Сквозь снег

– Теперь ты знаешь, каков на вкус этот мир, – прошептал он, склоняясь к её лицу.

В тот же миг, едва его пальцы оказались у её рта, Кира резко, по-змеиному дёрнулась вперёд. Она впилась зубами в его пальцы, вкладывая в этот укус всю свою нерастраченную ненависть, всё презрение «Купола» и всю ярость за своё унижение. Она хотела почувствовать вкус его крови, хотела вырвать кусок этой самонадеянной плоти. Но Локан даже не вскрикнул. Он лишь резко отдёрнул руку, на которой мгновенно проступили глубокие багровые следы её зубов. Он посмотрел на свою ладонь, затем снова на неё – прикованную, обнажённую, изломанную, но всё ещё пытающуюся сражаться. На его лице расплылась медленная, издевательская усмешка.

– Всё ещё кусаешься? – он коротко, сухо хохотнул, вытирая кровь о свои штаны. – Хорошо. Пусть ненависть согреет тебя этой ночью…

Он поднялся с кровати, небрежно набросил на плечи одежду и, не оборачиваясь, вышел из каморки. Тяжёлая дверь за ним не закрылась до конца, оставив узкую полосу света, которая безжалостно резала темноту, освещая её прикованные к изголовью руки и разорванную форму на полу. Кира осталась лежать на пропитанных потом шкурах. Её тело всё ещё горело из-за него, каждая клеточка кричала о пережитом наслаждении, но разум, запертый в клетке из гордости, обливался ледяным потом ненависти. Она смотрела в потолок, чувствуя, как по вискам катятся злые, жгучие слёзы. Она была побеждена физически, осквернена его близостью, растоптана и унижена.

В какой-то момент тишина в хижине стала абсолютной, тяжёлой и звенящей. Кира лежала неподвижно, вслушиваясь в каждый шорох, но за порогом каморки больше не было слышно ни треска поленьев, ни тяжёлых шагов Локана. Он ушёл, оставив её в этом осквернённом пространстве, как сломанную игрушку, которую бросили в углу после долгой забавы.

– Омерзительно… – прорычала она, и этот хриплый звук утонул в меховых складках матраса.

Её тело бил крупный озноб – не только от холода, который начал жадно пробираться сквозь щели в стенах, но и от жгучего презрения к себе. Каждая клеточка кожи, ещё хранившая жар его прикосновений, теперь словно горела под слоем невидимой грязи. Локан не просто взял её силой; он оставил её обнажённую и прикованную, даже не потрудившись накинуть сверху шкуру, не говоря уже о том, чтобы позволить ей смыть с себя этот постыдный запах его триумфа.

Превозмогая тупую, пульсирующую боль в бёдрах, Кира попыталась дотянуться до тяжёлого одеяла, сбившегося в ногах. Руки, намертво притянутые к изголовью, натянулись до хруста в суставах, заставляя цепь издевательски звякнуть. Девушка застонала, закусив губу. Ей пришлось действовать ногами, извиваясь на шкурах, словно раненая змея. Каждое движение отдавалось вспышкой боли внизу живота, напоминая о его сокрушительной силе.

– Дикарь… – злилась она, чувствуя, как бессильные слёзы обжигают щёки. – Животное…

В конце концов, ей удалось подцепить край одеяла пальцами ног и подтянуть его выше. Задействовав зубы, она, рыча от натуги, натянула жёсткий мех до подбородка, укрывая свою наготу и свои раны. Это была жалкая победа, но единственная, на которую она была сейчас способна. Зарывшись в одеяло, Кира замерла. Сил больше не осталось ни на борьбу, ни на проклятия. Всю бесконечную ночь она провела без сна, глядя в темноту над собой. В её голове, словно в неисправном терминале, проносились обрывки прежней жизни в Куполе: стерильные коридоры, чёткие графики, её безупречная форма… И всё это теперь казалось нелепым сном. Правда её новой жизни была здесь: в этом металле на запястьях, в холоде, пробирающем до костей, и в осознании того, что завтра этот человек вернётся, чтобы снова предъявить свои права на её тело. Она размышляла над своей судьбой, и каждый сценарий вёл в тупик. Без своей силы, без помощи, она была лишь тенью в его хижине. Но глубоко внутри, за слоями боли и унижения, начала кристаллизоваться новая, ледяная решимость. Она выживет. Она изучит повадки этого зверя. И когда он решит, что она окончательно сломлена – она найдёт способ вонзить зубы ему в горло.

