Сквозь снег

– Я не просил её приходить, – выдавил он, и это прозвучало жалко даже для его собственных ушей.

– Какая разница? – Кира медленно расцепила пальцы и встала. Она казалась удивительно спокойной, но Локан видел, как мелко дрожит край её воротника. – Она здесь. Она считает этот дом своим. И она права, Локан. Она – часть твоего мира. А я… я просто аномалия, которую ты подобрал на рельсах.

Она начала убирать со стола, двигаясь подчёркнуто аккуратно, словно боялась, что если сделает резкое движение, то всё это хрупкое равновесие окончательно превратится в прах.

– Не жди от меня понимания или прощения. У трофеев нет таких функций, – добавила она, не глядя на него.

Слова Киры, холодные и отстранённые, стали той самой последней каплей, что переполнила чашу его выдержки. Внутри Локана что-то с оглушительным треском лопнуло. Это не был контролируемый гнев воина – это была стихийная, слепая ярость «Особенного», который сам не понимал, почему слова этой женщины ранят его сильнее, чем калёный свинец. Он не осознавал своих движений. В одно мгновение он преодолел разделяющее их расстояние, и его огромные ладони сомкнулись на её плечах.

– С ума сошёл?! Пусти! – вскрикнула Кира, пытаясь вырваться, но её сопротивление было для него не тяжелее полёта снежинки.

Локан подхватил её, наплевав на протесты, и понёс в спальню. В его жестах не осталось и тени вчерашней нежности; сейчас им двигал первобытный инстинкт утверждения своей власти над тем, что ускользало из рук. Он почти швырнул её на кровать. Пружины жалобно звякнули, и Кира, запутавшись в одеялах, испуганно отпрянула к самому изголовью.

– Раз продолжаешь звать себя трофеем, – прорычал он, нависая над ней всей своей массивной фигурой, заслоняя свет и сам воздух, – то и отношение к тебе будет соответствующим!

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку, а на скулах ходили желваки. Он ненавидел её за это ледяное «прощение не предусмотрено», ненавидел за то, что она заставляла его чувствовать себя виноватым, и больше всего – за то, что она была права. Кира замерла, вжавшись в матрас. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Она видела перед собой не того Локана, который вчера бережно смывал мазут с её плеч, а зверя, доведённого до крайности. Она не понимала, почему её слова вызвали такой взрыв. Почему он злится на неё, когда это она обнаружила в его доме другую? Страх – настоящий, липкий, какой бывает перед лицом неминуемой катастрофы – сковал её тело. Она смотрела на его дрожащие от напряжения руки и не знала, чего ждать в следующую секунду: удара, вспышки насилия или чего-то ещё более разрушительного для её души.

Локан замер над ней, и его дыхание, горячее и рваное, обжигало её лицо. В его глазах больше не было разума – там бушевал лесной пожар, первобытная стихия «Особенного», которая не знала слов и не понимала логики. Весь этот день, все эти взгляды, запахи мазута, появление бывшей любовницы и ледяное презрение Киры сплелись внутри него в один раскалённый узел. Он не умел просить прощения, не умел объяснять смятение в своей душе. В его мире существовало лишь два способа справиться с бурей: либо убить врага, либо взять то, что принадлежит тебе по праву силы. И сейчас он желал взять её. Желал выжечь из её головы это высокомерное молчание, заставить её чувствовать его – кожей, костями, каждым нервом.

Он рванул на ней одежду, и треск ткани прозвучал в тишине спальни, как выстрел. Кира не вскрикнула – она лишь сильнее сжала челюсти, глядя в потолок остекленевшим взглядом. Её неподвижность, её отказ бороться на физическом уровне только подстёгивали его безумие. Локан навалился на неё всей своей массой, вжимая её в матрас, лишая возможности дышать. Это было не то нежное утреннее пробуждение и не яростная страсть в Нижнем секторе. Это был акт утверждения власти, грубый и беспощадный. Он входил в неё так, словно шёл в последний бой – без предисловий, сокрушая любое внутреннее сопротивление. Кира зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони так сильно, что на простыни проступили алые пятна, но не издала ни звука.

