Хаджиевы: Марьям. Дочь Варвара

— Настолько боишься отца, что без разрешения поесть не можешь? — Рустам засмеялся, а я поднялась, едва не уронив телефон в ванну.

— Могу! И поехать могу с кем хочу! — выпалила я. — Только врать папе ради вас больше не хочу. Мы с вами один раз поговорили! — Я замолчала, услышав собственное «больше». Не собиралась признаваться, что уже обманывала. Тем более ему.

— Тогда поужинай с отцом, — отрезал Рустам. — Когда сама поймешь, чего хочешь, позвонишь. Я перед Варваром с твоими рисунками сидеть не собираюсь. Мы не очень сильно дружим. Боюсь, ты увидишь нас в неприглядном свете.

Он отключился первым. Я еще подержала телефон у уха, затем опустила. Пахло шампунем, на раковине лежал мой забытый браслет. Самый обычный вечер, а у меня дрожали пальцы. Он имел право рассердиться на отмененную встречу. Это я понимала. Только зачем было говорить про отца так, будто я маленькая и меня надо стыдить? Я вытерла лицо мокрыми руками, посмотрела в зеркало и решила, что завтра сдам заявку, заберу рубашку у машинки и проживу день без этого человека. Папе сказала, что заказчик перенес встречу. Он поднял глаза от телефона, спросил, почему.

— Дела, — пожала плечами.

Отец посмотрел внимательно, но расспрашивать перестал. Предложил все равно поужинать вдвоем. Мама собиралась на примерку к своей давней знакомой, вечером нас дома никто не ждал. Отказаться означало бы просидеть в комнате, ожидая звонка, которого мне никто не обещал. Я согласилась. Но вспомнила, что сама назвала ресторан, и попросила выбрать другой. Папа пожал плечами, сказал, что еда там нормальная, а я хочу бесконечно спорить даже из-за ужина.

На следующий день я пересдавала экзамен. У аудитории у меня из папки высыпались листы. Алина помогла собрать, заодно прочла надпись на полях. «Кто вам вообще разрешил?» Я писала ее вчера вместо названия детали. Подруга посмотрела с интересом. Пришлось вырвать лист и спрятать в папку. Когда вошла, преподаватель спросил про работу, я ответила, повторила объяснение уже увереннее. Через двадцать минут вышла с зачетом и впервые за несколько дней захотела порадоваться тому, что сделала сама. Позвонила маме. Следом папе и Виталику. Рустаму писать было нечего, и от этой мысли радость слегка испортилась.

В мастерской пришлось догонять то, что запустила за два вечера. Надежда Павловна велела разложить эскизы, молча ткнула карандашом в неверную линию. Я переделала. Алина принесла чай, посадила рядом Артема, который обещал помочь со снимками для отбора. Мы обсудили цену, записали, в какие дни он сможет приезжать. Он подрабатывал фотографом и таскал камеру бережнее, чем некоторые носят детей. Я даже предложила отдельную полку, чтобы никто случайно не смахнул ее со стола. Артем посмеялся и взял с меня обещание перестать размахивать ножницами над его камерой.

— До конца июня успеем, — сказала Алина, разворачивая к свету мой рисунок платья. — Только я в этом стоять смогу? Или падаю красиво и лежу?

Я показала, где будет разрез для шага, и мы рассмеялись. Смех помог больше кофе. Работа наконец пошла. Подкладка легла, карман перестал выворачиваться, заявку отправили до закрытия приема. Али терпеливо ждал в коридоре. Я сама вышла к нему, показала подтверждение и впервые за неделю поговорила без претензии к его существованию. Он поздравил, забрал чехол. В машине я открыла телефон лишь после того, как пристегнулась. Эльдаров молчал, как и обещал.

К ужину я надела темное платье. Сняла. Вдруг все-таки явится в ресторан, подумает, что нарядилась ради него. В конце концов рассердилась на эту дурацкую логику и надела обратно. Папа ждал внизу, в рубашке с укороченными рукавами. Я проверила манжеты, поправила одну, получила поцелуй в лоб и похвалу. Отец гордился так откровенно, что стало больно за вчерашнюю ложь. Он весь день собирался поддержать дочь, а я мерила наряд и гадала, понравлюсь ли его врагу.

В ресторане нас встретил тот же администратор. Узнал меня и помрачнел, но папа успел представиться прежде, чем парень придумал, куда спрятаться. Я остановилась у стойки и извинилась за первый вечер. Сказала, что тогда сорвалась зря. Администратор выпрямился, заулыбался, проводил нас к столику. Папа слушал молча. Когда сели, спросил, что натворила. Пришлось рассказать про стол, голос и барную стойку. Про Эльдарова он уже знал от меня. Новостью было только мое поведение.