***

Серый, безрадостный рассвет просачивался сквозь щели, превращая каморку в холодный склеп. Кира лежала неподвижно, глядя в потолок, где иней на брёвнах напоминал застывшие слёзы. Всю ночь, пока её тело горело от боли и унижения, разум, закалённый годами муштры в «Куполе», методично собирал осколки её разбитой гордости и превращал их в холодное оружие. Первой и главной целью был ошейник. Этот проклятый обруч на шее был куда страшнее цепей на запястьях – он был клеткой для её души. Пока мутаген внутри неё спал, подавленный металлом, она оставалась лишь хрупкой плотью, которую Локан мог ломать по своему усмотрению. Как он работает? Нейронная блокировка? Механическое гашение импульсов? Кира понимала: пока она не узнает принцип действия этого устройства и способ снятия, все её мечты о мести останутся лишь мечтами. Но Локан не был глупцом. Он был хищником, чьи инстинкты были отточены выживанием в пустоши. Он никогда не откроется ей просто так, никогда не выдаст слабое место в её оковах, пока видит в ней загнанного, оскаленного зверя. «Гордость не согреет меня в могиле», – горько усмехнулась она про себя, чувствуя, как онемели руки в кандалах.

Вывод был болезненным, как открытая рана: ей нужно было втереться к этому зверю в доверие. Превозмочь тошноту, спрятать ненависть за маской покорности и заставить его поверить, что он сломил её окончательно. Ей нужно было выбраться из этой каморки, выйти за порог хижины, изучить Поселение и подобрать тот самый момент, когда его хватка ослабнет. Она должна была стать его идеальным трофеем – послушным, тихим, полезным. Чтобы он сам захотел снять с неё хотя бы часть цепей. Но прямо сейчас тишина каморки, прерываемая лишь завыванием ветра в щелях, становилась для Киры пространством самого страшного сражения – сражения с собственной памятью и осквернённым телом. Отвращение к Локану и к тому, что он оставил внутри неё, жгло сильнее любого мороза. Она лежала, скованная по рукам и ногам, чувствуя себя раздавленной, обнулённой, превращённой в пустую оболочку. Но именно в этой точке абсолютного падения, когда гордость была растоптана, а надежда казалась безумием, Кира ощутила нечто странное.

Глубоко в груди, там, где обычно рождался её дар, возникла едва уловимая вибрация. Воздух внутри неё, словно подчиняясь ритму её бешеной ненависти, начал сжиматься и расширяться. Это не было внешним проявлением силы, способным сокрушить стены, – ошейник по-прежнему надёжно держал границы её тела, не выпуская ни единого импульса вовне. Однако внутри… внутри она вдруг почувствовала всё до пугающей чёткости. Ограничитель создавал вакуум снаружи, но он не мог затушить огонь, бегущий по её венам. Кира зажмурилась, полностью сосредоточившись на этом ощущении. Она направила волю вниз, к животу, погружаясь в те области влияния своей «Плотности», о которых в стерильных учебниках «Купола» даже не упоминали. Раньше она использовала эту силу, как молот, круша врагов, но теперь она превращала её в тончайший скальпель.

С ледяной, почти хирургической решимостью девушка заставила внутреннее давление нарастать именно там, где она чувствовала чужое, оскверняющее присутствие. Мышцы сократились под невидимым прессом её воли. Одним резким, концентрированным импульсом Плотности она буквально вытолкнула из себя всё, что принадлежало этому дикарю, очищая свою плоть от последствий его триумфа. Когда всё закончилось, Кира бессильно откинулась на подушку, тяжело дыша. По её бёдрам потекла прохладная влага, но на губах заиграла первая за всё это время настоящая, торжествующая улыбка.

Это была её первая победа. Маленькая, тайная, скрытая от золотистых глаз Локана, но бесконечно важная. Она осознала, что хотя бы в этом – в праве не нести в себе его семя, не позволить ему прорасти в ней новой жизнью – она осталась хозяйкой самой себе. Ошейник сдерживал её, как воина, но он не мог помешать ей быть женщиной, верной своей ненависти. Перед ней открылись новые, пугающие и захватывающие горизонты её способности. Если она смогла управлять Плотностью внутри органов, значит, её сила была гораздо глубже, чем думали учёные «Купола». И гораздо опаснее, чем предполагал Локан, защёлкивая на её шее этот замок.

