Хищник #Одержимость

Демид не спрашивает, откуда я знаю, не удивляется и не отпирается, а лишь перехватывает моё лицо снизу второй рукой, укладывая ладонь под подбородок так, что большой палец находит пульс и придавливает жилку с точностью ювелира, отсчитывая каждый удар.

— И что тебя в этом фото задело больше всего? — интересуется вкрадчиво, точно спрашивая про погоду.

Алая волна заливает мне лицо мгновенно. От него не скроешь ничего, а перед глазами уже вспыхивает непрошеным вчерашний кадр: чужие бёдра, его татуированная спина и светлые пряди, прилипшие ко лбу. От груди вниз обрушивается жар и ткань между ног мокнет окончательно.

— Меня задело, — отрезаю, — что в вашей семье месть, оказывается, меряют чужой женщиной.

— В нашей семье, — поправляет вполголоса, ставя ударение на «нашей». — Ты в неё скоро войдёшь. Так что, привыкай. Советую на будущее... по-родственному, — бросает, и один угол его рта ползёт вверх.

Демид произносит это как прозвище, которое уже придумал для нас обоих.

— Пусти волосы, — прошу тихо.

— Пущу, — отзывается. — Когда договорим.

Его взгляд соскальзывает с моих глаз ниже. На горло. На ключицы, куда упирается натянутая от запрокинутой головы кожа. Ещё ниже. На тонкую цепочку, которая выскользнула из-под ворота от рывка, а сам кулон всё ещё прячется в вырезе.

Его свободная рука отрывается от моего подбородка. Указательный палец, тот самый, со шрамом на костяшке, поднимается и медленно, почти лениво, тянется к цепочке.

Не касается металла.

Останавливается в воздухе, в миллиметре над впадиной между ключицами. Тело против моей воли выгибается ему навстречу на полсантиметра. Всего на полсантиметра, но он замечает, и мышца у его рта сокращается на миг: вспышка хищного торжества, слишком быстрая для улыбки.

— Что там у тебя, Арина, — очень тихо, — на ниточке?

Пульс в ушах перекрывает все остальные звуки. Соски под тканью ноют, словно их сжимают, и на секунду мне кажется: опустись этот палец ещё на миллиметр, и я умру до того, как он коснётся кожи.

— Крестик, — вру безупречным светским голосом.

— Крестик ты бы носила сверху.

— Не твоё дело.

— Уже моё, — отзывается ласково.

Его голова чуть поворачивается вправо. Едва заметно, на долю градуса, как у зверя, поймавшего далёкий звук. Секунда. Две. Я ничего не слышу, но он уже отпускает мои волосы, и руки его расходятся в стороны плавно и лениво, словно он просто потянулся. Одна ложится на спинку дивана в сантиметре от моего плеча, вторая уходит за спину. И только потом, через три удара сердца, из коридора доносится лёгкий шелест шёлковой юбки.

— Ариночка, ты не слышала, кто приехал? Мне показалось…

Мама останавливается на пороге. Её глаза расширяются на мгновение, губы приоткрываются, и в этой микросекунде мелькает вчерашний обед: кровь на скатерти, выстрел, хруст опрокинутого стула. Но Демид уже развернулся к ней, и по его лицу растекается внезапная тёплая почтительная улыбка; мама на пороге теряет в лице сразу пять лет и остатки бдительности.

— Лариса Витальевна, — и тон его оборачивается бархатом. — Простите за вторжение. К Павлу Николаевичу заглянул ненадолго, а он занят, и Арина любезно предложила подождать здесь. Не хочу мешать разговорам за дверью.

От пропасти между шёпотом у моего уха и этой бархатной учтивостью, по рёбрам проходит ледяная рябь.

— Демид! — мама всплёскивает ладонями. — Ну какое вторжение. Оставайтесь на ужин. Я как раз велела накрывать.

— С радостью, — коротко склоняет голову.

Мама, ещё раз рассыпавшись улыбкой, уплывает в сторону кухни отдавать распоряжения Гале, а я сижу на диване, ощущая, как саднит скальп у корней волос и пульсирует кожа на горле.

Демид наклоняется, и его губы оказываются у самого моего уха.

— Больше со мной так не разговаривай, — выдыхает мне в мочку, и от его дыхания по всей левой стороне тела расходится жар. Во рту пересыхает. Внизу живота скручивается тугой горячий узел.

Замолкает. Потом добавляет ещё тише, одними губами:

— Ты же умная девочка.

От этих слов и горячего дыхания приходится сжать бёдра.

