Хищник #Одержимость

— Ариш, — тянет, будто рад, — иди в комнату. Иди-иди. Не для тебя картинка.

— Заткнись. Куда ты полез после обеда?

Дёргает здоровым плечом. Этот жест у него с детства: когда нечего сказать, перекатывает плечом, будто стряхивает невидимую руку.

— Нарвался. Бывает.

— На кого нарвался, Тох?

— Не твоё дело, Ариш. Честное слово, не твоё.

Аптечка стоит на верхней полке, знаю эту полку с четырнадцати. Тяну белый пластиковый ящик, ставлю на мрамор, откидываю крышку, и внутри всё разложено ровными рядами: бинты, запечатанные салфетки, шприцы в фольге, антисептик, физраствор, лидокаин в ампулах. У нас в доме аптечка укомплектована лучше, чем у соседней подстанции.

Опускаюсь рядом с ним на колени. Гребу подол под себя, чтобы не задирался, и разжимаю его непослушные пальцы на полотенце.

— Отпусти.

— Ариш…

— Отпусти, я сказала.

Он сдаётся с неожиданной покорностью пьяного мужика, у которого от боли уже отвалилась гордость. Полотенце отходит, и под ним открывается неровная борозда чуть выше локтя: пуля прошла касательно, вспахав кожу и мышцу, но не вгрызлась вглубь. По краям рана уже почернела запёкшимся, в середине ещё сочится, и от одного взгляда на эту вспоротую розовую мякоть тошнота поднимается второй волной.

Ставлю на пол пластиковый лоток, лью антисептик. Прозрачная жидкость шипит на воспалённом крае.

— Скажу отцу, — цежу, разрывая упаковку салфеток, — что ты явился с пулевым.

— Не скажешь, — Антон дёргает подбородком. — Слышишь, Ариш? Не скажешь. Я не хочу, чтоб он знал. И так позора на весь дом. Утром скажу, что упал.

— На пулю?

Молчит.

— На нож, — выдавливает наконец.

На нож. Касательное огнестрельное ранение с характерным входным каналом и пороховым ожогом по краю. Конечно, на нож. У нас в семье ножи, видимо, летают со скоростью девятьсот метров в секунду. Кого он собрался обмануть? Отца, для которого пулевые привычнее стоматологического кресла?

Не спорю вслух. Нет сил.

Смачиваю салфетку и веду по краю раны. Антон с шипящим матерным выдохом врезается затылком в дверцу шкафа, зажмуривается и сводит челюсть.

— Больно. Знаю. Потерпи. Пять минут.

— Мать твою…

— И мою тоже, Тох.

Он выдыхает через нос сдавленный смешок, рана от этого дёргается, и он матерится ещё раз, тише, куда-то себе в грудь.

Работаю по накатанной. Промываю. Прикладываю салфетку, сжимаю края. Меняю. Тяну бинт из упаковки, начинаю мотать восьмёркой, проходя над локтем и под ним. Пальцы движутся сами: у нас в семье первую помощь осваивают вместо того, чтобы вышивать крестиком.

Кровь на мраморе тянется длинной неровной дорожкой от острова до его пятки, красное на белом.

Запах металла проскальзывает под антисептик, добирается до нёба, и пальцы под бинтом на секунду перестают слушаться. Тот же запах, тот же медный солоноватый привкус. Год назад на тёплом ещё дневном асфальте, в розовой майке без рукава, я жала ладонями ему на грудь. На пальце болталось кривое медное колечко, скрученное им неделю назад в подсобке автомойки, а у его рта пузырилась белая пена, и кровь впитывалась в мои джинсы двумя тёмными полукругами на коленях.

— Ариш, — Антон коротко подкидывает здоровое плечо, и кухня возвращается. — Ты чего?

— Ничего.

Довожу восьмёрку до конца, закрепляю её зажимом и утираю тыльной стороной запястья лоб, пока вокруг густеет запах спирта, пота и меня самой.

Антон тянется здоровой рукой к бутылке. Перехватываю за горлышко.

— Хватит.

— Ариш, отдай.

— Хватит, я сказала.

Он смотрит в потолок, откидывает голову к шкафу и, поколебавшись секунду, вдруг выпаливает в потолок:

— Он с Женькой спал.

Зажим на бинте щёлкает. Пальцы замирают.

— Кто? — выдавливаю ровно.