В основной комнате послышался приглушённый лязг посуды и треск вновь разожжённой печи. Запах дыма и какой-то грубой похлёбки просочился в спальню. Кира сжала зубы, подавляя очередной приступ ярости. Сегодня начиналась её самая сложная миссия: игра в подчинение. Она будет смотреть на него, она будет слушать его, она будет терпеть его прикосновения – и всё это ради того мгновения, когда Плотность снова наполнит её вены, и она сможет раздавить его сердце одним движением мысли. Шаги Локана приблизились к двери. Кира глубоко вздохнула, расслабляя черты лица и заставляя взгляд потухнуть. Когда он вошёл, на него смотрела уже не яростная воительница, а измученная, покорная пленница, завёрнутая в грязные шкуры.

Мужчина вошёл в каморку медленно, с той самой хищной небрежностью, которая всегда выдавала в нём хозяина положения. Он остановился в изножье кровати, небрежно привалившись плечом к косяку, и принялся внимательно осматривать поле своего недавнего сражения. Его взгляд, тяжёлый и золотистый, скользил по размётанным шкурам, по пятнам на меху и, наконец, остановился на самой Кире. Он ждал увидеть сломленную куклу, ждал слёз или хотя бы потупленного взора, в котором плещется осознание её нового, рабского положения. Но Кира встретила его взгляд прямо. В её глазах не было ни капли той постыдной слабости, которой он упивался ночью. Только холод. Чистый, абсолютный лёд, за которым скрывалась пропасть, недоступная его пониманию. Она смотрела на него так, будто его триумф был лишь досадной помехой, мелкой грязью на подошве её сапога.

– Хочу есть, – её голос прозвучал ровно, без единой дрожи, разрезая тишину каморки, как скальпель. – Ещё… мне нужна ванна.

Локан на мгновение замер. Эта будничность, это ледяное требование в ответ на его животную власть задели его сильнее, чем если бы она ударила его ножом. Он ожидал, что она будет прятаться под одеялом, захлёбываясь стыдом, а она требовала комфорта, словно всё произошедшее было лишь неудачным инцидентом в её безупречном графике. На его губах расплылась медленная, опасная ухмылка. Он подошёл ближе, и металл кровати жалобно звякнул под его весом, когда он наклонился к её лицу.

– Ты быстро пришла в себя, – пробасил он, и в его голосе прорезалась угрожающая хрипотца. – Думаешь, ты всё ещё офицер на довольствии, а не моя подстилка, прикованная к железу?

Он протянул руку, намереваясь грубо схватить её за подбородок, чтобы разрушить это невыносимое спокойствие, но Кира даже не вздрогнула. Она лишь чуть приподняла бровь, продолжая игнорировать его физическое превосходство. Внутри неё пульсировала её новая тайна – «Плотность», очистившая её тело и вернувшая ей контроль над собой. Она знала то, чего не знал он, и это знание делало её неуязвимой. Локан усмехнулся, убирая руку. Её строптивость всё ещё разжигала в нём азарт, но её холодность начинала его бесить. Он достал ключ и с резким лязгом освободил её руки.

– Ванна, значит? – он выпрямился, возвышаясь над ней. – Хорошо. Иди. Отмойся от меня, если сможешь. Но ошейник останется на месте. И еду ты получишь только после того, как приберёшь здесь этот бардак.

Он отошёл в сторону, освобождая проход и внимательно наблюдая за тем, как она встаёт. Кира медленно опустила ноги на холодный пол. Каждое движение отдавалось в теле глухой, тягучей болью. Ноги предательски дрожали, а низ живота стягивало тугим узлом после ночного насилия – физиология была честнее её стального духа. Она пошатнулась, на мгновение ухватившись пальцами за край грубого матраса, чтобы не рухнуть прямо к ногам Локана.

Стресс и истощение выпивали из неё силы, превращая каждое сокращение мышц в испытание, но взгляд девушки оставался твёрдым, почти остекленевшим в своей решимости. Она не могла позволить себе ни единого стона, ни одной гримасы слабости. Для неё сейчас существовал только путь – шаг за шагом, вон из этой душной каморки, прочь от запаха шкур и его присутствия. Кира поднялась, не пытаясь прикрыться обрывками формы, демонстрируя ему свои шрамы и наготу с таким достоинством, которое было невозможно растоптать. Локан молча отступил, давая ей дорогу, но его взгляд продолжал ощупывать её фигуру, фиксируя каждую заминку в её походке. Он видел, как она шатается, как бледнеет её кожа, но не протянул руки, наслаждаясь этим зрелищем – гордой птицей, чьи крылья изломаны, но чья шея всё ещё не согнута.