Локан двигался вслепую, ведомый только этим пожаром внутри. Он хотел почувствовать её ответную реакцию, хотел сломать эту стену отчуждения, но натыкался лишь на податливое, безжизненное тело. Он брал её снова и снова, пытаясь через эту физическую близость достучаться до той Киры, которая вчера улыбалась ему, но вместо этого он только глубже загонял её в тёмный подвал её собственного сознания. Рывком он перевернул её на живот, вминая лицом в подушку. Кира едва успела вскрикнуть, как его колено жёстко упёрлось ей в поясницу, фиксируя, лишая малейшего шанса на манёвр. Локан действовал неистово, словно в припадке безумия. Его огромные ладони, привыкшие крошить камень и рвать металл, впились в её бедра так, что под пальцами мгновенно начали расцветать иссиня-чёрные пятна. Он сжимал её плоть с такой силой, будто хотел оставить на костях свои невидимые клейма.

Его зубы впились в её плечо, глубоко, до солёного привкуса крови на языке. Он кусал её за шею, за лопатки, вертя её податливое тело, как ему вздумается, подчиняя каждый изгиб своей хаотичной, разрушительной воле. Локан не искал удовольствия – он искал выхода для того пожара, что пожирал его изнутри. Он хотел вытрясти из неё это надменное молчание, заставить её кричать, молить, признать его тотальную, безраздельную власть. Каждый его толчок был подобен удару тарана. Кровать стонала под их весом, а цепь на ошейнике Киры ритмично и мерзко лязгала, отсчитывая секунды её унижения. Локан перехватил её запястья одной рукой, заламывая их за спину так высоко, что суставы опасно хрустнули. Другой рукой он вцепился в её волосы, запрокидывая её голову назад, заставляя её захлёбываться воздухом.

– Смотри на меня! – хрипел он ей в затылок, впиваясь ногтями в её бока, оставляя рваные борозды на бледной коже.

Он был везде: его жар, его пот, его тяжёлое, звериное дыхание заполняли всё пространство. Кира чувствовала, как синяки расцветают на её теле под его натиском, как немеют руки, зажатые в его железном хвате. Это была стихия, которую невозможно было остановить – только переждать, как смертоносный буран в пустоши.

Когда финал настиг его, Локан издал протяжный, дикий возглас, больше похожий на стон раненого зверя. Он содрогнулся всем телом, вжимаясь в неё в последнем, сокрушительном порыве, и замер, придавив её к матрасу. В комнате воцарилась мёртвая, душная тишина. Слышно было только, как капает вода в ванной и как надсадно, рвано дышит Локан. Он медленно разжал пальцы, освобождая её истерзанные запястья. На белой коже плеч и бёдер Киры багровели следы его зубов и пальцев – карта его неконтролируемой ярости.

Он медленно сполз с неё, чувствуя, как пелена безумия спадает, оставляя после себя лишь липкое чувство пустоты. Кира не пошевелилась. Она так и осталась лежать лицом вниз, изломанная, осквернённая этой вспышкой дикости. Её тишина теперь была абсолютной – тяжёлой, как могильная плита, под которой Локан только что похоронил всё то, что пытался построить между ними.

Девушка лежала, вжавшись лицом в измятую подушку, и мир вокруг неё плыл, распадаясь на серые пятна. Сознание пыталось ускользнуть, спрятаться в спасительном обмороке от унижения и боли, пронизывавшей каждое сухожилие. Синяки на её бёдрах горели огнём, а укусы на плечах пульсировали в такт бешеному сердцебиению. Но она не позволяла себе провалиться во тьму. Она цеплялась за реальность зубами, из последних сил удерживая тонкую нить самоконтроля. Ей нужна была чистота. Единственная цель, оставшаяся у неё в этом разорённом теле – не позволить его безумию пустить корни.

Она закрыла глаза, уходя вглубь себя, туда, где за чёрным барьером ошейника всё ещё теплилась её суть. Ошейник вибрировал, наказывая её за попытку дотянуться до Дара, но Кира игнорировала жжение металла на горле. Она направляла всю доступную ей «Плотность» не вовне, а внутрь, концентрируя давление внизу живота. Это была ювелирная, болезненная работа – заставлять мышцы сокращаться в неестественном ритме, выталкивая из себя чужеродную жизнь, которую Локан только что попытался в неё вбить. Каждая секунда этой внутренней борьбы стоила ей колоссальных усилий, но она делала это с холодным ожесточением солдата, вырезающего пулю из раны. Она не станет инкубатором для его ярости. Не в этом мире. Не от этого человека.