Выпрямившись во весь рост, он огибает диван и уходит в сторону отцовского кабинета, ни разу не оборачиваясь, а в его неторопливой, ленивой походке сквозит уверенность человека, которому в этом доме принадлежит всё, от мрамора под ногами до меня самой. Чтоб тебя черти драли, Демид Стужев!

***

Только для читателей 18+

Дорогие!

Знакомьтесь с яркой эмоциональной новинкой от Айнави и Джулиан Хитч

Айсберг #Месть

Глава 8

АРИНА

В парадной накрывают стол, и хрусталь тонко звенит рядом с крахмальными салфетками, а серебряные приборы лежат веером у каждой тарелки. Галя носится с супницей, мама командует шёпотом, будто у нас затевается приём в посольстве. Тяжёлая льняная скатерть, которую вытаскивают только для чужих, свисает до самого пола, и сегодня чужой у нас один, и он уже в доме.

Перед ужином я успеваю переодеться. Розовую юбку меняю на длинную, серую, шерстяную, до середины икры. Водолазку оставляю ту же, только натягиваю ворот до самого подбородка, будто трикотажем можно заклеить то место на шее, где до сих пор горит призрак его большого пальца.

Спускаюсь последней. Отец уже вышел из кабинета, стоит у камина с рюмкой, и по тяжёлому подбородку видно: разговор с Осокиными оставил горькое послевкусие. Демид у окна, вполоборота, разглядывает вечернюю зелень парка так, словно он тут вырос. Услышав мои шаги, чуть поворачивает голову. На лице ноль эмоций. Только губы приподняты на миллиметр, та самая полуулыбка с фотографии, от которой меня прошивает узнаванием: мне не привиделось.

— Ариночка, садись, — щебечет мама. — Демид, вы сюда, рядом с невестой. Глеб, я так понимаю, сегодня не приедет. И Антоша не приедет, у Феди заночует, дела там какие-то.

Произносит про Антона слишком ровно, не поднимая глаз от супницы. Значит, знает про руку. И нарочно молчит.

Демид садится развёрнуто ко мне, расчётливо прикрывая спиной боковину стола от отцовского взгляда, и его локоть ложится на подлокотник в сантиметре от моего, отчего кожа моя отзывается мелким жаром.

— Ну что ж, — отец ставит рюмку на каминную полку, — раз все в сборе. С Осокиными сегодня закрыли последние вопросы по контракту. Свадьбу тянуть не будем. Через месяц роспись, венчание позже, по договорённости с батюшкой.

Ложка в маминой руке замирает над супницей.

— Через месяц? Паш, я не успею…

— Успеешь. Ариша у нас девочка послушная, а Глеб парень серьёзный. Тянуть незачем.

Послушная теперь. Год назад я сбежала из-под опеки, и тот парень заплатил за моё непослушание всей кровью, какая в нём была, а сегодня я превратилась в вещь с биркой. Поднимаю подбородок ровно на тот градус, которому меня учили годами, улыбаюсь маме и тянусь за хлебной корзинкой, потому что руки обязаны быть заняты, иначе они стиснутся в комок под столом и меня выдадут.

В этот момент под тяжёлой скатертью, между складок салфетки на моих коленях, ложится тяжёлая и горячая рука, которая не сжимает и не гладит, а просто накрывает шерсть юбки чуть выше колена, удерживая меня на месте одним своим весом надёжнее любой верёвки.

Вилка в моей руке звякает о край тарелки. Демид, ни на йоту не сбиваясь, отвечает отцу:

— Хорошее решение, Павел Григорьевич. У нас в семье тоже свои виды на этот союз.

Виды у них. На союз... С кем же? Что вообще происходит?

— Соли передайте, Демид Аркадьевич, — прошу тем самым голосом, каким заказывают кофе на приёме.

Он подаёт солонку правой рукой. Левая под скатертью медленно скользит ниже по бедру, находит край юбки, обходит его и останавливается ровно там, где кончается шерсть и начинается кожа.

— Пожалуйста, — роняет тихо.

Пальцы плавно сжимаются на моём бедре, не больно, и я забываю, зачем просила соль. По рёбрам прокатывается горячая волна, от которой теряют резкость предметы на столе: тарелка, бокал, вилка расплываются, и единственное чёткое, оставшееся в мире, давление его руки.

— Мам, — вклиниваюсь чуть выше нужной ноты, — а Женю позвали? На ужин.

Боже, что я несу? Мама моргает.