— Стужа, — Антон вытирает верхнюю губу тыльной стороной ладони, размазывая по ней сукровицу. — Демид, блядь, Аркадьевич. Прислал мне… фотку. Утром. С подписью. «Око за око». Знал, сука. Знал, что я за столом рядом…

Срывается на полуслове и вгрызается зубами в нижнюю губу.

— Подогрел меня. Как печку. Чтобы я за обедом сорвался. Чтобы отец увидел, кто дёрганый, а кто…

Пальцы здоровой руки впиваются в согнутое колено.

— Я после обеда поехал к ним. К его людям. Думал, поговорю. Ну и… поговорил.

Вот и борозда. Вот и три часа тишины.

По позвоночнику проползает волна... Он спит только с ней? Или со всеми подряд? И как на это пошла девушка Антона? Хотя... она всегда мне не нравилась, и, вообще, всё это не должно меня касаться...

— Что ты ему сделал, — говорю тихо, не поднимая глаз от его локтя. — За что он тебе мстит, Тох? Женька ему чужая. Что ты натворил такого, что он полез именно к твоей подруге?

Антон медленно опускает голову. Смотрит на меня сверху вниз, и в его расплывающихся зрачках на секунду мелькает что-то знакомое, стыдливое, детское, с каким он в семь лет ронял вазу и молчал, глядя, как я вру за него маме.

— Ариш.

— За что?

Отводит глаза. Смотрит в разлитый на полу виски.

Антон молчит дольше положенного, и в этой паузе умещается больше любой его будущей фразы. Славик, подначка за столом, убитый человек дяди Марата, перебежавший к Стужевым, это одна линия. Семейная, понятная, по правилам. Но «око за око» от Демида, адресованное лично Антону через его женщину, означает другое. За этим «око» кроется глубоко личная причина; мой брат, сидящий на полу с простреленной рукой, не способен выдавить ни слова.

Оставляю его с этим молчанием и наконец поднимаюсь.

Ноги дрожат. Прислоняюсь бедром к острову, чтобы не качало. И в ту же секунду Антон коротко всхрапывает, тело обмякает, голова резко скатывается набок, и лоб глухо стукается о дверцу шкафа. Стакан на полу опрокидывается.

— Тох. Тоха!

Хлопаю его по щеке. Второй раз. Веки дёргаются, но глаза не открываются, и белое лицо становится ещё белее.

— Веня! Даня! — кричу в сторону лестницы, срываясь на верхней ноте.

Наверху хлопает дверь, тяжёлые шаги обрушиваются по ступеням, и в кухню влетает Веня в одних спортивных штанах, с телефоном в зубах, следом Даня, застёгивающий на ходу рубашку.

Замирают на пороге на секунду. Ровно на секунду. Потом Веня выплёвывает телефон в ладонь и коротко бросает:

— Ариш, отойди.

Двое подхватывают Антона под мышки. Голова безвольно валится на грудь, из-под бинта на предплечье уже проступает свежее пятно.

— К дяде Феде, — тихо роняет Веня, мотнув головой в сторону Дани. — Там наши и медик. Отец на встрече, не дёргай. Справимся. Утром доложим.

Его тащат через кухню в сторону чёрного хода, дверь за их спинами закрывается, и я остаюсь одна.

Мрамор под босыми ступнями вытягивает из меня последний жар, оставляя пустую оболочку, которая всё ещё держит бинт в руке. Кладу бинт на остров. Медленно, чтобы не уронить. Ловлю своё отражение в ночном окне: бледная девочка в розовом, с растрёпанной косой и жёлто-коричневым пятном антисептика на подбородке. За отражением светится подсветка, и от этого лицо в стекле кажется чужим, вырезанным из криминальной хроники.

У ножки барного стула, там, где сидел Антон, чёрным прямоугольником поблёскивает телефон.

Экран затянут паутиной трещин, по которой скользит бледный синий свет уведомлений, и я наклоняюсь ближе, тянусь к нему пальцами, но замираю на полпути.

Пальцы зависают в сантиметре от стекла, и с неприятной чёткостью я начинаю уговаривать себя не делать глупостей: это чужой телефон, это телефон брата, это низко, это именно тот поступок, который ты сама себе не простишь. Ты и так должна целому мертвецу. Хватит долгов.

Пальцы ложатся на стекло.

Поднимаю. Смахиваю заставку.

Разблокировано. Антон никогда не ставил пароль, считал «бабским», и сейчас, впервые в жизни, жалею об этом, потому что пароль остановил бы меня там, где собственная совесть не справилась.

Вверху экрана висит уведомление с иконкой конверта. Отправитель без имени, просто номер. Внутри одна строка и одна картинка.