Она проследовала за ним в ванную комнату. Это помещение было сердцем технической мысли хижины, воплощением сурового комфорта. Стены здесь были выложены тёмным сланцем, по которому тонкими змейками стекал конденсат. В центре возвышалась массивная чугунная лохань, обложенная камнем для сохранения тепла. В углу утробно урчал небольшой котёл, соединённый с печью в основной комнате; от него тянулись медные трубы, покрытые зеленоватой паутиной. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, пропитанным запахами дегтярного мыла, хвои и чего-то острого, химического – видимо, местных антисептиков. Из крана в лохань побежала тонкая струя горячей воды, наполняя комнату клубами седого пара, который мгновенно окутал фигуру Киры. Локан остановился у двери, преграждая выход.

– У тебя полчаса, – бросил он, кивнув на полку с грубыми полотенцами. – Мыло там же. Постарайся не утонуть, мне не хочется выуживать твой труп из этой лохани.

Кира проигнорировала его слова. Она подошла к зеркалу – мутному, покрытому сетью трещин куску полированного металла, вставленному в деревянную раму. Это было первое, что её интересовало. В густом пару она провела ладонью по поверхности, стирая влагу, и впилась взглядом в своё отражение. Бледное лицо, искусанные губы и он – ошейник. Он сидел на шее плотно, без единого зазора. Чёрный матовый металл, лишённый каких-либо видимых болтов или сенсоров. Кира осторожно коснулась его пальцами. Внутри неё Плотность всё ещё едва заметно пульсировала после утреннего «очищения». Локан за спиной кашлянул, напоминая о своём присутствии. Его забавляло, как она разглядывает свою клетку. В этом облаке пара её силуэт сейчас казался почти призрачным.

– Либо зайди, либо выйди… – бросила она, даже не обернувшись, и её голос, надтреснутый и тихий, прозвучал в сыром воздухе ванной с пугающим безразличием. – Не трать драгоценное тепло, стоя в этом проёме.

Локан замер. Его рука, уже лежавшая на косяке, напряглась. Он ожидал, что она будет до последнего цепляться за остатки приватности, будет умолять его уйти, но эта её внезапная холодная апатия ударила по его самолюбию сильнее, чем открытая ярость. Она предлагала ему войти так, словно его присутствие значило для неё не больше, чем шум воды в трубах. Он с грохотом, молча, захлопнул дверь, оставив её в плену густого пара. Кира осталась одна. Она тяжело опёрлась руками о края чугунной лохани, чувствуя, как мелко дрожат её предплечья. Тело ныло, требуя покоя, но разум работал, как отточенный механизм. Дверь скрипнула. Локан не просто вошёл – он занял пространство, словно заявляя свои права на каждый дюйм этого влажного, пропитанного паром кокона. С глухим стуком он поставил тяжёлый деревянный стул у прохода и уселся, широко расставив ноги и небрежно откинувшись на спинку.

– Ты же не возражаешь… – произнёс он с ленивой, хищной ухмылкой, в которой не было ни капли извинения. – Хочу насладиться моментом…

Кира не шелохнулась. Она проводила его тяжёлым, безжизненным взглядом, в котором застыло ледяное безразличие – единственная броня, которая у неё осталась. Она медленно стянула с плеч обрывки формы, позволяя им упасть на каменный пол бесформенной кучей. Девушка медленно перешагнула через край чугунной ванны и опустилась в обжигающую воду, намеренно игнорируя его присутствие, хотя кожей чувствовала, как его взор буквально впивается в её наготу. Позволив жару окутать свои раны, она закрыла глаза, чувствуя, как внутри её тела медленно, дюйм за дюймом, вытесняются остатки слабости и боли.

Локан сидел неподвижно, и его золотистые глаза жадно фиксировали каждую деталь. В этом густом, седом пару она казалась призраком, запертым в железной клетке. Он внимательно изучал её спину: тонкие лопатки, очерченный позвоночник и те самые багровые следы от его пальцев, которые на бледной, распаренной коже проступали теперь особенно отчётливо, словно клеймо собственности. Его взгляд скользнул ниже, к воде, где в прозрачной глубине угадывались контуры её бёдер. Он видел, как она вздрагивает, когда горячая вода касается ссадин на её запястьях – следов от цепей, которые он сам затянул. Локан чувствовал странное, смешанное удовлетворение: она была изломана, покрыта отметинами его власти, но в том, как она держала голову, в том, как неподвижно замерли её плечи, по-прежнему сквозила та пугающая выправка, которую он так жаждал сломить.

