревни видели в ней лишь экзотическую пленницу, но Локан знал правду. За этой хрупкой осанкой и бледной кожей скрывались годы муштры, рефлексы убийцы и воля, которую не смогли раздавить ни крушение поезда, ни холод его кандалов, ни… прошлая ночь.

Его думы были горькими и вязкими. То, с каким запредельным достоинством она держалась сейчас – прямо, холодно, без единой лишней слезинки или тени мольбы – выбивало его из колеи. Любая другая женщина из его мира уже либо забилась бы в угол, либо попыталась перерезать ему горло куском разбитой посуды. Но Кира… она просто ела. Она восстанавливала силы, как солдат перед затяжной осадой. «Ты не сдашься, верно? – думал он, вглядываясь в изгиб её шеи, где чёрный металл ошейника казался инородным телом. – Ты будешь ждать подходящего момента». В его памяти, словно наваждение, всплывали образы последних часов. Он видел её в спальне – беззащитную, обнажённую, содрогающуюся под его весом. Видел её в ванной – окутанную паром, израненную, с тонкими ключицами и изящными руками. В те мгновения она казалась ему такой хрупкой, почти прозрачной, что в глубине его очерствевшей души сейчас зашевелилось странное, непрошеное чувство. Ему не хотелось верить, что это нежное создание способно на холодное коварство. Он не хотел видеть в ней врага, который вонзит ему нож в спину, как только он ослабит хватку.

Но разум бойца твердил обратное: она – воин Купола. Она воспитана системой, которая считает его народ мусором. Её сила – это смерть, облечённая в невидимую форму. Доверять ей сейчас было бы безумием. Локан смотрел на неё пристально, не мигая, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь в её движениях. Он изучал, как она держит ложку, как прикусывает губу, как её глаза – два холодных сапфира – игнорируют его присутствие. Он хотел подчинить её, хотел увидеть в её взгляде признание своей власти, но натыкался лишь на зеркальную гладь льда. Он подался вперёд, сокращая расстояние, пока запах дыма от печи и аромат её чистой кожи не смешались в одно целое.

– Посмотри на меня, – приказал он, и в этом «посмотри» было больше жажды понять её, чем желания унизить. – Ты ведь уже придумала, как меня убить, не так ли? Под этой маской покорности ты уже выбрала место на моей шее, куда вонзишь зубы?

Кира медленно отложила ложку, и этот едва слышный стук металла о дерево прозвучал в тишине хижины, как финальный аккорд прелюдии. Она подняла на него взгляд – прямой, немигающий, лишённый того раболепного ужаса, который Локан привык видеть в глазах поверженных. Между ними снова натянулась невидимая струна, вибрирующая от невысказанных угроз и странного, дикого притяжения.

– Ты посадил меня на цепь… завладел моим телом… – голос Киры лился неспешно, густой и холодный, словно тёмная вода под коркой льда. Каждое слово было выверено, как хирургический надрез. – Но не думай, что сможешь поработить ещё и мою душу. Или это слово тебе даже не знакомо?

Локан почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Это не был страх – скорее, болезненный укол в самое нутро его разросшегося, грубого самолюбия. Она била точно в цель, напоминая ему о той пропасти, что разделяла «цивилизованный» Купол и его мир выжженной земли, где выживание давно заменило мораль. В её интонации сквозило такое глубокое презрение к его методам, что на мгновение он ощутил себя не победителем, а всего лишь надсмотрщиком, наделённым силой, но лишённым правды. Кира сделала паузу, жадно ловя тень смятения на его лице. Она видела, как в его глазах вспыхивает и тут же гаснет опасный огонь, как плотно сжимаются его челюсти.

– Однако, – продолжила она, и в её голосе зазвучал металл, – накладывать на себя руки я не собираюсь.

Она смотрела на него в упор, вызывающе и гордо, словно ошейник на её шее был не знаком рабства, а лишь временным неудобством.

– Не дам я тебе такого удовольствия, и не надейся.