— Женечку? Нет, Антоша с ней… у них своя история. Пусть разберутся.

— Правильно, — отзываюсь с безупречной улыбкой. — В нашей семье ведь ценят верность. Особенно в чужих девушках.

Отец не поднимает головы от супа. Мамина ложка зависает второй раз. А Демид под скатертью очень медленно проводит большим пальцем по внутренней стороне моего бедра ровно один раз, снизу вверх. И останавливается.

— В нашей семье, — повторяет вполголоса, глядя мне в переносицу поверх бокала, — ценят тех, кто знает своё место. Верность вопрос второй.

Между бёдер стягивает жаркой пульсацией, и я до боли сжимаю коленями его руку, ведь другого ответа у меня для него не находится. Мышца у его рта коротко вздрагивает.

— Ариша чего-то раскраснелась, — задумчиво тянет Ника напротив, накалывая на вилку салатный лист. — Мам, ты не находишь? Прям пятнами пошла. Может, ей воздуха?

Её чёрные обкусанные ноготки постукивают по бокалу. Её ленивый взгляд перескакивает с меня на Демида и обратно.

— Душно, — извиняюсь. — Простите.

Поднимаюсь. Пальцы Демида отпускают моё бедро неохотно, оставляя жгущий отпечаток, будто на коже выжгли клеймо.

В коридоре пусто. Прислоняюсь лбом к прохладной стене и считаю вдохи. Раз, два. Из парадной глухо звенят приборы, тягучий отцовский вопрос, короткий ответ Демида, смех Ники. Значит, ещё сидят. Три, четыре.

И тогда, когда я разворачиваюсь спиной к стене, закрываю глаза и почти уговариваю себя вернуться, его рука ложится на стену справа от моей головы, следом левая. Я оказываюсь в ловушке, упираясь лопатками в обои с бледными пионами. Он не касается меня телом. Просто стоит, дышит и смотрит сверху вниз.

— Ты велел вести себя, как умная девочка, — начинаю тихо, швыряя его собственные слова обратно. — А сам сел рядом и положил руку мне на бедро при отце.

— И что?

Большой палец находит жилку у меня на горле, прочерчивает уже известный маршрут.

— Через месяц, — цежу ему в подбородок, — я стану женой твоего брата.

— Не станешь.

Что? Пол проваливается под ногами. Я всматриваюсь ему в лицо в поисках трещины, изгиба рта, любого признака игры, потому что человек за сутки знакомства просто не может всерьёз произносить такое, но не нахожу ничего, кроме бледно-голубого спокойствия, с которым он сообщает только ему известный факт.

— Что ты сказал?

— Ты слышала.

Он наклоняется медленно, сокращая расстояние между нами, и его горячее мерное дыхание ложится мне на губы, разливая по всему телу тяжёлую гулкую волну, от которой подгибаются колени и перестают слушаться кончики пальцев, а губы его замирают в миллиметре от моих, так и не коснувшись.

Держит паузу. Секунда, вторая, третья, а он всё ждёт.

И я, идиотка, дура, «умная девочка», подаюсь вперёд.

***

Только для читателей 18+

Дорогие читатели!

Встречайте горячую новинку

Риши Вольной

ПЕПЕЛ #возрождение

Глава 9

АРИНА

И я, идиотка, дура, «умная девочка», подаюсь вперёд.

Губы размыкаются навстречу, и остаётся лишь полусантиметр горячего воздуха между нашими ртами, влажного от двух рваных дыханий; сухой жар его нижней губы почти касается моей, почти…

И он отводит губы.

Застывает ровно на том миллиметре, где поцелуй рассыпается пеплом, и вместо того чтобы отстраниться, смещает голову на хирургическую долю градуса, отчего никакое другое прикосновение не прожгло бы меня глубже.

Вместо поцелуя он даёт мне большой палец.

Подушечка ложится на середину нижней губы, обводит контур слева направо, оттягивает вниз, обнажая влажную изнанку, отпускает. Губа пружинит обратно с мягким унизительным звуком. Тот же палец, тот же жест из фойе, только медленнее, точнее и грязнее.

И тогда он вжимается.

Всем телом, от груди до бёдер, вдавливает меня в стену, вминая лопатки в обои. Холодная пряжка ремня жалит живот сквозь ткань водолазки. Грудная клетка накрывает мою. Глухой ровный стук под рубашкой слишком быстрый для его ледяного лица. Бедро раздвигает мои ноги на ширину ладони, ровно настолько, чтобы отнять воздух.

Его губы находят мочку уха.