Пар оседал на её волосах мелкими каплями, заставляя тёмные пряди блестеть, как мокрый шёлк. Локан вдыхал запах дегтярного мыла, смешанный с ароматом её разгорячённого тела, и это сочетание туманило его звериный разум. Он видел, как она медленно поднимает руку, проводя губкой по плечу, и как вода стекает по её коже, подчёркивая каждый изгиб. Он упивался этой минутой. Для него это было продолжением ночи – он владел ею не только физически, но и визуально, лишая её последнего права на тайну. Он ждал, что она сорвётся, закричит или попытается закрыться, но Кира лишь медленно закрыла глаза, погружаясь в воду по самый подбородок. Девушка продолжала хранить молчание. Она чувствовала, как его взгляд давит на неё, и это давление становилось топливом для её новой, внутренней силы. Пока он смаковал её наготу, она изучала его, готовясь к тому дню, когда дикарь захлебнётся собственной уверенностью.

Локан не двинулся с места, когда Кира начала подниматься из лохани. Вода с шумом стекала по её телу, обнажая каждую детину вчерашнего столкновения. В тусклом свете и клубах пара её тело казалось израненным полотном, на котором война и плен оставили свои самые грубые мазки. Помимо багровых следов от его пальцев и кандалов, по её бледной коже змеились ещё свежие, воспалённые рубцы – память о той бойне в грузовом вагоне. Глубокая царапина на предплечье, оставленная когтями мертвеца, потемневший ушиб на боку от удара об обшивку… Она была похожа на надломленный клинок, который всё ещё пытался сохранить свою остроту.

Кира чувствовала взгляд мужчины каждой клеточкой, он жёг её сильнее, чем горячая вода, но она не позволила себе ни единого лишнего жеста. Она не прикрылась, не съёжилась. Она выпрямилась, заставляя дрожащие ноги держать её вес, и начала методично отжимать мокрые волосы в грубое полотенце.

– Мне нужна одежда, – холодно отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. В её голосе не было просьбы, только требование, сухое и острое, как щелчок затвора.

Локан молча поднялся. Его массивная фигура на мгновение заслонила свет, создав в комнате давящую тень. Он вышел, и Кира услышала, как он роется в сундуке в основной комнате. Через несколько секунд он вернулся, бросив на деревянный стул свёрток. Это была его собственная одежда: тяжёлая льняная рубаха и штаны.

– Не побрезгуешь? – спросил он ехидно, сложив руки на груди и склонив голову набок. Он явно ждал очередной вспышки брезгливости от «чистенькой» обитательницы Купола.

Девушка промолчала. Она даже не взглянула на него, когда потянулась к вещам. Рубаха была ей велика, рукава пришлось закатать, а пояс затянуть до предела, чтобы штаны не спадали с бёдер. Эта одежда пахла им – морозом, костром и тем самым животным мускусом, который теперь вызывал у неё не только отвращение, но и пугающий отклик памяти. Закончив, она поправила ошейник, который теперь странно контрастировал с грубой тканью дикарей, и осторожно направилась к выходу. Каждый шаг давался с трудом, тело гудело от истощения, но спина оставалась прямой. Она прошла мимо Локана, едва не задев его плечом, и вышла в коридор, оставив за собой шлейф пара и ледяного молчания.

Девушка не собиралась давать ему повода для новых издевательств. Условие было озвучено чётко: «пока не приберёшься, еды не получишь». Она вошла в каморку, где воздух всё ещё казался тяжёлым и спёртым, сохранив острый аромат их недавнего столкновения. Вид смятых, пропитанных потом шкур и блеск металлических оков при свете дня вызывал у неё приступ тошноты, но она лишь крепче сжала челюсти. Локан замер в дверном проёме, опёршись на косяк. Его массивная фигура почти полностью перекрывала свет, отбрасывая длинную тень на кровать. Он наблюдал за ней с нескрываемым любопытством.

– Просто заправить или поменять? – спросила она, выпрямившись и взглянув ему прямо в глаза. В её голосе не было ни капли покорности, только холодный прагматизм бойца, выполняющего приказ.

