Хаджиевы: Марьям. Дочь Варвара

ГЛАВА 6

В девять вечера я сидела на полу с телефоном и ждала, когда закончатся гудки. Рустам обещал позвонить, утром сам назвал время. Я хмурилась и поджимала губы. Вызов он пропустил. Ну занят человек. Бывает. Я положила телефон рядом с коленом, развернула выкройку и обнаружила, что сижу на нужной детали. Поднялась, вытащила смятый лист, разгладила. Через семь минут посмотрела на экран снова. Разложила ткань, придвинула лампу, пыталась заняться работой. Но через каждые несколько минут бросала все и проверяла телефон. Готовилась к разговору, как к свиданию. Дура.

В половине десятого написала, что могу поговорить позже. Сообщение прочитали. Я увидела отметку и почему-то обрадовалась, что сейчас ответит. Отнесла чашку вниз, вернулась, проверила. Пусто. За стеной мама смеялась над чем-то, что рассказывал папа. Я включила машинку, чтобы занять руки, и провела строчку мимо разметки. Пришлось распарывать. Пока вытаскивала нитку, пыталась вспомнить, что сказала ему утром. Поздравление получила короткое, спросила про его встречу. Может, полезла туда, куда меня не звали? Но он сам раньше рассказывал о работе. К одиннадцати я успела придумать аварию, срочную поездку и женщину, которая приехала вместо той, что получила расчет. Последняя мысль держалась упорнее остальных. Я даже разозлилась на нее вслух.

— Какое тебе дело, Марьям? Он взрослый, свободный, никому ничего не обещал. Только звонок в девять обещал. Одну крошечную вещь. И ту не сделал. Потому что плевать ему. — Я подошла к окну, вернулась, проверила заряд. Телефон показывал больше половины. Значит, причина его молчания в другом. В полночь я все-таки набрала еще раз. Гудки шли долго и оборвались. На экране появилось сообщение. «Занят». Я опустила телефон. Трудно было предупредить? Уже набрала эти слова, стерла и написала другое. «Хорошо. Извини». Я посмотрела на отправленное сообщение и села на край кровати. Извини. За то, что в назначенное время позвонила человеку, который сам его назвал. Удалять уже было поздно, сообщение прочитали. Теперь он знал, какая я жалкая лохушка. Мало мне было его молчания, еще и извинилась за него. Наши мужчины не любят доступных. А я… Видимо, я именно такой ему и показалась со своей настырностью.

Утром глаза щипало от недосыпа. Я долго умывалась, растерла лицо полотенцем и спустилась, опоздав к завтраку. Папа поднял взгляд на часы, мама спросила, опять ли сидела над работой. Я кивнула. Они поверили. Это было хуже допроса. Мама положила мне еду, отец напомнил о консультации. Я оставила телефон рядом с тарелкой и ждала, когда он завибрирует. Рустам мог написать одно слово. Любое. Даже сердитое. Хоть что-нибудь. Только не этот игнор. Снова разозлилась на себя, расколола вилкой сырник.

В мастерской я ошиблась с меркой. Алина подняла руки, пожаловалась, что пройма тянет, я раздраженно предложила встать ровно. Она встала. Я заметила, что держу сантиметр с обратной стороны, и стало стыдно. Артем смотрел на нас из-за камеры, старательно делая вид, что ничего не услышал. Я попросила начать заново, но Алина сняла пробный лиф и бросила его на стол. Сказала, что готова помогать, а терпеть мое плохое настроение нет. Я уставилась на нее. Она уже догадалась, в чем дело.

— Я тебя дважды позвала, — сказала подруга, убирая волосы под резинку. — Ты смотрела в телефон. Еще и накричала. Давай решим, мы работаем или ждем кого-то вместе?

Я извинилась. Без объяснений, потому что объяснение прозвучало бы жалко. Мужчина, которого толком не знаю, перестал отвечать, поэтому весь курс должен ходить на цыпочках. Алина вздохнула, протянула мне лиф обратно. Артем отошел за водой. Мы продолжили примерку, и я спрятала телефон подальше. Через десять минут рука сама потянулась проверить, все ли там спокойно. Я остановилась, с такой злостью уставилась на собственные пальцы, что Алина тихо спросила, давно ли это продолжается. Ответить «со вчерашнего вечера» было стыдно.