— Скажи, чего ты хотела, — каждое слово обжигает кожу у мочки, поднимаясь откуда-то из-под его рёбер, из-под той самой кожи, которую я вчера рассматривала на чужом фото.

— Отвали, Стужев.

— Вслух. Чего. Ты. Хотела, — впечатывает он мне за ухо, по слову.

Колени подламываются. Пальцы скребут обои, и его бедро остаётся единственным, что держит меня стоя. Тело уже ответило за него, раскрылось, подалось, и мы оба это знаем.

— Ничего, — цежу.

— Арина.

Одно имя, произнесённое в висок, в самые тонкие волоски у корней, стягивает кожу головы в мурашки. Он перебирает его между губами, пробует вес каждого слога, а я уже впиваюсь ногтями в собственные ладони.

Отводит рот. Смотрит в зрачки. Тело его прижимает моё к стене, каждое движение его рёбер отдаётся под моими, а то, что ниже его ремня, твёрдое и горячее, упирается мне выше бедра, и по телу прокатывается тяжёлая волна.

— Не здесь, — выдыхает мне в губы. — И не так... Когда я тебя поцелую, ты забудешь, зачем сопротивлялась.

Он выбрал «когда», не «если».

Кожу на скулах прошивает жаром. Хочется вцепиться в его рубашку, притянуть, впустить, но ладони парализованы. Его выдох срывается, и зрачки, узкие секунду назад, расползаются, съедая голубизну до тонкого ледяного ободка.

Ему это стоит не меньше моего, и зверь с добычей в зубах держится из голого принципа. Возбуждает сильнее любого поцелуя.

Но одна я умирать не собираюсь.

— «Не станешь женой брата», — цежу ему в подбородок. — Объясни.

— Нет.

— Тогда убери руки. И передай папе, что Стужевы отзывают предложение. Раз не в состоянии внятно объяснить, за кого я выйду.

Мышца у его рта дёргается коротко, будто я всадила лезвие ровно между рёбер.

— Умеешь кусаться, — говорит ласково. — Кто научил?

— Жизнь.

Пальцы, минуту назад обводившие мне губу, опускаются к горлу. Поддевают под водолазкой цепочку, тянут. Медное колечко выскальзывает на сантиметр, и свет коридорного бра ловит тусклый зеленоватый отблеск потемневшей меди.

— Крестик? — произносит с насмешливой нежностью, повторяя мою вчерашнюю ложь.

Кровь ударяет в уши. Внутри всё вскипает, потому что колечко моё, и никто, никто в этом доме не имеет права его касаться.

— Убери руки, — шиплю.

— Кто подарил, Арина?

Кольцо покачивается между его пальцами и моей грудью, и от этого маятника меня прошивает ужасом.

— Не твоё дело.

— Уже моё.

— Не смей.

Заправляет колечко обратно под ворот, медленно, костяшками касаясь кожи, и по позвоночнику прокатывается долгая мучительная дрожь, которую скрыть я не в состоянии.

— Узнаю, — обещает тихо. — Всё узнаю.

Отстраняется, и меня начинает знобить.

— По-родственному же ты относишься к невесте брата, — плюю ему в спину.

Демид оскаливается через плечо.

— Умная девочка.

Уходит ленивой походкой, даже не оборачиваясь, а я остаюсь стоять посреди коридора, где тень бра расчерчивает пионы на обоях полосами, похожими на прутья клетки, ладони саднят, локти становятся ватными, губа, по которой он провёл пальцем, живёт своим собственным ритмом, и медное колечко у грудины лежит раскалённым кружком.

Знакомый приступ накатывает разом: пальцы немеют, диафрагму стягивает тугим обручем, а мир по краям расплывается в размытую виньетку. Упираюсь затылком в стену и медленно считаю про себя до четырёх, растягивая каждый вдох. Хватка постепенно ослабевает, хотя внутри всё ещё дрожит натянутой струной.

Возвращаюсь за стол с фарфоровой улыбкой поверх лица.

— Ну наконец-то, — мама всплёскивает руками. — Ариша, где ты пропадала?

— В уборной. Голова закружилась.

Демид сидит с такой невозмутимостью, словно коридора между нами вовсе не случилось, размеренно пьёт воду, и его кадык движется в спокойном ритме, не выдавая ни напряжённой жилки, ни сбитого вдоха, будто я для него всего лишь короткий эпизод между супом и горячим.

Беру вилку. Рука не дрожит. Не дрожит, я сказала!