Мужчина сидел на краю кровати, спиной к ней, и его мощные плечи тяжело вздымались. Ярость, которая секунду назад казалась ему единственным спасением, испарилась, оставив после себя едкий, удушливый пепел. Он смотрел на свои руки – широкие ладони, которые всё ещё помнили сопротивление её кожи, – и чувствовал к себе такое глубокое отвращение, которое не испытывал даже в самых кровавых набегах. Он слышал её прерывистое, свистящее дыхание. Слышал, как скрипят пружины, когда её тело содрогается от внутренних спазмов. Он понимал, что произошло. Его инстинкт «Особенного» безошибочно считывал её состояние: она не просто отдыхала, она вытравливала его из себя. Она боролась с последствиями его дикости так, словно он был ядом, попавшим в её кровь.

В груди Локана заворочалась тяжёлая, холодная глыба. Он хотел власти, хотел сломить её ледяное молчание, но вместо этого он окончательно превратился в того, кем она его называла – в зверя, в дикаря, способного лишь на разрушение. Каждое багровое пятно на её теле, оставленное его пальцами, теперь казалось ему клеймом его собственного ничтожества. Он понимал, что этим актом насилия он не приблизил её к себе, а отшвырнул на недосягаемое расстояние.

– Кира… – его голос прозвучал, как хрип умирающего, лишённый всякой силы.

Он не решился обернуться. Не решился коснуться её. Он знал, что если сейчас его пальцы коснутся её кожи, она либо закричит, либо окончательно сломается, и он не знал, что из этого будет страшнее. Он сидел в этой гнилой тишине, осознавая, что в попытке «взять своё», он разрушил то единственное, что делало его жизнь в этой пустоши осмысленной. Он был победителем, хозяином и «Особенным», но сейчас, в лучах холодного утреннего света, он чувствовал себя самым нищим существом на всей планете.

Как только последняя капля его присутствия покинула её тело, вытесненная болезненным, судорожным усилием внутренней «Плотности», Кира почувствовала, как мир вокруг окончательно теряет резкость. Ошейник на шее перестал вибрировать, оставив лишь ноющее жжение, но вместе с ним угасли и последние искры её воли. У неё не было сил даже на то, чтобы прикрыть наготу или вытереть слёзы, которые теперь, когда Локан ушёл, непроизвольно покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки на лице. Девушка просто лежала на измятых, пахнущих потом и насилием простынях. Её тело, истерзанное его хваткой и укусами, казалось чужим, тяжёлым, словно налитым свинцом. Кира свернулась калачиком, инстинктивно пытаясь защитить избитый живот, и провалилась в тяжёлый, беспамятный сон – единственный приют, где не было ни боли, ни запаха мазута, ни тяжёлого дыхания «Особенного» над ухом. Она спала, как спят раненые звери, забившиеся в самую глубокую нору, надеясь, что смерть или забвение придут раньше, чем наступит новый рассвет.

Локан стоял в главной комнате, слушая, как за дверью спальни воцарилась мёртвая тишина. Он не слышал ни плача, ни движения – только тяжёлое, прерывистое дыхание, которое вскоре выровнялось, перейдя в глубокий, болезненный сон изнеможения. Он опустился на скамью у затухающего очага, обхватив голову руками. В ушах всё ещё стоял звон цепей и её хриплый вскрик, когда его зубы впились в её плечо. Локан ненавидел свои руки – эти огромные ладони, которые вчера бережно смывали грязь, а сегодня оставляли чёрные пятна на бледной коже. В его мире не было места раскаянию, но сейчас он чувствовал, как внутри него что-то гниёт. Он хотел взять её, чтобы доказать себе свою власть, но в итоге лишь окончательно подтвердил свою дикость. Он смотрел на закрытую дверь и понимал: Кира не просто уснула. Она ушла туда, где он не сможет её достать ни силой, ни криком. Он был победителем в этой постели, но сейчас, в холодном утреннем свете, он чувствовал себя ничтожеством, который собственноручно разбил единственный драгоценный камень, оказавшийся в его руках.