«Око за око».

Не открывай. Не открывай. Не открывай.

***

️Дорогие читатели!️

Встречайте новинку от Дианы Зотовой

"Импульс #Ярость"

Глава 6

АРИНА

Открываю.

И под строкой разворачивается кадр.

Селфи, снятое сверху, с вытянутой руки, и рука узнаётся раньше всего остального: рукав татуировок от запястья до локтя, морда волка на предплечье. Поперёк поднятой ладони белая полоса рубца.

Свет приглушённый, из одной низкой лампы. Простыня тёмная, смятая глубокими складками. Загорелый торс в кадре от шеи до пупка: плоский живот, прорисованные кубики пресса, косые мышцы, уходящие за край простыни. Нижний угол ловит срез подбородка, приподнятого с намёком на ту самую кривую полуухмылку, от которой в холле у меня подогнулись колени.

На его груди, щекой к рёбрам, лежит женская голова. Затылок с мягкими тёмными кудрями, часть шеи, край голого плеча, а лица нет. Лицо и не нужно. Эти кудри я заплетала в косу на прошлых выходных, пока их хозяйка щебетала Антону в трубку «малыш, скучаю». Одна прядь перекинута через его ключицу и прилипла к смуглой коже.

Женя.

Его свободная рука лежит вдоль тела, но кончики пальцев едва касаются её плеча, и это «едва» хуже откровенной хватки, потому что в нём небрежность и спокойная собственность, как у зверя, положившего лапу на добычу, которая больше не дёргается.

Он снял этот кадр сам, вполне намеренно, одной рукой удерживая телефон над ними обоими, и от скошенного уголка рта, от спокойного превосходства в каждой линии его тела мне сводит скулы.

Первые пять секунд внутри пусто и глухо. Так бывает от точного удара в солнечное сплетение, когда диафрагма немеет и воздух перестаёт входить.

Потом втягиваю воздух рывком, и он приносит с собой всё разом.

Десять минут назад я бинтовала руку родного брата, подстреленного тем же человеком, что лежит в этом кадре. А на его рёбрах, послушно и сыто, как домашняя кошка на батарее, спит девушка этого самого брата. Меня должно тошнить.

Вместо этого снова ищу глазами его ладонь на экране, шрам поперёк всей кисти. Эти пальцы подцепили мой подбородок в фойе, а на фото та же рука нависает с телефоном над Женей, и вдоль боков изнутри проходит тупая, ломающая судорога, будто кто-то поддел лопатой грудную клетку и вывернул наизнанку.

Женя, которая три дня назад на ужине сидела у Антона на коленях и кормила его виноградом с пальцев. Которая смеялась ему в шею и говорила «только ты». Женя, чей взгляд на каждом семейном сборе всегда скользил чуть выше, чуть дальше, коротко и цепко, оценивая, примеряясь. Видимо, досчитала.

Почему?

Глупый вопрос. Глаза сами возвращаются к загорелому торсу на экране, к рельефу косых мышц, к вальяжной звериной уверенности в каждой линии его тела. Идеальный экземпляр подонка. Антон импульсивный, громкий, лезет на рожон, хватает и не удерживает, а этот… Этот не просит и не хватает. Кладёт руку, и женщина замирает. Неужели он настолько хорош в постели, что ради одной ночи можно лечь под того, кто не в самых лучших отношениях с твоим парнем?

Впрочем, о чём я. На фото нет ни объятия, ни нежности, только безразличие и приподнятый край рта. Он потрудился ровно настолько, чтобы она осталась лежать и не шевелиться. И этого хватило.

Достраиваю то, чего в кадре нет. Как его свободная рука, та, что сейчас лежит у неё на плече, пять минут назад зарывалась в эти кудри и тянула назад, обнажая горло. Как он наклоняется к её макушке и выдыхает, почти не размыкая губ, ту самую фразу, что отпечаталась во мне: «Хорошая. Хорошая игрушка». Его большой палец нащупывает пульс ровно там, где находил мой. Как он берёт телефон после всего, спокойно, потому что ему не нужны обе руки, чтобы удержать женщину на месте. Ему достаточно веса собственного тела и голоса.

И как она затихает, вжавшись в его бок, обмякшая и податливая.

Соски под тонкой розовой майкой стягиваются в две твёрдые ноющие точки. Внутри всё сжимает на полувдохе, рот приоткрывается с мелкой дрожью, а между бёдер протягивает горячей тягучей влагой, и дневная выдрессированная осанка, правильная улыбка, тренированная грация слетают с меня одним пастом. Что если бы это была я на её месте?