— Значит, сначала накричала на человека, который тебе еду предлагал, — заметил отец, раскрывая меню. — И объявила, что у тебя плохой день. Узнаю дочь.

Я ткнула его ногой под столом. Папа усмехнулся, поймал мой взгляд и вдруг стал серьезным.

— Правильно сделала, что извинилась. Парень ведь тебе ничего дурного не сделал, — сказал папа, и я перестала улыбаться. Он расспрашивал про экзамен, про конкурс, про деньги за эскизы. Я оживилась. Показала фотографии, объяснила, почему хороший материал приходится искать. Он предлагал оплатить все, я спорила, что часть уже заработала. Отец выслушал, заказал десерт и объявил, что хотя бы за ужин заплатит без обсуждения. Мне было с ним хорошо. Если бы еще не тянулась каждые пять минут проверить телефон!

Рустам позвонил папе, когда принесли горячее. Я увидела фамилию на экране, потому что телефон лежал между нашими тарелками. Отец хотел сбросить, но ответил. Имя произнес коротко, с отвращением. Я перестала резать мясо. С того конца доносился знакомый голос, слов за шумом зала разобрать не могла. Папа объяснил, что занят. Рустам продолжал говорить. Отец попросил меня поесть, поднялся и отошел к выходу на террасу.

Я сидела над тарелкой, чувствовала, как холодеют пальцы. Эльдаров знал, с кем я ужинаю. Сам велел идти с отцом. И выбрал это время для звонка! Хотел испортить нам вечер или напомнить, что может добраться до меня через любой телефон? Я достала свой, открыла переписку и набрала вопрос. Стерла. Он этого и добивался бы, если делал намеренно. Спрятала телефон, взяла вилку и обнаружила, что прожевать кусок стало невозможно.

Отец вернулся раздраженный. Сел, сдвинул тарелку, позвал официанта поменять остывшее. Я ждала, пока заговорит сам, но он спросил про платье для Алины. Пришлось ответить. Но все же поинтересовалась, чего хотел Эльдаров. Папа внимательно выслушал меня, слегка удивленно. Рассказал лишь, что тот торопит решение по какой-то земле, которую ему никто передавать не собирается. Папа говорил спокойно, но к еде больше не притронулся. Я поняла, что и дома он от этого разговора не отвлечется.

— Он ко мне еще подъедет? — спросила я, разглядывая край тарелки. — Из-за твоего отказа?

Папа взял мою руку. Я сжала его ладонь, все еще думая о Рустаме, и опустила глаза. Мне захотелось рассказать все. Он бы рассердился, конечно. Запретил бы. Но сейчас помог бы перестать ждать. Я смотрела на его руку и молчала. Завтра удалю номер. Тогда и рассказывать будет незачем. Я повторила это про себя и отодвинула телефон подальше.

— Подъедет — скажешь Бали. И мне, — ответил отец. — Ты к земле отношения не имеешь. Никаких разговоров вместо меня вести не должна. Запомни это, дочь.

Я кивнула. Десерт мы все-таки съели, хотя папа больше почти не улыбался. На обратном пути он показал, где раньше был магазин, в котором покупал Виталику игрушки. Рассказал смешную историю, как брат требовал один и тот же набор деталей, потому что дома терял колеса. Я слушала, смеялась, а сама вспоминала, что первый платный рисунок тоже ушел на подарок Виталику. У меня была семья, жизнь, планы. С чего я вообще позволила незнакомому мужчине портить вечер одним звонком? От этих воспоминаний стало еще стыднее перед папой. В моей жизни уже было много своего, настоящего, честного. А за ужином я вместо разговора с папой все думала о мужике со шрамом.

Домой приехали рано. Мама уже вернулась, сняла серьги и сидела на кухне с чаем. Папа поцеловал ее в висок. Я оставила им десерт, поднялась к себе и наконец написала Рустаму. «Вы специально позвонили во время нашего ужина?» Ответа ждала стоя, в платье, даже туфли снять забыла. Телефон ожил через несколько минут. Он спрашивал, разрешается ли ему теперь обсуждать дела с моим отцом по расписанию, утвержденному дочерью. Я разозлилась, позвонила сама.

— Вы знали, что мы вместе! — выпалила я, поднимаясь по лестнице. — И у папы после разговора все настроение испортилось. Вам приятно?