Локан на мгновение замолчал. Он и сам забыл о своих словах, брошенных утром лишь для того, чтобы лишний раз уколоть её гордость. Вид этой элитной воительницы в его безразмерной рубахе, всерьёз готовой перестилать его постель ради миски похлёбки, заставил его невольно усмехнуться.

– Такая покорная, когда хочешь есть… – протянул он с ленивой улыбкой, смакуя свою власть. Но, наткнувшись на её каменное, непроницаемое лицо, в котором не дрогнул ни один мускул, он вдруг почувствовал, что его шутка бьёт мимо цели. – Просто заправь и пойдём.

Кира работала быстро. Её пальцы, всё ещё сохранившие следы от цепей, ловко разглаживали тяжёлые меха. Она действовала механически, стараясь не думать о том, как эти шкуры согревали её тело несколько часов назад. Закончив, она вышла из каморки, даже не оглянувшись на Локана, который молча отступил, давая ей дорогу.

В общей комнате хижины обстановка была иной – здесь царило суровое, мужское гостеприимство. В центре на массивной чугунной печи стояла закопчённая кастрюля, от которой поднимался густой, одурманивающий пар. Запах разваренного мяса, дикого лука и хвои мгновенно заполнил лёгкие Киры, заставляя её желудок болезненно сжаться. Локан прошёл к столу, на котором уже лежали две глубокие деревянные миски и пара ломтей грубого, почти чёрного хлеба. В этом полумраке, среди запаха дыма и еды, дом перестал казаться берлогой. Теперь это было место, где восстанавливали силы перед новой схваткой с холодом.

– Садись, – коротко бросил он, кивнув на табурет. – Ела хоть раз настоящее мясо, или вы в своих Куполах только травой питаетесь?

Он зачерпнул половником густое варево и с глухим стуком поставил миску перед ней. Кира опустилась на табурет, чувствуя, как тепло печи согревает её спину сквозь его рубаху. Она знала, что за каждым его жестом стоит желание подчинить, но сейчас, глядя на исходящую паром еду, она понимала: чтобы победить этого зверя, ей сначала нужно выжить.

Девушка схватила тяжёлую деревянную ложку. Сначала она пыталась сохранять остатки достоинства, но первый же глоток обжигающего, жирного бульона снёс все барьеры. Голод, копившийся со дня крушения поезда, прорвался наружу диким инстинктом. Она ела жадно, почти яростно, не замечая, как капля соуса стекает по подбородку. Дерево стучало о дно миски, пока та не опустела до блеска. Ломоть чёрного хлеба исчез следом, собрав последние капли жира. Локан сидел напротив, подперев голову кулаком. Он не притронулся к своей порции, заворожённо наблюдая за этой метаморфозой. Вчерашняя «стальная леди» сейчас напоминала голодного волчонка, который, наконец, добрался до добычи.

– Хороший аппетит, – ехидно подметил он, и в его голосе скользнула смесь издёвки и странного удовлетворения хозяина, чья скотина, наконец, начала есть с руки.

Кира замерла, медленно отложив ложку. Она подняла на него взгляд – прямой, ледяной, пронизанный той самой несломленной гордостью, которая бесила его больше всего.

– Можно ещё или снова предъявишь условия? – бросила она, чеканя каждое слово.

Локан невольно вздрогнул. Эти слова, сказанные с такой будничной горечью, полоснули его по самолюбию. Ему вдруг стало не по себе от собственного образа тирана, который он так старательно выстраивал.

– Кастрюля на плите, – сухо отмахнулся он, отводя взгляд к окну, за которым начиналась метель. – Наливай, если хочешь.

Кира поднялась. Ноги всё ещё подкашивались, а из-за безразмерной рубахи она казалась совсем хрупкой на фоне массивной печи. Локан краем глаза следил за каждым её движением. Он видел, как она, шипя от боли в потянутых мышцах, зачерпнула вторую порцию. Девушка вернулась за стол и снова принялась за еду с той же пугающей жадностью. Мужчина смотрел, как двигаются её челюсти, как она судорожно сглатывает, и внутри него росло странное, нехорошее чувство. Он упивался её телом ночью, он наслаждался её бессилием в кандалах, но видеть, как она буквально впихивает в себя еду, боясь, что её отнимут, было почти невыносимо. Её «Плотность» внутри, о которой он не знал, жадно впитывала калории, восстанавливая внутренний баланс. Каждая ложка этого варева становилась топливом для её будущего бунта.