Надежда Павловна пришла перед обедом. Посмотрела работу, велела переделать рукав. Я уже открыла рот для спора, когда заметила, что она указывает именно туда, где я утром ошиблась. Замолчала. Преподавательница села, показала, как исправить без нового раскроя, и ушла к другим девчонкам. Я записала все, чтобы не забыть, и почувствовала себя настолько неблагодарной, что стало обидно до слез. Здесь со мной работали, объясняли, ждали. А я отдала весь день человеку, который даже не отвечал мне. Вернее, ожидала его звонка. Захотелось спрятать телефон подальше и больше о нем не вспоминать.

Так прошли еще два вечера. Я работала, отсылала Алине исправленные рисунки, отвечала маме и каждый раз оглядывалась на телефон. Рустам читал короткие сообщения и молчал. Я успела отложить разговор с заказчицей, потому что ждала его звонка, а следом пришлось самой извиняться и назначать новое время. На третий день перестала придумывать проблему. Человек, который читает переписку, способен написать, что жив. Раз читает и молчит, значит жив и здоров. И мне нечего о нем беспокоиться. Да и беспокойство ли это было? Скорее задетая гордость.

После занятий хотелось попросить Бали покатать меня по городу. Вдруг среди машин мелькнет знакомая. Я испугалась собственной мысли и велела ехать домой. Охранник посмотрел через зеркало, уточнил, болит ли голова. Ответила, что болит. Это уже было правдой. Дома выпила воды, задвинула шторы и легла, прижав телефон к животу. Когда проснулась, на экране было сообщение от Виталика. Завтра вылетает, просит встретить улыбкой, а не списком покупок. Я отправила смешную картинку. Рустаму писать запретила себе до вечера.

Запрета хватило на час. Написала ему «Вы живы?» Прочел. Ответил после долгой паузы. «Что за вопросы?» Я уставилась на экран. Можно ведь написать «жив, занят, позже». Он выбрал заставить меня объяснять. Я набрала длинное сообщение, стерла половину, оставила, что волновалась. Ответ пришел быстрее. «Я на работе. Хватит названивать». Я сегодня ему даже не звонила. Считала каждый вызов, каждый знак, каждую минуту своей навязчивости и знала точно, что не звонила. Пошел бы он… Лесом!

Я позвонила. Уже со злости. Когда ответил, заговорила так быстро, что сама себя перебивала. Напомнила про девять, про обещание, про одно сообщение, которое мог прислать. В трубке слышалась улица, затем что-то хлопнуло. Рустам попросил говорить тише. Я спросила, кто рядом слушает. Он ответил, что водитель, и потребовал оставить его людей в покое. Я стояла в спальне босиком, сжимая край шторы, и орала на мужчину. Взрослого, состоятельного мужика.

— Истерики оставь своим ровесникам, — бросил он. — Я несколько дней был занят. Ты уже все мозги мне вынесла.

Я замолчала. А вот «ровесники» ударили больнее всего. Вот значит, кем он меня считает? Девчонкой, которая навоображала себе лишнего и теперь достает его. Нет, не так. «Выносит мозги». Я посмотрела на стол с рисунками, которые он хвалил, и захотела смять их в комок и вышвырнуть в мусор. Столько разговаривал, сам интересовался, запоминал мелочи. А теперь велел идти к ровесникам. Я поджала губы, чувствуя, как горят щеки. Рустам на той стороне выдохнул, назвал мое имя уже спокойнее.

— Марьям… — он позвал уже тише. Я ждала, что Рустам объяснит свое молчание, но в трубке слышался только шум дороги.

— Тогда все, — перебила его я и удивилась собственному голосу. Он получился тихим, ровным и спокойным. — Я услышала. Звонить больше не буду.

Я услышала его «Марьям, подожди», но я закончила вызов. Села на пол там, где стояла. Слезы потекли без предупреждения, горячие, унизительные. Я закрыла лицо ладонями и слушала, как в коридоре мама что-то ищет в шкафу. Сейчас зайдет, увидит. Придется рассказывать. Я поднялась, заперлась в комнате и включила воду в ванной. Никогда еще так не боялась обычного материнского стука. Не наказания боялась. Того, что она обнимет и спросит, кто меня обидел, а я продолжу защищать человека, который только что вытер об меня свои ноги.

Когда постучала, я действительно плакала над раковиной. Крикнула, что моюсь. Она попросила выйти к ужину, я ответила через шум воды. Еще долго разглядывала себя в зеркале. Красный нос, мокрые ресницы, след от пальцев на щеке. Из-за чего? Из-за обещанного звонка? Или потому, что за несколько разговоров я уже успела к нему привязаться. Но я же не уличная собачка. Должна же иметь гордость в конце-то концов!