Он просидел так час, а может, вечность. Каждый след чистоты в этом доме теперь был немым укором его зверству. Не в силах больше выносить эту тишину, Локан рывком поднялся, схватил плащ и вышел вон, вгрызаясь в морозный воздух, словно надеясь, что стужа выжжет из него это тошнотворное чувство вины.

***

Вечерние сумерки густым синим маревом заползли в спальню, когда Кира открыла глаза. Пробуждение не принесло облегчения – тело отозвалось тупой, пульсирующей болью в каждой точке, где Локан сжимал, кусал или вминал её в матрас. Она не пошевелилась. Лежала неподвижно, глядя в серую пустоту перед собой, но ритм её дыхания изменился, став чуть более резким. Локан, сидевший в тени у стены, сразу понял: она вернулась из забытья. Он не произнёс ни слова – тишина в комнате была слишком хрупкой, слишком отравленной его утренним безумием. Он медленно поднялся, подошёл к кровати и, не спрашивая разрешения, осторожно подсунул руки под её спину и колени.

Кира не сопротивлялась. Она обмякла в его руках, став пугающе лёгкой и безвольной, словно тряпичная кукла. Её взгляд оставался прикованным к пустоте; она выстроила внутри себя стены мощнее тех, что защищали Купол, уйдя в то далёкое место, где реальность не могла до неё дотянуться. Мужчина отнёс её в ванную. Горячая вода уже наполняла чашу, поднимая в воздух клубы пара. Локан аккуратно усадил её, придерживая за плечи, потому что ноги Киры совсем не держали её – мышцы дрожали от пережитого стресса и внутренней борьбы. Он не обращал внимания на то, что его собственная одежда намокла, что тяжёлые штаны пропитались водой. Всё его внимание было сосредоточено на ней.

Он взял мягкую губку и начал медленно, почти благоговейно смывать с неё следы прошедшего дня. И чем больше он очищал её кожу, тем страшнее становилось ему самому. Под слоем воды и мыльной пены проявлялась карта его жестокости. Багровые, переходящие в иссиня-чёрный отпечатки его пальцев на тонких бёдрах. Рваные следы зубов на бледном плече, которые уже начали подсыхать тёмными корочками. Опухшие запястья от его собственной хватки. Каждый сантиметр её тела был помечен им – не как возлюбленным, а как диким зверем, загнавшим добычу.

Внутри Локана всё переворачивалось. Каждое её вздрагивание под его руками, каждое судорожное сокращение мышц, когда он касался синяков, отдавалось в его сердце рваной раной. Он смотрел на плоды своих рук и чувствовал невыносимое, удушающее отвращение к самому себе. Он, считавший себя защитником, «Особенным», который должен был стать для неё чем-то большим, чем просто похитителем, собственноручно превратил её в этот истерзанный осколок фарфора. Его терзала не просто вина – его жгло осознание того, что он наслаждался этой властью в момент вспышки. И теперь, видя её пустые глаза и изломанное тело, он понимал: он не просто взял её силой, он осквернил ту чистоту и ту искру жизни, которая начала пробиваться в ней вчера в Нижнем секторе.

Он проводил губкой по её животу, и его пальцы дрожали. Локан понимал, что никакое «прости», никакая забота сейчас не исправят того, что он сотворил. Он вымыл её всю, до последнего дюйма, словно пытаясь смыть вместе с грязью и саму память о своём преступлении, но багровые метки на её коже оставались немым, кричащим укором. Мужчина выключил воду, и в наступившей тишине стал слышен лишь прерывистый шёпот пара. Он бережно, словно она была сделана из тончайшего льда, вынул её из ванны и завернул в огромное, пушистое полотенце. Кира не двигалась – её тело, обмякшее и лишённое воли, принимало любую форму, которую он ему придавал. Она была здесь, но её разум, казалось, парил где-то в стерильных, недосягаемых чертогах Купола, подальше от этой пропитанной мазутом и кровью реальности. Он усадил её на низкую скамью, сам опустившись на колени у её ног. Локан взял её ладони в свои – широкие, мозолистые, те самые, что утром сжимали её до хруста костей. Теперь они едва касались её пальцев, пытаясь передать то крошечное тепло, что ещё теплилось в его душе.