— Перестань кричать, — потребовал Рустам. Я остановилась у своей комнаты, чтобы мама не услышала разговор.

— А вы отвечайте! Не могли позже позвонить? — Я вошла в спальню, закрылась и прислонилась к косяку. У нас с папой был хороший вечер. Хоть один мог бы обойтись без этого человека.

— Мог, — ответил Рустам после короткой паузы. — Мне до завтрашней встречи нужен был ответ. Выбрал время, когда он точно возьмет трубку. Ваш ужин мне свои дела откладывать не повод. — Я замолчала. Он даже не собирался оправдываться.

— Я вчера предложил встретиться, — сказал он, неожиданно переходя на более тихий голос. — Ты все отменила. Я услышал. С отцом твоим у меня другой разговор. Давай отделять одно от другого.

— Как же чудесно получилось, — проворчала я, чувствуя себя дурочкой.

Эльдаров помолчал, затем спросил, сдала ли я экзамен. Я растерялась. Вчера рассказывала между жалобами про рукав, он запомнил. Ответила, что сдала. Он поздравил, спросил, что подарить. Я отказалась от подарка и тут же пожалела, что вообще отвечаю. Пять минут назад кипела от злости, теперь стояла, упершись лбом в шкаф, и слушала его похвалу.

Мы говорили недолго. Я настояла, чтобы при следующем появлении у университета он оставил папины дела дома. Рустам спросил, приглашение ли это. Я крикнула, что ничего подобного, услышала смех и закончила звонок сама. На лице опять появилась улыбка. Я увидела ее в зеркале и села на кровать, разозлившись окончательно. Разве так бывает? Человек только что признал, что нарочно испортил отцу вечер, а мне уже приятно, что он помнит мой экзамен. Такие качели пугали сильнее его злости. Я еще не успевала обидеться до конца, а он уже бросал одну теплую фразу, и я цеплялась за нее, как за оправдание для себя самой.

* * *

Рустам положил телефон на стол, за которым еще утром рассчитывал новые условия. Звонок Хаджиеву действительно мог подождать. Эльдаров знал, где Марат, знал, что рядом дочь, и выбрал время с удовольствием. Марьям после ужина набрала сама. Раздраженная, горячая, отстаивающая папу так, что хотелось слушать еще. Он расстегнул рубашку у горла. Удовольствие было паршивым. Если бы она знала, чего он добивается от ее отца, смеяться бы перестала. Рустаму было любопытно, как она отреагирует, когда правда откроется.

Рашид приехал с бумагами, увидел телефон и промолчал. Доложил по участкам. Марат уступать отказался, Валид готов обсуждать только вывоз оборудования Рустама. В свое время они вложились в часть работ, теперь Эльдаров требовал гораздо больше возмещения. Хотел въезд, прилегающую землю и возможность решать, кто останется в складском дворе. Рашид положил расчет на стол. Рустам ткнул пальцем в нужный участок и велел оставить требования прежними. Попросил узнать, во сколько завтра заканчиваются занятия у Марьям.

— За корпусом ждать? — уточнил помощник, доставая телефон. Рустам поднял на него глаза, и тот поспешил объяснить. — Там места для машины больше.

Эльдаров велел занимать обычную парковку. Никаких поездок за девушкой внутрь корпуса, никаких попыток разговаривать вместо него. Рашид записал распоряжение и ушел. На столе остались план земли и рисунок жакета в открытой переписке. Рустам увеличил фотографию. Марьям прислала ее, ничего от него не требуя. Даже денег на ткань просить отказалась. Придется искать другой способ сделать так, чтобы она ждала его сама. Он набрал цветочный магазин и впервые за долгое время выбирал букет.

ГЛАВА 5

Цветы были видны с верхней ступеньки. Большой светлый букет, машина, которую я уже научилась узнавать, и Рустам, стоявший у машины. Я остановилась так резко, что Алина влетела мне в спину. Выругалась, выглянула из-за плеча и замолчала. Внизу Али убрал телефон. Посмотрел на меня, на Эльдарова и двинулся ему навстречу. Вот теперь захотелось исчезнуть вместе с лестницей и всей нашей проклятой охраной. Полуниверситета выходило с занятий, а он выбрал именно это место.

Я спустилась раньше, чем мужчины успели заговорить. Рустам увидел меня и протянул цветы с таким видом, будто приехал за женой после работы. На нем была светлая рубашка, на руке часы, от которых солнечный зайчик попал мне в глаза и заставил поморщиться.