Локан вдруг коротко, хрипло усмехнулся. Эта улыбка не была доброй – она была признанием. Его охотничье чутьё торжествовало: он не ошибся. В этой женщине жила ярость, которую не сломать побоями и не укротить цепями. В его душе шевельнулось мрачное восхищение. Она принимала его еду, она пользовалась его кровом, чтобы восстановить силы, но при этом продолжала точить нож своего гнева прямо у него под носом. Ему нравилась эта игра. Ему нравилось, что она не сдавалась. Глядя на неё, он чувствовал странный азарт: сломить такую волю было бы преступлением, но приручить её, заставить этот «сапфировый лёд» гореть только для него – это стало для Локана новой, самой желанной целью.

Мужчина молчал, но внутри него разворачивалась настоящая буря. «Я буду ждать», – билась в его сознании навязчивая мысль. Он смотрел на неё и чувствовал, как в нём пробуждается не просто азарт охотника, а нечто более опасное – жажда завладеть тем, что нельзя потрогать руками. Ему вдруг стало мало её тела, мало её присутствия в этом доме. Он хотел, чтобы этот лёд в её глазах однажды дал трещину, чтобы она посмотрела на него не как на зверя, а как на равного. Но как? Они были существами из разных вселенных. Она – порождение стерильного, высокотехнологичного Купола, возможно, росшая в неге и комфорте, словно тепличный цветок. Он – сын пустоши, чей характер ковался морозом и кровью. Локан изучал её: на ней была его одежда, которая казалась слишком грубой для её кожи, она сидела в его доме, в самом сердце его территории, и всё же оставалась недосягаемой. Откуда в этой «принцессе» взялась такая стальная выдержка? Эта загадка разжигала его интерес сильнее, чем любой трофей, добытый в бою. Он слегка наклонил голову, и в его взгляде промелькнула насмешливая искра.

– Скажешь мне своё имя? – спросил он вдруг, и его голос вкрадчиво заполнил пространство между ними. – Или мне звать тебя просто своей собственностью?

Кира почувствовала, как внутри закипает глухая ярость. Его самодовольный вид, эта уверенность хозяина, распоряжающегося вещью, били по её достоинству сильнее, чем стальной обруч на шее. Она знала, что он провоцирует её, и всё же не смогла сдержать ответный выпад.

– Не боишься, – спросила она, и в её голосе послышался едва уловимый, опасный холод, – привязаться ко мне?

Этот вопрос повис в воздухе, словно обнажённый клинок. Кира видела, как на мгновение замерли мышцы на его лице. Она била в его самое слабое место – в страх воина потерять контроль, в страх охотника стать зависимым от своей добычи. Локан замер. Его забавляла её дерзость, но в глубине души что-то кольнуло. Привязаться к ней означало стать уязвимым, а в его мире уязвимость равнялась смерти. Однако, он лишь шире усмехнулся, скрывая за маской превосходства тени сомнения, которые она так ловко посеяла. Воздух в хижине содрогнулся от его короткого, громового хохота. Это не был смех победителя над побеждённым или издёвка тирана – в этом звуке слышалось искреннее, почти первобытное веселье хищника, который внезапно обнаружил, что его добыча не только умеет огрызаться, но и способна нанести точный, болезненный удар по самому сокровенному.

Он подался вперёд, и на его лице, обычно суровом и застывшем, проступила почти тёплая, живая улыбка. Этот вопрос о «привязанности» задел в нём струны, о существовании которых он давно забыл. Его захлестнул азарт: он хотел не просто сломать её, он хотел изучить каждый изгиб этой непокорной души.

– Ну так что? – повторил он, и в его голосе теперь звучало нетерпение исследователя, стоящего перед величайшей тайной Пустоши.

Девушка помедлила. Она чувствовала, как металл ошейника неумолимо холодит кожу, тяжёлым грузом напоминая о реальности, о плене, о потере свободы. Она подняла на него глаза, и в их глубине, острых как осколки обсидиана, всё ещё тлел незатухающий огонь.