Напротив Ника подпирает щёку кулаком, лениво возит вилкой по тарелке. Её взгляд скользит от моего высокого ворота к пятну румянца, что ползёт к скулам.

— Ариш, — тянет с ленивой улыбкой, — а ты в курсе, что у нас в театре есть приём «пауза за кулисами»? Актёр молчит. Зритель всё понимает.

— Ника, — обрывает мама.

— Что? Я про театр, — хрустит хлебной корочкой, не сводя с меня чёрных подведённых глаз.

Демид даже не поворачивает головы. Режет мясо с безупречной учтивостью, и от этой ровности меня мутит.

После ужина провожаем его в прихожей. Отец у красной двери, руки сложены на груди, и в первый раз за весь ужин глядит на Демида зверем на зверя, без дежурного радушия.

— Глеб пусть завтра подъедет. Обсудим детали.

— Передам, Павел Григорьевич.

— Арине завтра в студию. Веня отвезёт, — обращается к Демиду, будто меня рядом не существует, и в его словах звучит недвусмысленное предупреждение о том, что я нахожусь под охраной и приближаться ко мне запрещено.

Демид слегка склоняет голову и вставляет ноги в ботинки, а его взгляд на короткий миг соскальзывает с отца и тяжело, собственнически обрушивается на меня.

Дверь закрывается.

Отец поворачивает ко мне тёмные немигающие глаза, тот самый взгляд, с которым семилетней мне велено было смотреть, как человеку отрезают палец, без слёз, потому что «в нашем мире плачут один раз», и по этому холоду в его зрачках я понимаю: он видел, всё видел.

— Ариша, — произносит буднично. — Погладь к завтрашнему блузку. Белую, закрытую. Глеб любит скромных.

Поднимаюсь по лестнице, вцепившись в перила до ломоты в суставах.

Захожу к себе, прислоняюсь спиной к двери и медленно сползаю по ней на пол, подтягивая колени к груди, пока между бёдер по-прежнему жарко и мокро, твёрдые соски ноют под тонкой шерстью, а губа, обведённая его пальцем, продолжает вздрагивать, будто он всё ещё касается её. Прижимаю ладонь к грудине через ткань, накрывая раскалённое кольцо, и от одного этого прикосновения меня прошибает сладкой судорогой, рот сам открывается в беззвучном стоне.

Ненавижу.

Хвойный дымный след его одеколона, въевшийся в мою водолазку. Фантомную тяжесть его тела от ключиц до колен. Тихое, невозмутимое «когда я тебя поцелую, ты забудешь, зачем сопротивлялась».

Между двумя хищниками, в коридоре из бледных пионов, «умной девочке» не оставили ни воздуха, ни выбора.

И я не знаю, кого боюсь сильнее: отца, Демида или собственного тела, которое уже выбрало сторону.

***

Добрый день, дорогие читатели.

Готовы к шторму?

Хочу познакомить вас с эмоциональной новинкой!

ЕВГЕНИЯ НИК

Белый Демон #любовь

Глава 10

ДЕМИД

Красная дверь захлопывается за спиной, и Тепловский особняк остаётся по ту сторону вечера вместе со своим хрусталём, крахмальными салфетками и девчонкой, которая подалась ко мне, а я, конченый мудак, отклонился.

Веня провожает до машины, придерживает дверцу с физиономией человека, знающего: гостю пора съебать, только приказа стрелять пока не поступало.

Завожу мотор.

Комаровские фонари ложатся жёлтыми мазками по лобовому стеклу, а внутри черепа стоит другое: её запрокинутый подбородок в полутёмном коридоре, приоткрытые губы и полсантиметра горячего пространства, которые она сама попыталась стереть. Отвернулся, потому что коснись я её у обоев с бледными пионами, вбил бы в стену по самые лопатки, задрал бы серую шерсть выше пояса и распечатал бы под гулкий голос Павла из столовой то, что уже ощупал под столом за ужином.

Забирают иначе: в своём доме, на своих условиях, навсегда.

Кольцевая пуста. Стрелка спидометра ползёт за сто сорок, а меня накрывает воспоминание о зеленоватом отблеске тусклой меди, качнувшейся между моей кистью и её ключицей. Никакой не крестик: кольцо, медное, потемневшее, с зелёным следом на коже, оскорбительно дешёвое для дочери Павла Теплова, скрученное чьими-то пальцами. И она носит эту дрянь под воротом, у самого горла, шипит на меня за случайное касание, будто я трогаю её сердце.