Букет пах свежей водой и чем-то сладким. Я невольно улыбнулась. А ведь минуту назад боялась его появления. Вот в чем ужас. Я сколько угодно могу рассказывать, что он наглый, что ведет себя отвратительно. Но первую улыбку все равно сдержать не смогла. Бали уже смотрел на нас. Студенты на лестнице оглядывались, а я все не могла отвести глаза от букета.

— С экзаменом, — сказал он, держа букет между нами. — Только кислую физиономию убери. Я эти цветы выбирал, между прочим.

Бали остановился сбоку. Я видела его рукав, чувствовала, как он смотрит на меня, и улыбка исчезла. Рустам заметил, усмехнулся уже иначе. Наклонился, протягивая цветы, но я так и не протянула ему руки. По ступеням спускались девчонки с нашего курса. Одна оглянулась, другая взяла подругу под локоть. Завтра об этом узнают все, кому сегодня не хватило обзора. Папа узнает через минуту. Рустаму же нравилось стоять у машины и ждать, когда я наконец возьму подарок.

— Вы меня опять подставляете, — сказала я тихо. — Уезжайте. Пожалуйста. Я… Я сама скажу спасибо.

Последние слова вырвались зря. Бали повернул голову. Я поспешно добавила, что хватит приезжать без предупреждения. Рустам держал букет, и чем дольше я медлила, тем жестче становилось его лицо. Перед людьми отказывать такому человеку было страшно. Я видела это по тому, как водитель у соседней машины перестал курить и стал смотреть на нас. Хотелось взять цветы хотя бы ради того, чтобы закончить неприятную сцену. Но пришлось бы нести их домой и объяснять отцу, что слушаю предупреждения выборочно.

— Марьям Маратовна, машина подана, — произнес Бали. Он говорил со мной, однако смотрел на Рустама. — Дома ждут.

Эльдаров повернулся к нему. Поднял бровь, будто только увидел человека, которого сюда вообще не звали. Я поспешно отошла к своей машине, заставляя Бали двигаться следом. На втором шаге стало так жалко оставленный букет, что захотелось вернуться. Позавчера сидела у себя в ванной, пряталась с телефоном, сегодня отказалась от цветов. Что за знакомство такое, если от каждого хорошего жеста мне хочется плакать? Рустам окликнул по имени. Я обернулась раньше, чем успела себе запретить. Радость тут же превращалась в вину.

— В следующий раз сама скажешь, где встретимся, — бросил он. — А пока езжай. Больше приглашать не буду.

Он положил букет на заднее сиденье. Сел за руль и уехал прежде, чем Бали успел обойти машину. Я смотрела через стекло, как исчезает его машина, и кусала щеку изнутри, чтобы скрыть обиду. Он рассердился. На меня, хотя сам все устроил. Охранник сел впереди, взял телефон. Я сама попросила позвонить отцу и рассказать. Бали встретился со мной взглядом в зеркале, кивнул. Обманывать его относительно увиденного я не собиралась. Но про вчерашний экзамен и вечерний разговор он пока мог только гадать.

Дома папа ждал в кухне. Мама стояла у панели и чистила яблоко. Отец спросил про цветы. Я ответила, что отказалась. Он уточнил, откуда Эльдаров узнал об экзамене. Вот этого вопроса я боялась всю дорогу. Сказала, что проговорилась в ресторане при первом знакомстве, когда жаловалась на испорченный день, упомянула учебу. Это было правдой наполовину, а на вторую половину… Неважно, в общем.

Он смотрел долго. Я ждала, что папа потребует телефон. Я говорила почти спокойно, а отец продолжал молчать. Он мне не верил. Я уже жалела, что не призналась в звонке, пока он сам не начал расспрашивать.

— Ты с ним разговаривала еще? — спросил он. — Кроме тех двух встреч, про которые сама рассказала?

Я услышала стук ножа о доску. Он стукнул один раз и замер. Значит, мама тоже ждала ответа. Сказать «да» можно было сейчас, одним словом. Послушать лекцию, отдать телефон. Я открыла рот и ответила, что встреч больше не было. Отец нахмурился. Пришлось добавить, что между нами с Эльдаровым нет никакого общения. И это была правда. Почти. Телефонные разговоры остались между двумя моими утверждениями, и оттого было особенно гадко. Но папа выдохнул.