– Кира, – произнесла она негромко.

Имя сорвалось с её губ, короткое и резкое, словно удар клинка. Оно повисло в тяжёлом, пропитанном дымом воздухе, мгновенно став чем-то материальным, связывающим их сильнее, чем любая цепь. Локан удовлетворенно хмыкнул и едва заметно кивнул самому себе. Теперь у его трофея была личность, у его врага был голос. Это имя перекатывалось на его языке, странное, чуждое этим суровым землям.

– Кира… – повторил он, пробуя имя на вкус, словно проверяя его на прочность.

Он медленно выпрямился, не сводя с неё глаз, и в этом взгляде уже не было прежней ледяной отстранённости. Между ними началась новая игра, где правила диктовала не только сила, но и нечто, чему ни один из них пока не решался дать название.

***

Когда Локан подошёл к ней, в его движениях уже не было прежней резкости, но оставалась непоколебимая уверенность хозяина. Раздался сухой, лязгающий звук – цепь снова соединила ошейник с тяжёлым каркасом кровати. Этот звук, ставший для Киры саундтреком её новой жизни, заставил её внутренне сжаться, но внешне она осталась неподвижной.

– У меня есть дела в городе, – произнёс он почти спокойно, словно уведомляя домашнюю кошку о своём уходе. – Посидишь пока одна…

Он замер, внимательно изучая её фигуру. Кира сидела на краю постели, окутанная его просторной одеждой, слишком спокойная, слишком погружённая в себя. Эта тишина в её исполнении пугала его больше, чем крики. Она не металась, не рвала цепь – она ждала.

– Не делай глупостей, – добавил он, и в этой фразе, произнесённой низким, многозначительным тоном, слышалась не только угроза, но и странная, едва уловимая тревога. – Я скоро вернусь…

Тяжёлая дверь захлопнулась, щёлкнул засов, и в хижине воцарилась гулкая, давящая пустота. Кира осталась наедине с собой. Она не пыталась вырваться; вместо этого она легла на жёсткое одеяло и уставилась в небольшое окно. За мутным, кое-где треснувшим стеклом в сером небе кружились снежинки. Они танцевали в холодном воздухе, равнодушные к страданиям людей внизу. В голове Киры, как в испорченном проекторе, прокручивались лекции из Академии Купола. «Снаружи – ледяная земля», «Снаружи – только смерть и радиация». Ложь. Бессовестная, многолетняя ложь. Глядя на танцующий снег, она осознавала страшную истину: Купол не мог не знать о поселении, и, наверняка, есть и другие. «Значит, они просто игнорировали их», – подумала она, и к горлу подкатил горький ком. – «Или даже… истребляли, как заражённых».

Она вспомнила зачистки, которые называли «санитарными миссиями». Раньше она верила, что они уничтожают мутантов или очаги заражения. Теперь, чувствуя запах дыма от печи Локана и вспоминая его хриплый, живой смех, она содрогнулась. Её мир, который она считала оплотом цивилизации и спасения, внезапно предстал перед ней в образе бездушного монстра, методично стирающего с лица земли тех, кто сумел выжить вопреки всему. Ей стало тошно от самой себя, от своей формы, которая теперь казалась клеймом убийцы, и от тайн, которые десятилетиями хранились под сияющим сводом Купола.

Синие сумерки вязким киселём стекали по стенам хижины, когда тяжёлый засов снаружи, наконец, лязгнул. Локан вернулся. Кира слышала его тяжёлые шаги, шуршание одежды и приглушённую возню в основной комнате – звуки мирной, будничной жизни, которые так странно контрастировали с её положением. Вскоре его силуэт вырос в дверном проёме. Он зашёл молча, лишь коротким, сканирующим взглядом проверил целостность цепи и состояние пленницы. Его молчание было тяжёлым, но не агрессивным. Он просто пришёл за ней, чтобы снова усадить за стол.