– Кира… – его голос надломился, превратившись в глухой, едва слышный хрип. – Посмотри на меня. Пожалуйста.

Но она не смотрела. Её взгляд был направлен куда-то сквозь бревенчатые стены хижины, в бесконечное никуда. Локан чувствовал, как внутри него всё выгорает. Его терзало не просто раскаяние – его душило осознание того, что он, великий охотник Пустоши, оказался слабее собственного гнева. Он видел багровое кольцо ошейника на её шее и синяки, оставленные его хваткой, и каждый след кричал о его ничтожестве. Локан ждал. Секунды тянулись, как застывающая на морозе смола, но ответа не последовало. Кира не шелохнулась, не оттолкнула его и не сжала пальцы в ответ. Она была здесь, её кожа ощущала тепло его рук, но сама она словно растворилась в тумане, заполнившем ванную комнату.

– Посмотри на меня… – повторил он, и этот хрип выдал его окончательное крушение.

Она медленно подняла веки, но её взгляд прошёл сквозь него, зацепившись за трещину на стене. В этом взгляде не было ненависти, которая могла бы дать ему право на ответную злость. Там была лишь выжженная пустыня. Локан почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Его терзало не просто раскаяние – его душило осознание того, что он, «Особенный», способный подчинять себе стихии, оказался бессилен перед тишиной одной хрупкой женщины. Он замолчал, чувствуя, как по его лицу ползёт жар стыда. Впервые в жизни Локан ощущал себя не хищником, а скулящим псом у ног той, которую он сам же и растерзал. Его пальцы судорожно сжали края полотенца. Он ждал удара, крика, плевка в лицо – чего угодно, что вернуло бы ей искру жизни. Но Кира оставалась безмолвной. Её молчание сейчас было для него страшнее любой казни. Это была абсолютная пустота, в которой его слова тонули, не встречая отзвука.

Он тяжело поднялся. Локан засуетился, пытаясь заглушить грохот собственной совести мелкими делами. Мужчина принёс кружку чистой воды и поднёс к её губам.

– Выпей, – прошептал он.

Кира послушно приоткрыла рот. Она глотала воду медленно, механически, как автомат. Ей было всё равно – вода это или яд. Локан видел, как капля стекла по её подбородку, и его рука дрогнула, когда он вытирал её краем полотенца. Он чувствовал себя палачом, который пытается утешить свою жертву после пытки. Затем он принёс миску с горячей похлёбкой. Запах мяса и кореньев заполнил комнату, но Кира даже не повела носом. Локан зачерпнул ложку и поднёс к её лицу.

– Поешь. Тебе нужны силы.

Она открывала рот всякий раз, когда ложка касалась её губ. Она жевала и глотала, покорно принимая его заботу, но эта покорность пугала его больше, чем если бы она вонзила ему нож в горло. Она была безучастна ко всему: к его дрожащим рукам, к его виноватому шёпоту, к жару огня. Она просто позволяла ему делать с собой всё, что он хотел – кормить, мыть, одевать. Локан смотрел на неё и понимал: он получил то, что хотел – полное подчинение. Но цена этого подчинения была слишком высока. Он убил в ней ту искру, ту дерзкую «принцессу», которая спорила с ним и просчитывала планы побега. Теперь перед ним была лишь пустая оболочка, и это осознание выжигало его изнутри холодным, ядовитым пламенем. Он хотел быть хозяином её жизни, а стал владельцем её тени.

Дни потянулись серой, неразличимой вереницей, сливаясь в одну бесконечную сумеречную зону. Время в хижине словно застыло, завязнув в тяжёлом запахе целебных мазей и горького дыма очага. Для Киры мир сузился до размеров кровати и куска заиндевевшего окна, а для Локана – до её изломанного, неподвижного тела. Каждое утро начиналось одинаково. Локан вставал затемно, разводил огонь и приносил миску с пахучим составом из жира снежного барса и едких трав, который он выменял у старой знахарки за непомерную цену. Он подходил к ней бесшумно, почти боясь потревожить ту хрупкую тишину, что окутывала её, как саван.