Он поцеловал меня в лоб, велел поесть и ушел к Бали. Мама положила нож, вытерла ладони, посмотрела на мое лицо. Я устала держать его спокойным и отвернулась к шкафу. Взяла чашку, достала чай, поставила обратно. Мама сказала, что отец сейчас очень боится, и я сердито попросила перестать говорить об этом. Она замолчала. Моя светлая, до сих пор наивная мамочка. Я села за стол, съела несколько ложек супа и старалась не смотреть на маму. Букет уехал с Рустамом, а я все равно оправдываюсь, словно совершила что-то плохое.

Наверху я позвонила ему. Ответил после долгих гудков, на заднем плане слышалась музыка. Я услышала и приготовилась снова обнаружить женский голос. Но рядом говорил мужчина. Рустам же велел ему выйти. Я молчала, потому что приготовленная благодарность после домашнего допроса стала звучать до смешного глупо. Он позвал по имени, спросил, добралась ли я. От обычного вопроса захотелось расплакаться. Он мог хотя бы посердиться! Я бы тоже накричала, бросила трубку. А от его заботы только сильнее защипало в носу.

— Спасибо за цветы, — сказала я. — Я не могла их взять. Бали все видел, папа обо всем спросил. Вы это прекрасно понимали. — Он ответил, что цветы выбрасывать пока не собирается. Стоят у него в кабинете, всем мешают. Я представила букет на столе между его бумагами и невольно улыбнулась. Рустам услышал перемену голоса.

— Тебя нетрудно рассмешить, да? Тогда оставайся такой всегда, — в его голосе еще слышался смех. Я перестала улыбаться. Он словно забыл, почему я отказалась от букета.

— Не подлизывайтесь ко мне. Я и так отцу вру из-за вас. — Я отошла вглубь комнаты, чтобы мама не услышала. После ее взгляда на кухне мне хотелось запереться и больше ни с кем не разговаривать.

— Иногда маленькие девочки становятся большими, и их родителям приходится непросто. Такое случается, не парься по этому поводу. — Мы разговаривали, пока я переодевалась. Я включила громкую связь, оставила телефон на столе и вытащила домашние брюки, запуталась ногой в штанине и услышала, как он требует объяснить грохот. Пришлось признаться. Он засмеялся, назвал меня бедой и неожиданно предложил помочь подготовить рассказ о работе. Он выслушает то, что я собираюсь говорить о своих вещах на отборе. Мне стало стыдно за вчерашние предположения о его равнодушии. Достала альбом, села на ковер и начала рассказывать. В середине объяснения он остановил. Потребовал сказать человеческими словами, для кого шью платье и зачем столько складок. Я рассердилась, затем поняла, что сама пересказываю фразы из методички. Попробовала иначе. Рассказала про Алину, про ее привычку сидеть на подоконнике, про юбки, в которых даже на лестницу трудно подняться. Рустам слушал, задавал резкие вопросы, иногда перебивал. Я записала две удачные фразы и вычеркнула полстраницы. Перечитала вслух. Вот теперь я могла произнести это вслух и не поморщиться!

— Вот так и говори, — сказал он. — Ты же умеешь. Зачем из себя учебник изображать? И тон измени, а то читаешь, как будто штраф мне выписываешь.

Я рассмеялась, прижала альбом к груди. Он еще ничего для меня толком не сделал. Всего лишь выслушал и обругал несколько строчек. А мне уже хотелось положить голову ему на плечо, дослушать этот низкий голос, придумать причину разговаривать подольше. Я вспомнила его руку с букетом. Как солнце отражалось в часах. Знакомы четвертый день, а я уже высматриваю его номер на телефоне. И никак не могу взять себя в руки.

Вечером мы созвонились снова. Я отправила ему подтверждение, что заявку приняли, и он перезвонил. Виталик прислал смешной мем и фотографию чемодана, мама позвала на чай, папа вышел из кабинета. Я отвечала каждому, соблюдая видимость обычного вечера. Закрылась у себя и слушала Рустама до темноты. Он рассказал, как в юности пытался работать на стройке и сбежал после недели, потому что терпеть приказы прораба было труднее, чем таскать мешки. Я спросила, теперь команды любят все его сотрудники? Он усмехнулся, сообщил, что за такое терпение хорошо платит. Про женщин я спросила сама. Долго ходила вокруг вопроса, пока не решилась.

— А кто была та девушка, что ожидала оплаты за вечер? — Тут я прикусила язык. Во-первых, я не имею права о таком спрашивать. Во-вторых… Может, я неверно поняла, за что он ей платит? Хотя какой секретарь спрашивает при начальнике про оплату вечера? Рустам перестал смеяться. Я посмотрела на свои носки, на испачканный карандашом палец и приготовилась услышать замечание о возрасте. Но он ответил коротко.