Пока они ели, тишина в комнате стала почти осязаемой. Кира ковыряла еду, избегая смотреть на него. «О чём можно говорить с этим дикарём?» – думала она, чувствуя, как внутри ворочается глухое раздражение. Но сам факт того, что он делился с ней сейчас скудными запасами, а не бросил просто гнить в яме, казался ей какой-то странной аномалией в его дикарской натуре. Она медленно обвела взглядом скудное убранство его жилища: закопчённые стены, грубая мебель, связки трав под потолком. В голове невольно всплыли лица тех, кого она видела в поселении – изрытые шрамами, ожесточённые, отмеченные печатью вырождения и болезней. Кира внезапно поймала себя на ледяной, пугающей мысли: «Вероятно, мне даже повезло…».

Перед глазами на мгновение вспыхнула жуткая картина: грязный подвал, запах немытых тел и бесконечная череда лиц – больных, безумных, страшных мужчин, для которых она была бы лишь куском мяса, временным развлечением, прежде чем её жизнь угасла бы окончательно. Внутренняя дрожь прошла по её телу, заставив пальцы сильнее сжать край стола. Локан, сидевший напротив, был другим. В нём была сила, была жестокость, но была и странная, почти звериная избирательность. Он забрал её себе, установив свои, пусть и суровые, правила. Девушка украдкой взглянула на его широкие плечи и мозолистые руки. Страх никуда не ушёл, но к нему примешалось горькое осознание: в этом аду на земле её нынешний кошмар был, возможно, самым милосердным из всех возможных вариантов.

Локан не был мастером чтения человеческих душ, но он был мастером выживания, а это значило – он умел замечать малейшие изменения в поведении своей добычи. Он видел, как Кира внезапно замерла, как побелели её костяшки пальцев, сжимающих край деревянного стола, и как тень подлинного, первобытного ужаса промелькнула в её обычно ледяном взгляде. Он отложил нож, которым только что кромсал кусок вяленого мяса, и откинулся на спинку стула. Скрип дерева в тишине прозвучал, как гром.

– О чём ты сейчас подумала? – спросил он, и в этот раз его голос лишился насмешливости. В нём слышалось лишь тяжёлое, давящее любопытство. – Ты дрожишь, Кира. Тебе холодно или ты наконец-то поняла, где оказалась?

Девушука медленно подняла голову. Её взгляд всё ещё был затуманен теми страшными образами, что нарисовало воображение, но она быстро вернула себе самообладание.

– Я просто вдруг осознала, насколько этот мир… глубже и грязнее, чем нас учили, – ответила она тише обычного.

Локан прищурился. Он видел, что за этими словами скрывается нечто большее. В поселении на таких, как она – чистых, здоровых, «купольных» – смотрели не как на людей, а как на редкий деликатес или ценный ресурс.

– Мои люди не знают жалости к тем, кто прячется за стенами, – произнёс он, словно читая её мысли. – Для них вы – воры, укравшие у планеты остатки тепла и чистого воздуха. Если бы я не привёл тебя сюда…

Он сделал паузу, намеренно давая ей закончить предложение в уме.

– Ты бы не дожила до рассвета. Или, что вернее, молила бы о смерти уже к полуночи.

Мужчина встал и медленно обошёл стол, остановившись прямо за её спиной. Кира почувствовала его присутствие всем телом: от него исходил жар и запах морозного ветра. Его большая рука, грубая и тяжёлая, легла ей на плечо, но он не сжал её, а просто оставил там, обозначая свою собственность.

– Я не дам им тебя, – прошептал он ей почти в самое ухо. – Пока ты принадлежишь мне, ты в безопасности.

Кира почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была странная сделка: безопасность в обмен на рабство у того, кто сам был воплощением этой опасности. Но сейчас, в тишине этой хижины, под защитой этих стен, его слова звучали пугающе искренне и здраво. Локан замер. Его рука всё ещё лежала на её плече, и он чувствовал, как под пальцами едва заметно бьётся её пульс – быстрый, рваный, как у пойманной птицы. Её признание ударило по нему сильнее, чем открытый вызов.