Господи, Арина! Ты в своём уме?

Ненавижу себя за это.

И не могу оторвать глаз.

Медное колечко на цепочке между грудей наливается свинцовой тяжестью, вдавливается в кожу, и тупой укор точнее любых слов. Он умер. Из-за меня. Потому что захотела быть свободной, быть кем-то кроме «Тёплой», и вот результат: мёртвый парень без имени, его больная мать и сестра на грани, а я сижу на кухне и задыхаюсь от фотографии человека, пару часов назад всадившего пулю в моего брата.

Колени подламываются, соскальзываю бедром на барный табурет, не отрывая глаз от чужого экрана. В холле, когда его пальцы легли мне под подбородок, могла списать слабость на шок. Сейчас списывать не на что.

Смотрю на Женю под его рукой и завидую ей до горького привкуса на языке. Завидую, и от этого хочется содрать с себя кожу, потому что Женя изменила брату и заслуживает чего угодно, только не зависти. Но тело не слушает логику. Её щека на его рёбрах. Его вес, тепло, дыхание в чужие волосы. Всё, чего не вижу, но представляю. Она уснёт сытой, а я нет.

Одновременно с этой завистью горло обжигает кислой волной. Он не мой, всего лишь брат жениха. Но Женю я понимаю. Вот что по-настоящему страшно. Не оправдываю, нет. Понимаю телом.

За спиной хрустит, и я вскидываю голову от экрана.

В дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, стоит Ника. Тонкая, длинноногая, в старой пижаме с зайчиками, волосы стянуты в узел после вечерней репетиции, обкусанные ногти выкрашены чёрным. В руке крупное красное яблоко, и она откусывает от него ровно так, как откусывают за просмотром сериала: со вкусом, звучно, с брызгами сока.

Её взгляд неспешно скользит по мне, задерживаясь на румянце, что пополз к самой шее, затем перескакивает на разбитый чужой телефон в моих ладонях и наконец замирает на руке, которая машинально сжимает ткань майки поверх раскалённого медного кружка.

Не знаю, сколько она здесь стоит и сколько успела увидеть.

Хрустит ещё раз.

— Ариш, — тянет задумчиво, глядя мне в лицо, — ты опять всех спасаешь? То брата. То кота уличного. То меня от мамы.

Молчу, не разжимая челюсти, потому что если разожму, неизвестно, что из меня вырвется и чем аукнется.

Она наклоняет голову набок. Откусывает третий раз и жуёт, не торопясь, изучая меня, как актриса изучает партнёра перед первой читкой.

— А тебя-то кто-нибудь спасёт, а?

Гашу экран большим пальцем.

Но перед глазами всё ещё стоят кубики пресса под бронзовой кожей, волчья морда на предплечье, рубец поперёк ладони, тёмные пряди, прилипшие к его коже, и знакомый изгиб губ в углу кадра, расслабленный, бесстыдный, принадлежащий тому, кто ни разу в жизни не сомневался в праве брать.

Кладу телефон на столешницу экраном вниз. Провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть картинку перед глазами.

— Не знаю, Ник, — выдавливаю хрипло, и сама не узнаю собственные интонации. — Правда не знаю...

***

Дорогие читатели!

Встречайте горячую новинку Юлии Герман

Трэшмейкер.#НаучуПлохому

Глава 7

АРИНА

Новый день начался практически буднично. Телевизор в гостиной работает без звука уже минут сорок, и картинка на нём сменяется под моим большим пальцем сама собой, потому что кнопка вниз залипла. Кулинарное шоу. Танцы на паркете. Криминальная хроника. Мультик про белку. Опять хроника. Диктор беззвучно шевелит губами над бегущей строкой про «передел рынка синтетики», а я смотрю на его галстук и думаю о совершенно другом узле: о том, как ткань простыни ложилась глубокими складками вокруг чужих бёдер.

Отец в кабинете со вчерашней ночи. Дверь плотно прикрыта, приглушённый бас пробивается сквозь дубовые створки короткими рваными фразами, и по интонации ясно, что говорят не о погоде. С ним внутри сидят Марат и, судя по третьему тембру, кто-то из дядь Осокиных, чего в этом доме не случалось со времён последней большой сходки в марте.