— Знакомая. Встречались по договоренности. Я отменил вечер, женщина уже приехала, пришлось оплатить время. — Я поняла больше, чем хотелось. Даже стыдно стало. Как маленькая, честное слово.

— И вы считаете это нормальным? — спросила я, чувствуя, как уже горят щеки и уши. — Договориться о встрече, а после заплатить и… — я не договорила.

— Мы оба знали условия, Марьям. Никого не принуждал. Все по договоренности. — Это прозвучало настолько буднично, что я взяла со стола чашку только ради возможности занять руки. Рустам спросил, не хочу ли я теперь закончить разговор. Хотела? Следовало захотеть. Но я вспомнила, как он слушал мой рассказ про платье, и осталась на линии. Сказала лишь, что меня среди таких договоренностей быть не должно. Он ответил, что это уже понял, когда я отказалась от цветов. У нас дома о близости говорили редко и не обсуждали знакомых. Мама однажды объяснила главное так, что я запомнила, что поступать придется самой и жить со своим решением тоже. Я собиралась дождаться мужа. Для меня это было связано с доверием, с тем, что утром человек останется рядом, будет знать моих родителей, держать слово. Даже представляла такое будущее без особенного страха. Теперь разговаривала с мужчиной, которому утром привычнее было рассчитываться с девушками за определенные услуги. Стало страшно от одной мысли, что даже теперь я не хочу класть трубку.

— Марьям, ты там уже приговор мне вынесла? — спросил Рустам. — Озвучь. Я послушаю.

Я сказала, что думаю. Он предложил думать после сна, потому что я зеваю третий раз. Он засмеялся, велел ложиться, напомнил про утреннюю консультацию, о которой говорила десять минут назад. Я попрощалась и легла в темноте, прислушиваясь к дому. Внизу скрипнул шкаф, папа что-то говорил маме в коридоре. Они были рядом, оба. У меня же в телефоне оставался голос человека, который мог исчезнуть, как только ему надоест. Сна долго не было. Я переворачивалась с боку на бок, вспоминала его голос и злилась на женщину, с которой он собирался провести этот вечер. Даже имени ее не знала, а ревновала так, что подушку хотелось швырнуть в стену.

* * *

Утром Рустам застал Рашида за перестановкой букета. Вода чуть пролилась на край подставки, помощник вытирал стол с таким видом, что хозяин задержался на пороге. Цветы мешали папкам, загораживали экран, а выбросить их никто не решался. Эльдаров велел поставить у окна. Сам подошел, развернул букет так, чтобы помятые лепестки оказались сзади. Рашид деликатно отвернулся. Рустам увидел это, рассердился и отправил его за машиной.

На видеовстрече с Валидом разговор начался со старых договоренностей и закончился отказом. Земля оставалась за Хаджиевыми. Возместить часть вложений в погрузочное оборудование готовы, отдать въезд нет. Рустам перебрал все доводы, затем сказал, что деньги вернут позже, когда поймут цену нынешнего упрямства. Валид усмехнулся и напомнил, что старший брат когда-то уже объяснял Эльдарову разницу между желанием и правом распоряжаться. Рустам оборвал разговор, едва сдерживая злость. В машине открыл переписку с Марьям и увидел присланную фотографию принятой заявки.

Хотелось поздравить ее, позвать куда-нибудь поесть, спросить, когда освободится. Вместо этого он швырнул телефон на сидение и приказал ехать в офис. Валид еще смеет учить его торговаться, Марат удерживает землю, а его дочь веселится и даже не подозревает, что творится между мужчинами. Марьям во встрече не участвовала, но срывать злость он собирался на ней. Понимал, что это гадко, и все равно отложил ответ. Пусть тоже подождет.

К вечеру Марьям прислала короткий вопрос о том, получится ли поговорить в девять, как обещал утром. Он прочел. Рашид принес расчеты, Рустам подписал две страницы, посмотрел на часы. До девяти оставалось пять минут. Он мог набрать сейчас, услышать ее голос и прекратить злиться хотя бы на время. Однако перед глазами все еще стояла усмешка Валида. Эльдаров перевернул телефон. В девять он зазвонил на столе, а Рустам смотрел на ее имя и не отвечал. Она-то чем виновата в отказе Валида? Утром радовалась заявке, теперь ждала обещанного звонка. Он дождался, пока экран погаснет, и отодвинул телефон.