Он осторожно откидывал край одеяла, и каждый раз его сердце пропускало удар. При свете дня его преступление выглядело ещё нагляднее. Синяки на её бёдрах меняли цвет с фиолетового на грязно-жёлтый, напоминая пятна тлена на чистом снегу. Следы его зубов на плече затягивались неровными розовыми шрамами – вечными клеймами его дикости. Локан брал мазь на пальцы и начинал втирать её в её кожу. Его руки, способные гнуть сталь, двигались с пугающей, болезненной нежностью. Он касался каждого кровоподтёка, каждой ссадины, медленно ведя пальцами по контурам её тела. Кира не вздрагивала. Она лежала, глядя в потолок, и позволяла ему делать всё, что угодно. Она была податливой, как тёплый воск, но такой же безжизненной.

Локана выжигало это её безучастие. Он видел, как под его пальцами расслабляются её мышцы, чувствовал жар её кожи, но не находил в её глазах ни малейшего отблеска присутствия. Он лечил её тело, надеясь, что вместе с ранами заживёт и та пропасть, что он разверз между ними, но с каждым днём понимал: кожа затянется, а то, что он раздавил внутри неё, не подлежит восстановлению. Иногда он замирал, прижавшись лбом к её колену, пока его рука всё ещё лежала на её изуродованном бедре. Он молчал. В этом доме больше не было места словам. Он приносил ей воду, подносил ложку к её губам, расчёсывал её спутанные волосы, стараясь не задевать ошейник, который теперь казался ему самым позорным из его трофеев.

Кира принимала всё. Еду, воду, его прикосновения. Она стала безупречной пленницей – тихой, нетребовательной, лишённой воли. Она просто ждала, когда закончится этот день, чтобы наступил следующий – такой же пустой и холодный. А Локан… Локан медленно сходил с ума в этой тишине. Он видел, как заживают синяки, но чувствовал, что с каждым втёртым граммом мази он лишь глубже вязнет в собственном чувстве вины. Он хотел вернуть ту Киру, что кусалась и спорила, но вместо неё он создал послушную тень, которая была самым жестоким напоминанием о том, кем он стал на самом деле.

Тишина в хижине стала невыносимой – она больше не баюкала, она душила. Локан сидел на полу у кровати, сжимая в пальцах пустую баночку из-под мази. Он смотрел на профиль Киры, застывший, как посмертная маска, и чувствовал, что если он не заговорит сейчас, этот лёд раздавит их обоих окончательно.

– Кира… – его голос надломился, сорвавшись на глухой, болезненный хрип. – Хватит. Пожалуйста, хватит этой тишины. Ударь меня, плюнь мне в лицо, возьми нож… но не молчи так, будто тебя здесь нет.

Он коснулся её ладони, но она осталась лежать неподвижно, холодная и лёгкая. Локан зажмурился, прижимаясь лбом к её рукам. Его плечи мелко задрожали – зрелище, которое не довелось бы увидеть ни одному воину Пустоши.

– Я ненавижу себя, – выдохнул он, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплёвывал битое стекло. – Я смотрел на твои синяки каждое утро и видел в них своё истинное лицо. Я хотел… я думал, что если возьму тебя силой, если подчиню, то смогу удержать это тепло, которое почувствовал рядом с тобой. Я привык, что в этом мире всё, что не прибито гвоздями, уносит ветер. И я решил прибить тебя к себе… самым гнусным способом.

Он поднял голову, и в его глазах, обычно жёстких и непроницаемых, теперь стояла неприкрытая, голая боль.

– Я трус, Кира. Я, наверное, самый жалкий трус на свете. Я боюсь его снять. Этот ошейник. Потому что знаю: как только силы вернутся к тебе, ты исчезнешь. Ты превратишься в вихрь и улетишь обратно в свой Купол, не оглянувшись. А я останусь здесь, один, в этой тишине, которая теперь пахнет тобой.