Я умыла лицо прохладной водой, вытерла полотенцем и подняла телефон. На экране было два пропущенных от Рустама. Я увидела их и… обрадовалась. Вот за эту радость хотелось ударить себя по рукам. Две красные строчки на экране смогли сделать меня счастливее, чем целый день работы и родной дом. Смотреть на эти строчки становилось все труднее. Я вытерла глаза, а ответить так и не решилась.

Отвечать в тот вечер я отказалась. Пришлось убрать телефон в ящик, потому что каждый раз, когда он загорался, я придумывала причину взять его. Вдруг извинится. Вдруг все было недоразумением. Вдруг я действительно вела себя слишком настойчиво. За ужином папа спросил про работу. Я рассказала, что ошиблась, услышала его спокойное «переделаешь» и расплакалась над тарелкой. Мама поднялась, отец отложил вилку. Пришлось объяснять усталостью. И они опять поверили, потому что я всегда ревела из-за испорченных вещей.

Позднее пришло голосовое сообщение. Я включила его уже в постели, прижав телефон к уху. За голосом Рустама слышался уличный шум.

— Погорячился я, Марьям. Надо было нормально поговорить, — произнес он хрипло, все еще сердито. — Завтра буду в городе, смогу заехать. — Я прослушала сообщение дважды. Про три дня молчания он не сказал. Почему прочитал мое «извини» и оставил без ответа, тоже. Отложила телефон, не записав ничего в ответ. Сил продолжать ссору не было.

* * *

Рустам стоял у окна, пока запись доставлялась. Сообщение было прослушано, но ответа не пришло. С раздражением положил телефон на подоконник, затем взял обратно. До этого Марьям звонила, значит, ждала. Успокоить ее можно было позднее, когда закончится встреча, когда подпишут документы, когда перестанет бесить Валид. Сейчас она молчала, и Рустам, закончив очередное дело, опять проверял телефон.

В девять пришла женщина, которую он знал несколько месяцев. Встречу сегодня сам подтвердил после ссоры, рассчитывая отвлечься. Она сняла куртку, посмотрела на букет и спросила, праздник ли. Рустам ответил грубо, однако извинился и велел заказать машину обратно. Женщина задержалась у выхода, поправила куртку и потребовала хотя бы в следующий раз предупреждать заранее. Была права. Он перечислил оговоренную сумму сам, хотя раньше этим занимался Рашид, и проводил ее. Ему не понравилось, что она трогала вазу с цветами для Марьям. Букет он поправил, едва проводив женщину.

Он поужинал стоя. Еда давно остыла, подогревать расхотелось. Позвонил помощнику по поводу новой встречи с Хаджиевыми, выслушал ответ. Рашид заодно спросил, продолжать ли собирать фотографии Марьям. Рустам подтвердил прежнее поручение. Отказываться от возможности надавить на Марата, пока тот держит землю, он не собирался. Закончил звонок и обнаружил, что всю беседу смотрел на ее имя в другой переписке.

Рустам открыл присланную Марьям фотографию. Она подписала ее коротко, обрадовавшись, что заявку приняли. На снимке торчал край рукава, она держала лист перед камерой, довольная собой. Он мог тогда поздравить ее нормально. Спросить, как прошла примерка. Рустам прочел свое «хватит названивать» и вспомнил два пропущенных. Два. Ночью. После того как он сам назначил разговор. Пришлось признать, что дело было в его злом удовольствии, а не в ее навязчивости.

Утром он заказал цветы и отменил заказ. Браслет пролистал в каталоге, закрыл. Все это не то. У него хватало денег купить Марьям столько приятного, что комната перестала бы вмещать подарки. Но она хотела разговора, а Рустам все еще выбирал вещь, которая избавит его от неприятных объяснений. Он набрал «Я был неправ». Посмотрел, дописал «Про ровесников тоже». Отправил, выругался беззвучно и отправился на встречу, где люди хотя бы приносили бумаги, на которых можно было показать пальцем, что именно его не устраивает. Он предпочел бы еще раз поругаться. Рустам мог приказать, заплатить, приехать, заставить ждать. А признавать в двух коротких фразах свою неправоту оказалось мерзко и жалко.

* * *

Виталий прилетел вечером. Я стояла в зоне ожидания рядом с папой и теребила ручку бумажного пакета с пирожками, которые мама заставила взять. Смешно было встречать взрослого мужчину с едой, он всего несколько часов летел. Но когда брат показался с чемоданом, я побежала так, что пакет едва не порвался. Он поймал меня, приподнял, засмеялся. Папа подошел, обнял его крепко, долго держал за плечи. Я увидела, как Виталий улыбнулся неловко, обнял отца в ответ.