– Ты, наверное, и мысли такой не допускал… – голос Киры дрогнул, став непривычно тонким и беззащитным. – Но я понятия не имела о том, что за стенами есть жизнь…

Локан почувствовал, как внутри него что-то кольнуло – короткая вспышка недоверия, смешанная с искренним изумлением. Он привык считать жителей Купола хладнокровными жнецами, которые смотрят на мир свысока и методично зачищают «сорняки». Мысль о том, что они могли быть просто слепыми орудиями в чьих-то руках, была для него новой и пугающей.

– Я могу… только гадать, как вы выживали здесь всё это время… – её слова, пропитанные неожиданной грустью, повисли в воздухе.

В комнате воцарилась тяжёлая, вязкая тишина. Локан убрал руку с её плеча и отошёл на шаг, словно её искренность жгла его. Он смотрел, как она сидит, ссутулившись, внезапно осознав масштаб лжи, в которой её растили.

– Конечно, это не отменяет того факта, что я жила всё это время в комфорте, пока вы тут грызли друг другу глотки за кусок мяса… – Кира продолжала размышлять вслух, и в её голосе теперь слышалась отстранённая горечь. Она медленно повернула голову, глядя на него искоса, и в её глазах сапфировый лёд начал таять, превращаясь в холодную воду. – Но неужели ты думаешь, что я теперь должна расплачиваться перед вами за грехи тех, кто создал этот мир?

Локан смотрел на неё, и его гнев, который он так бережно взращивал годами против «купольных», начал давать трещину. Перед ним была не система. Перед ним была девушка, у которой внезапно выбили почву из-под ног. Мужчина не ответил. Слова застряли в горле, колючие и тяжёлые, как придорожный гравий. Он просто смотрел, как эта тонкая, гордая фигурка отстраняется от него. Кира встала, нарушив магию момента, и тишина в хижине снова стала функциональной, бытовой. Звякнул металл о фаянс – она молча вымыла свою посуду, и в этом простом жесте было столько смирения с неизбежным, что Локана пробрал озноб. Он не шелохнулся, пока она шла в комнату, но его взгляд следовал за ней, как тень. Когда он вошёл следом, Кира уже сидела на краю кровати. Она не ждала приказа. Она просто протянула ему свои узкие, исцарапанные запястья – жест, в котором сквозило ледяное принятие своей участи.

Щелчок кандалов прозвучал в полумраке звонко. Кира легла, до подбородка закутавшись в грубое шерстяное одеяло и отвернувшись к стене, превратилась в неподвижный холмик ткани. Мужчина вышел в главную комнату и опустился на табурет. Перед ним всё ещё стояла пустая тарелка, но он видел лишь её глаза – сапфиры, в которых плескалась не только гордость, но и внезапная, выжигающая нутро правда. «Должна ли она расплачиваться перед его народом за грехи своих предков?» – этот вопрос впился в его мозг ядовитым жалом. Он привык ненавидеть Купол целиком. Для него это был единый, бездушный механизм, монолит из стали и предательства, который бросил их предков гнить в радиоактивной пыли. Ненависть была простой. Ненависть была понятной. Она помогала выживать, оправдывала каждое нажатие на курок и каждый взмах ножа. Но теперь этот монолит треснул, и из разлома на него смотрела девчонка, которую растили в коконе из лжи.

«Если она не знала… если их всех там кормят сказками о мёртвой планете… делает ли это её невиновной?» Он громко, со свистом выдохнул, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. Мысли вязли, путались. Мир, в котором он вырос, никогда не знал слова «справедливость». Здесь младенцы умирали от лучевой болезни, а старики замерзали в своих лачугах не потому, что были грешны, а потому, что так распорядилась природа. «Тот факт, что она была слепа, не меняет сложившегося положения», – сурово одёрнул он себя. – «Её неведение не накормит моих людей и не согреет их дома. Она – часть системы, которая нас вычеркнула. И даже если она лично не нажимала на кнопку, она – плоть от плоти тех, кто это сделал».