Мама наверху отсыпается после мигрени, положив на веки холодные ложки из парадного сервиза. Ника заперлась в комнате с наушниками и учебником по актёрскому мастерству, оттуда сквозь потолок пробивается монотонное «жи-ши-щи-щи» из скороговорок. Антона увезли к дяде Феде ещё ночью, залатали по-семейному; к утру обещали вернуть, но день перевалил за середину, а его всё нет, и никто в этом доме не спрашивает, потому что у нас так принято: если тело живое и в надёжных руках, уточнять неприлично. И только я, поджав ноги на диване, полирую большим пальцем пульт до блеска и делаю вид, будто экран заслуживает моего внимания.

На самом деле в голове у меня одно и то же.

Загорелый торс. Волчья морда над запястьем. Тёмные пряди, прилипшие к чужой ключице. Приподнятый угол рта.

Медное колечко под тонкой футболкой упирается в грудину, и я осторожно, словно крадусь мимо спящего зверя, прижимаю ладонь к ткани поверх него. Металл нагрелся от кожи, оставит к утру ещё один зеленоватый круг под ключицей, а в груди скручивается тугая холодная пружина, разбуженная вчерашней фотографией, и ждёт удобного момента, чтобы распрямиться.

За входной дверью коротко переговариваются. Голос Вени, потом чужой, низкий, командный. Всего два слова, но мурашки вдоль позвоночника вспыхивают мгновенно. Короткая пауза. Щелчок замка. Веня бросает кому-то в глубину коридора негромко, но отчётливо:

— Проходите. Павел Николаевич занят, я доложу, когда освободится.

Не сейчас. И Веня, который в прошлом году не подпускал ко мне даже собственного дядю без предварительного звонка отцу, только что впустил в дом незваного гостя не проводил сначала к отцу.

Дверь в гостиную открывается без стука.

Тот, кто входит, никогда не стучит.

Озноб стекает между лопаток, тот же, что вчера в фойе. Только сегодня к нему примешивается волна примешивается волна, от которой сводит скулы: вчера эти руки ранили Антона.

Не оборачиваюсь. Сжимаю пульт крепче, будто это последнее, что у меня осталось. Демид обходит диван по левой стороне, и в поле зрения появляется его джинса на бедре, потёртая до бледной синевы, а следом рука. Просто рука, свешенная вдоль тела, спокойная, шрам поперёк ладони белеет ровной поперечной полосой, и эту полосу я знаю теперь на память.

Он не здоровается.

Молча, безо всякого перехода, протягивает поверх спинки дивана руку и вынимает пульт из моих пальцев. Медленно, без рывка, будто у ребёнка отбирают перочинный нож. Я не успеваю сомкнуть пальцы. Ощущаю его тепло на долю секунды. Отдёргиваю руку одним рывком; подушка под бедром возмущённо шуршит.

Экран щёлкает. Хроника. Диктор в чёрном пиджаке. Бегущая строка: «Санкт-Петербург. Задержана крупная партия. Оперативники предполагают связь с одной из северо-западных группировок».

Он включает звук.

— Наши, — коротко бросает в пространство над моей макушкой.

— Мои соболезнования, — отвечаю в экран, не поворачивая головы.

Откуда во мне это берётся? Наверное, я успела усвоить одно простое правило: замри рядом с хищником, и он подойдёт ещё ближе, а значит, нужно огрызаться, пока хватает голоса.

Его плечи вздрагивают коротко; мышцы под тёмной рубашкой с закатанными рукавами перекатываются мягко. Льняная ткань, тонкая, неформальная, задрана до локтей, волчья морда на предплечье скалится прямо на меня, и мне немедленно, отчаянно нужно на неё не смотреть.

— Отец в кабинете, — выдаю ровным светским тоном, каким мама принимает гостей. — Я сообщу, что ты приехал.

— Не нужно, — он не двигается с места. — Мне пока не к нему.

Ноздри втягивают чужой запах. Чистый, холодный, с горьковатой хвойной ноткой, за которой едва слышно пробивается дымная горечь, точно он час назад стоял у костра. Не парфюм. Он сам. По предплечьям прокатываются мурашки, и я почти слышу собственный сдавленный вдох. Хвойный дым, металл, тёплая кожа. Комбинация, от которой рассудок гаснет.

— Тогда к кому? — роняю вполголоса.

— К телевизору, — роняет и обходит диван до конца, но не садится.

Останавливается за моей спиной, у самой спинки: стоит запрокинуть голову на пять градусов, и я упрусь макушкой в его живот. Мы оба это знаем.