В машине брат рассказывал про дорогу, отец спрашивал об учебе. Я сидела сзади, держала пакет и улыбалась там, где полагалось. Телефон завибрировал. Рустам. Я опустила экран прежде, чем папа посмотрел в зеркало. Виталий повернулся, хотел что-то спросить, и остановился на моем лице. Он заметил быстрее, чем я успела сделать вид, что рада звонку подруги. До дома доехали с шутками. А когда папа направился в дом, брат задержался со мной. По его взгляду я поняла, что теперь придется отвечать на вопросы.

— После ужина расскажешь, кто тебя так пугает, — тихо сказал Виталий, забирая у меня пакет. — Я видел, Марьям. И не спорь со мной. Ты точно что-то скрываешь. — Рентген, блин…

ГЛАВА 7

После ужина я первой поднялась наверх. Мама еще убирала посуду вместе с домработницей, папа расспрашивал Виталика про дорогу, а брат рассказывал что-то про соседа в самолете, который весь перелет пытался устроить локоть на подлокотнике Виталика. Я воспользовалась тем, что все заняты, тихо выскользнула из кухни и уже на лестнице услышала мамин голос.

— Марьям, ты куда? Я пирог разогрела, ты даже не попробовала, — крикнула она из кухни, звякнув тарелкой о стол, Мама осталась на кухне, догонять меня не стала.

— Мам, я больше не могу есть, честное слово, — отозвалась я, остановившись на ступеньке и обернувшись через плечо. — Голова гудит. Полежу немного и вернусь.

— У нее после аэропорта голова гудит, — хмыкнул Виталик, высунувшись из кухни с куском пирога в руке. Он успел переодеться, но футболка все равно была мятая после чемодана, а волосы торчали на затылке. — Это я, видимо, дома сидел, пока она летела.

Я показала ему язык и поднялась дальше под папин смех. Получилось естественно, почти весело. Только у себя в комнате моя улыбка исчезла. Я закрылась, прислонилась спиной к стене и первым делом достала телефон, хотя прекрасно знала, что там увижу. «Я был неправ. Про ровесников тоже».

Шесть слов. Я перечитала их раз десять. Злилась, что шесть коротких слов вообще на меня как-то влияют. После трех дней молчания, моего унизительного «извини», слез в ванной и вчерашнего ужина, за которым родители пытались понять, что я от них скрываю. А меня снова тянуло ответить...

Палец завис над именем Рустама. Стоило нажать, и я услышу его голос, узнаю, сердится ли еще, скажет ли что-нибудь человеческое. От этой мысли стало противно. Он мог три дня делать вид, что меня нет, а я после двух фраз уже готова проверить, не соскучился ли. Как надоедливая собачонка. Ко мне постучались. Я вздрогнула, погасила экран и прижала телефон к груди, хотя брат еще даже не вошел.

— Если ты легла спать, то лучше просыпайся, — донесся голос Виталика, и ручка тихо щелкнула под его ладонью. — Пустишь или мне здесь состариться?

— Заходи, — бросила я, усаживаясь на край кровати и стараясь принять нормальный вид. Телефон так и остался в руке. Прятать его под подушку было бы еще подозрительнее.

Брат вошел, прикрыл за собой и задержался на пороге, рассматривая меня. В коридоре остался его неразобранный чемодан. Из приоткрытого кармана торчал пакет с подарком, который я ждала несколько месяцев. Виталик провел ладонью по затылку, подошел к креслу и сел, вытянув ноги. По нему было видно, что дорога вымотала, однако идти спать он не торопился.

— Ну? — спросил он, опираясь локтями на подлокотники и переводя взгляд с моего лица на телефон. — В машине ты от одного звонка покраснела так, что я подумал, сейчас сознание потеряешь. Теперь в комнате сидишь, словно что-то натворила. Ты в детстве так делала, когда проказничала. Рассказывай.

— Нечего рассказывать, — буркнула я, опустив телефон на покрывало и начав поправлять край ткани, который и без меня лежал ровно.

Виталик тихо усмехнулся. Он смотрел на меня тем самым взглядом, который я ненавидела с детства. Под таким взглядом бесполезно было объяснять, что вазу разбил ветер, шоколад исчез сам, а двойку поставили из принципа. Прошли годы, он уехал учиться, вернулся совсем взрослым мужчиной, а способность видеть мою ложь никуда не делась.