Но глубоко внутри, там, где под слоями мозолей и шрамов всё ещё теплилось что-то человеческое, голос разума предательски шептал: «Она всего лишь добыча, но почему тогда от её слов тебе тяжелее, чем от пуль?» Он встал, рывком отодвинув стул, и уставился в окно на беснующуюся метель. Мир был несправедлив. Всегда был и всегда будет. И Кира, спящая сейчас в оковах, была лишь очередной жертвой этой глобальной несправедливости – как и он сам. Её положение не изменилось, но что-то внутри него безвозвратно надломилось.

Тишина в спальне была нарушена лишь свистом ветра за стенами и тихим, мерным посапыванием Киры. Локан вошёл бесшумно, как тень, и опустился на край кровати. Матрас просел под его весом, но девушка не проснулась – изнеможение, вызванное потрясениями дня, наконец, взяло своё, погрузив её в глубокое, почти беспамятное забытье. Он замер, всматриваясь в неё, словно пытался разгадать сложный шифр, высеченный на мраморе. В слабом свете затухающих углей Кира казалась ему диковинным экспонатом из другого, бесконечно далёкого для него мира.

Его взгляд скользнул по её лицу. Без колючего сапфирового блеска глаз оно выглядело непривычно мягким, почти детским. Кожа, не знавшая морозов пустошей и едкой пыли, казалась алебастровой на фоне грубых серых простыней. Тонкие брови, прямой нос, приоткрытые во сне губы – во всём этом сквозила порода, та самая чистота линий, которую он видел только на полустёртых фотографиях довоенных времён. На её виске белел свежий шрам, оставленный во время боя – грубое напоминание о том, что эта хрупкость обманчива. Он перевёл взгляд ниже. Под его широкой рубашкой угадывались очертания тела, которые он уже знал на ощупь: изящные ключицы, похожие на крылья птицы, узкие плечи и тонкие запястья, скованные тяжёлым металлом. Кандалы на её руках смотрелись чудовищно, как ржавый капкан на лапе белого горностая. Этот контраст между её природным изяществом и грубостью его мира сейчас вызывал у Локана странный, тягучий дискомфорт.

Он медленно лёг рядом, не снимая одежды, словно готовый в любой момент вскочить по тревоге. Близость Киры ощущалась физически, почти болезненно. Мужчина чувствовал кожей исходящий от неё жар – живое, пульсирующее тепло. Впервые за долгое время он слышал рядом не свист ветра и не хруст снега, а чужое дыхание – ровное и доверительное. Каждый её вдох отзывался в его собственном теле, а размеренный стук её сердца казался ему громче барабанного боя. Мужчина лежал в темноте, глядя в потолок, и ловил себя на мысли, что этот ритм – жизнь, которая теплится совсем рядом – пугает его больше, чем любая схватка. Он мог подчинить её силой, мог запереть на замок, но эта близость, эта беззащитность спящей женщины делали его самого заложником обстоятельств. Он был хозяином этого дома, её победителем, но сейчас, слушая, как она дышит, Локан понимал: тишина между ними теперь стала опаснее их сражений.

***

Рассвет ещё не прорезал серую мглу пустошей, когда Кира вынырнула из глубокого сна, преследуемая удушающим чувством чужого, всепоглощающего присутствия. Она открыла глаза, но мир вокруг замер: пошевелиться было невозможно. Горячее дыхание Локана опаляло чувствительную кожу на её шее, заставляя табун мурашек рассыпаться по позвоночнику. Он держал её крепко, по-хозяйски. В это мгновение Кира ощущала его вес каждой клеткой своего тела – он навис над ней, как монолитная скала, странным образом отсекая холод внешнего мира и затихающие тревоги ночи. На мгновение в её сознании промелькнула предательская мысль о защищённости, и этот короткий импульс заставил её щёки вспыхнуть густым румянцем. Она чувствовала спиной мерные удары его сердца; казалось, между ними не осталось и миллиметра свободного пространства, где мог бы циркулировать воздух.