По затылку ползёт горячая волна, словно кто-то капнул расплавленным воском на кожу. Ненависть к себе за это обжигает изнутри: между бёдер стягивает горячей влагой при одном звуке его дыхания над макушкой, соски под тканью водолазки становятся острыми, ноющими, ткань кажется наждаком, и с каждым коротким вдохом они трутся о неё, посылая внутрь горячие импульсы.

Он смотрит в экран поверх моей макушки. Мимо. Сквозь. Его безразличие унижает глубже любого оружия: ствол хотя бы признавал факт моего существования.

Диктор бубнит про изъятие. Демид молчит.

— Знаешь, — не выдерживаю первой, разворачиваясь к нему вполоборота на подушке, задирая подбородок вверх, — если хочешь, могу пересказать сюжет. Сэкономлю твоё время.

— Пересказывай, — отвечает, не отрывая глаз от экрана.

— Пятое изъятие за полгода в этом порту. Синтетика идёт из Прибалтики через маленькие частные катера. Крышуют местные, крупная рыба остаётся в тени. Оперативники предположения раздают в эфир бесплатно, а посадят в итоге двух курьеров с татуированными рожами.

— Умная девочка, — произносит бесцветно, как констатируют погоду, и не убирает взгляда с экрана.

Кожа на предплечьях под тканью водолазки моментально стягивается в мурашки.

— Я не девочка, — цежу.

— По сравнению со мной ты девочка, — уточняет, не отрываясь от экрана.

— По сравнению с тобой я взрослая женщина, обручённая с твоим братом.

Диктор в телевизоре успевает произнести три слова.

Демид опускает взгляд.

Не двигая ни плечом, ни шеей, только глазами: льдистый взгляд соскальзывает на меня сверху вниз, и наконец я получаю его полное внимание, и оно давит тяжелее любого удара, которого я ждала. Ресницы у него светлые, почти прозрачные, а зрачок узкий, словно он только что вышел из яркого света.

— Обручённая, — повторяет, словно пробуя слово на зуб. — Ну да. Я запамятовал.

— У тебя плохо с памятью, — глотаю сухость. — Вчера в фойе тоже путал. Про «мы уже встречались».

— Не путал.

— Путал.

— Нет, — негромко. — Я не путаю такие вещи, Арина.

Собираю остатки самообладания. Держу лицо гладким. Откуда во мне эта незнакомая острота, если обычно я годами молчу, улыбаюсь и соглашаюсь? Он вытягивает из меня нечто, чему в этом доме никогда не находилось места. Худшее. Или лучшее. Я пока не решила.

— Ты напрасно приехал, — говорю спокойно. — Отец занят. И вообще, если есть что обсудить с семьёй Тепловых, объяснил бы сначала, зачем ты вчера ранил собственного родственника на нашем обеде. Начни с этого.

— Начну с другого, — отзывается, и голос у него слегка теплеет.

Демид делает полшага влево. Оказывается почти у самого моего плеча. Свесив руку через спинку, поддевает большим пальцем мой конский хвост у самого основания и не спеша, виток за витком, наматывает его себе на кулак.

Медленно. С той же расчётливой неспешностью, с какой вчера в фойе перехватывал мою ладонь для рукопожатия, будто моё тело принадлежит ему.

Волосы натягиваются у корней. Кожа на скальпе вспыхивает мелкими иголочками. Голова уходит назад против моей воли, подбородок задирается к потолку, и я оказываюсь перевёрнутой, беззащитно вывернутой вверх, к нему, нависающему сверху. Ткань розовой водолазки предательски натягивается на груди, поднявшейся от резкого вдоха.

— Пусти, — выдыхаю сквозь зубы.

— Через минуту.

— Немедленно.

— Через минуту, — повторяет он.

Пульс бьётся о цепочку у горла. Мышцы шеи натянуты в струну. Внутри распрямляется пружина, та самая, из вины и ярости.

— Мой брат, — говорю сипло, — твой будущий родственник. Если помнишь. А вчера кто-то ранил его.

— Твоему брату досталось рикошетом. Полез, куда не звали, — отвечает невозмутимо.

— О чём ты?

Молчит. Только чуть сильнее натягивает мой хвост, ровно на градус, до того порога, за которым воздух кончается, а крик ещё не начинается.

— О том, — цедит наконец, — что за каждый свой поступок он ответит.

— И ты уже ответил, — вылетает само; прикусить язык я уже не успеваю. — Через его девушку. Око за око, если я правильно прочитала подпись.

Замирает всего на долю секунды, почти неуловимую; не смотри я ему в лицо снизу вверх, вывернутая под его руку, ни за что бы этот сбой не поймала.