— Марьям, — протянул брат, потирая большим пальцем переносицу. — Я только сегодня домой приехал. Дай мне хотя бы сутки без твоих сказок. Завтра можешь начинать.

— Какие еще сказки? — огрызнулась я, скрестив руки на груди и тут же поняв, что выгляжу именно как человек, которому есть что скрывать.

— Те, которые ты сейчас сочиняешь, — спокойно ответил Виталик, кивнув на телефон. — Я тебя знаю.

Вот же настырный. Всегда таким был. Я отвернулась к столу. Там лежали карандаши, выкройки, альбом, несколько обрезков ткани. Все знакомое, мое, нормальное. По коридору со смехом прошли мама и папа. Дом жил своим обычным вечером, а я пряталась в комнате и боялась, что они заглянут. Брат не поверит ни в заказчика, ни в случайный звонок. Придется рассказать ему, с кем я разговаривала все эти дни. Виталик наклонился вперед. Насмешка в глазах испарилась.

— Ладно, не хочешь рассказывать все, пока не рассказывай, — произнес он, сцепив пальцы в замок. — Ответь хотя бы… Тот, кто звонил тебе в машине, тебя обидел чем-то?

— Нет, — вылетело у меня слишком быстро, и я поджала губы, пожалев, что поторопилась с ответом. Брат приподнял бровь. Ничего не сказал, только продолжил смотреть. От его молчания стало неуютно.

— Я сказала нет, — повторила я, уже тише, и потянулась к телефону, будто он мог помочь.

— А лицо у тебя другое говорит, — заметил Виталик, откинувшись в кресле. — Ты от одного его звонка сжалась вся. Я еще подумал, что случилось что-то серьезное.

— Ничего серьезного не случилось, — выдохнула я, сердито убирая волосы за ухо. — Мы поссорились. Все.

— Мы — это кто? — Я замолчала.

— Вот теперь рассказывай, — предложил брат, и в голосе не было ни издевки, ни давления. Именно это и сломало сопротивление сильнее всего.

Я начала с ресторана. Рассказала про потерянный столик, про свой скандал, про мужчину у барной стойки, который влез с замечанием. Про шрам. Про то, как он поймал меня за запястье, спросил имя, а я вырвала руку и ушла. Виталик слушал молча, только иногда морщился. Когда дошла до университета, он выпрямил спину.

— Подожди, — перебил, потирая ладонью колено. — Ты имени ему не сказала, а на следующий день он уже знал, где ты учишься?

— Да, — призналась я, взяв подушку и положив себе на колени. — Приехал к корпусу.

— И ты осталась с ним разговаривать? — Я вспыхнула.

— Я сначала разозлилась! Бали был рядом. Рустам знал папу, сказал спросить про шрам… В общем, все было не так, как звучит сейчас, — я сбилась, пытаясь пересказать разговор у университета. Брат слушал все настороженнее.

— Я пока вообще ничего не понял. Рассказывай дальше. — Пришлось рассказать про папин поступок, про старую вражду и про то, как после этого я сама нашла номер приемной. На этом месте Виталик закрыл глаза и медленно выдохнул, но перебивать не стал. Я дошла до разговоров, до цветов, до того, как начала ждать Рустамовых звонков. Напоследок прочитала вслух сегодняшнее сообщение с извинением. Фамилию до сих пор не произносила. Брат первым заметил.

— Как его зовут? — спросил он, потянувшись к бутылке с водой на моем столе. Я сглотнула.

— Рустам Эльдаров. — Виталик налил мне воду и поставил стакан рядом.

— Не знаю такого, — Виталик подвинул стакан ко мне. Я взяла его, хотя пить не хотелось. Фамилия Рустама ему ничего не сказала.

— Потому что тебя здесь не было, — пояснила я, обхватив стакан обеими руками. — Они с папой опять что-то делят. Бизнес типа. Я сама половины не понимаю. Папа ничего толком не объясняет.

— Так значит, папа его порезал? На бизнес как-то мало похоже, — Виталик перестал следить за стаканом в моих руках. Теперь он смотрел мне в лицо, ожидая, что я объясню.

— Да. Но это было давно, — я обхватила стакан крепче. Хотелось рассказать больше, а я сама знала только то, что папа и Рустам согласились мне открыть.

— С самим Эльдаровым я не знаком, — проговорил брат, упираясь локтями в колени. — И их мужские разборки мне пока неинтересны. Я про тебя хочу понять. За что он извиняется? — Я посмотрела на телефон.