Хер знает, почему от этой мысли зубы сводит лютее воспоминания о её коже под моей ладонью.

Еду не в пентхаус, ведь та стерильная высотка давно превратилась в парадную витрину, насквозь пропитанную чужими подписями, шальными деньгами и Марго с её приторным персиковым гелем в моей ванной. Веду машину туда, где красный кирпич впитал двадцать лет моей жизни и где меня никто не ждёт.

Гараж встречает бензином и старым маслом. Щёлкаю выключатель, лампа моргает, заливает бетон белёсым светом. По центру «Волга» ГАЗ-21, слоновая кость, с задранным капотом. Красивая до неприличия сука с распоротым брюхом. Единственное живое существо на планете, которому мои руки не могут навредить.

Стягиваю льняную рубашку через голову, и швыряю рубашку на верстак.

В зеркале над раковиной привычная картина: отцовские шрамы под рёбрами, ножевые по бокам, ожог от паяльника. «Стужевы не горячатся, Демид».

Горячая кровь Стужевых: из-за неё мой родич вчера огрёб пулю, а Антоша Теплов ходит с перевязанным плечом, вбив себе, будто хватит пороху перебежать мне дорогу в порту. Из-за неё же я неделю назад подцепил Женьку, его девочку, затащил в номер на Обводном и трахал ровно столько, сколько понадобилось для двух фотографий и одного сообщения. Око за око. По нашим законам за такое платят унижением. Меня не завело ни на секунду. Женька несла дешёвым шампанским и жадностью золотоискательницы, я же думал о поставках. В общем, всё вышло ровно и профессионально.

Включаю воду. Кипяток бьёт по плечам, стекает по волчьей морде на предплечье. Упираюсь в кафель, роняю голову. Пар забивает лёгкие.

Под закрытыми веками Арина, мать её, Теплова. Влажный взгляд снизу, когда я намотал её тёмный хвост на кулак. Кружево под серой шерстью, натянувшееся на резком вдохе, острые твёрдые вершинки, проступившие сквозь ткань до того, как она успела отклониться. Юбка, длинная, «правильная», под подолом которой мои пальцы обнаружили голую горячую кожу, и я по миллиметру двигался выше, считывая её дыхание. Ещё сантиметр, и я нащупал бы, какое на ней бельё. Ещё два, и мой большой палец узнал бы, до какой степени я её достал за ужином её родителей.

Пальцы сходятся сами. Стою под водой и давлю у основания. Кипяток бьёт по спине, стекает по животу, а член стоит так, что от одного правильного движения меня выгнет. Не выгибает. Держу хватку до боли в ладони, до белого перед глазами. Хочу её до звона в черепе, до того, что дышать нечем. Но нет, я возьму её себе. Заберу, а не буду дрочить, как сопливый подросток. Всё, что осталось мне, это вода, жёсткость плитки под лбом и давящее «нет» в кулаке.

Вода на теле остывает, и я вытираюсь наспех, натягиваю старые джинсы, спускаюсь в гараж, где кисти сами находят гаечный ключ, а я ныряю под капот. Чёрное густое масло обволакивает пальцы, забивается под ногти, ложится в трещины на костяшках, и на короткое мгновение мнится, будто я снова в порядке, будто эти руки, которые вчера жали на спуск, а сегодня оставляли отметины на внутренней стороне женского бедра, теперь просто чинят машину.

Отрываюсь от капота, обтираю ветошью. Конверт на полке, затёртый до бархатистости. Мамин романс, который я поднимал с пола вместе с ней, когда она «уходила» в свою отрешённость, а я, пятнадцатилетний, держал её волосы и врал, что всё нормально, зная, что нормально не будет уже никогда.

Игла ложится на винил. Шип, треск, мелодия из прошлого.

Обычно под этот романс я думаю о матери и о том, как тепло обращается в пепел, стоит попытаться удержать его в кулаке. Сегодня впервые в голове другая, та девчонка, что подалась ко мне и тут же огрызнулась в ответ. Её дерзость, живая и горячая, свела мне скулы одновременным желанием заткнуть ей рот и слушать ядовитый шёпот до самого утра.

Всё тёплое, что любишь, уходит: правило, вбитое отцовскими кулаками, доказанное материнским уходом. Теплова состоит из тепла целиком: розовое, мягкое, живое. Всё, чему по моим законам нельзя верить и чего нельзя хотеть.

Именно поэтому я хочу её себе. Псих.

Телефон вибрирует на верстаке, высвечивая имя Лёвы на экране, и я перевожу вызов на громкую связь.