Как вернуть жену за 100 дней

Глава 5. Женя

Я бы не справилась тогда, если бы не бабушка. Старенькая, но безумно упертая волевая, любимая бабулечка приехала за мной, когда я билась в истерике в этом городе, в котором прожила все студенческие годы, таком враждебном теперь.

— Перемелется, мука будет, — гладила меня по волосам она.

— Бабуль, я тут не останусь, — шептала я.

За каждым углом мне мерещились Сашка или свекровь. На дежурства и на лекции не ходила уже больше недели. Кровотечение после принятых и выблеванных таблеток было, но незначительное, и я не понимала, произошел аборт или нет. Идти и просто сдать анализ на хгч я боялась. Они повели меня — за одну руку Светка, за другую бабушка. Сдала анализ и несколько часов просто пялилась в стену, немея от ужаса. А потом телефон пиликнул, пришло сообщение на почту.

— Посмотрите, я боюсь, — трусливо попросила я.

Бабушка долго щурилась, надев толстенные очки, а я все тряслась, тряслась изнутри…

— Ни хрена не видно, — буркнула бабушка. — Развели технологий, то ли дело в мое время…Светлана, хорош намываться, иди почитай уже!

Цифры анализа внушали почтение. Хгч уверенно рос. Я осталась беременной и взяв уже телефон в руки и вглядевшись в колонки цифр я разрыдалась от облегчения. Да, мой брак накрылся медным тазом. Но жизнь — она не окончена. И та маленькая жизнь внутри меня тоже на месте. Я справлюсь.

— До греха довели ребенка, ироды, — ворчала бабка. — Не надо нам таких родственников. Манатки уже собранные, давай поехали, дома рожать будем.

Знаете, какой квест перевестись на втором курсе ординатуры? Я теперь знаю. Если бы не связи бабушки, она со многими именитыми профессорами училась в медицинском, мы бы не вывезли. Она звонила, писала, ездила, уговаривала, ругалась, но перевела меня. В моем родном городе медицинский был не такой большой и крутой, как мой прежний вуз, но он надежно спрятал меня за своими толстыми столетними стенами.

Я вернулась в родной город. Училась. Первые недели остервенело, без остановки бегала сдавать хгч, чтобы убедиться, что он растёт. Потом на узи. Спустила на это дело остаток накоплений, не в силах успокоиться. Но живот рос. Малышка толкалась. Бабушка умилялась, даже мать подобрела, Владик, тогда ещё тощий первокурсник и тот растрогался ожидая племянницу. И она родилась, в самом конце мая, вполне в срок, крепенькая, розовенькая, восхитительная.

— Немного мне не нравится ее правая ножка, — порадовала меня педиатр во время месячного осмотра. — Видите, немного визуально короче? Я вас отправлю на обследование.

Катюшка росла в меру вредным, не в меру обворожительным ребенком. Рано загулила, стала переворачиваться, поползла, затем пошла. Но к году разницу в длине ножек замечала даже я, а я не хирург ортопед, я гинеколог в декрете. К двум годам Катюшке стало неудобно ходить, мы стали пользоваться дорогой ортопедической обувью, правый ботиночек с более толстой подошвой. К пяти годам стало понятно — без операции на обойтись, разница в длине ног, несмотря на обувь вызывала изменения в организме, грозила искривлением спины.

К тому времени бабушки не стало, мама выскочила замуж, провалилась в любовь, а Владик, мой возмужавший младший брат увез меня в чужой город.

Зарабатывала я неплохо, немного помогали брат и мама, аренда здесь копеечная, но все деньги я откладывала на лечение. Операцию мы сделали у лучшего хирурга, ездили в большой город. Туда же раз в месяц ездим на проверку. А здесь ходим показывать и обрабатывать ножку к местному врачу, чтобы не дай бог не было воспалений. Аппарат меня пугал, но здорово удивляла Катя своей силой воли и стремлением к победе. Я тогда плакала, после операции, отвернувшись, думая что дочка спит. А она…она погладила меня по руке, по матерински так, немного покровительственно.

— Что же ты плачешь? — спросила она. — Мне и не больно почти. Если я могу потерпеть, ты тоже сможешь. Зато потом, как бегать буду, не догонишь…

Я потом плакала ещё сильнее, но ночью и закрывшись в туалете. Винила себя. Может быть те выпитые мной таблетки и есть причина того, что у моей дочери сейчас торчат из ноги железки? Я виновата, я во всем виновата, слабая, глупая, безвольная…

А Катька пошла, как только стало можно. Сначала тихонечко, потом уже тормозить пришлось, чтобы не упала. Мы покупали объёмную одежду и прятали, как могли аппарат за штанинами, да и в садике Катю все любили, не обижали, берегли. Как ее вообще не любить то?

И не смотря ни на что, мы были счастливы. Здесь, в этом городе, в котором мне почти не давали работать по специальности, в городе в котором всего семь автобусных маршрутов, и каждый из них ведет к центральному рынку. В этой тесной однокомнатной квартире с кухней в шесть квадратов. Мы были друг у друга. Нам было спокойно, никто и ничто для сих пор не угрожало нашему спокойствию. Но теперь…теперь все изменилось.

Катька заёрзала у меня под мышкой, устраиваясь поудобнее.

— Устала? — спросила я. — Спать уже пора.

Наступила осень, до включения отопления ещё рано, комнату пытается прогреть, порой потрескивая от натуги, небольшой масляный обогреватель.

— Гулять хочу, — вздохнула дочь. — А дождик.

— Завтра дождя не будет, — поцеловала я ее в макушку. — Завтра пойдем показывать ножку, а сейчас будем пить чай.

Глава 6. Саша

Дни тянулись невыносимо медленно. Единственным развлечением по прежнему было чесать все, до чего я дотягивался левой рукой, разглядывать трещину в потолочной краске, слушать храп соседа и спать самому. Ну, ещё я ругался с Зоей.

— Вот такую клизму поставлю, — разводила она руки в стороны. — Если срать в судно не начнёшь.

— Зоя, я не сру, а какаю, — обижался я. — И вообще, лежа не умею.

Вообще было настолько скучно, что я даже ждал, когда она заглянет, хоть какое то развлечение. Сегодняшний день решил немного отличиться от предыдущих. Царил тихий час. Разговоры, шаги по коридору прекратились и на нашей отделение опустилась сонная тишина. Я не спал, потому что спать уже не мог. Тем более вскоре раздалось знакомое, чуть приглушённое резиновой накладкой цок-цок костыля в коридоре. Скакать на костыле в тихий час мог только Костик.

— Не спишь? — заглянул он.

Если бы мне не больно было, я бы заржал — под глазом у него разлился дополнительный синяк, а на лбу красовалось два стежка.

— Не сплю.

— Прелестно. Вкатывай, Виталик.

Двери открылись и в палату вкатили инвалидное кресло. Катил его дюжий, под два метра, санитар.

— А он точно не откинется? — с сомнением спросил он. — Если мы его туда сюда тягать станем?

Костя устало вздохнул.

— Башка у него целая. Спина тоже. Остальное немного поломано, да, но кости начинают схватываться уже через неделю, а он тут уже десять дней. Считай, живчик, бегать скоро будет. И вообще видишь он в нашем отделении лежит, а не в реанимации. И вообще, тебе бутылка водки обещана.

Виталик счел доводы разумными, какой из них его убедил, уже неважно. Тихонько крякнув он одним движением поднял меня и ловко, сказывались сноровка и годы опыта, усадил в кресло. Я зубы сжал, чтобы не заорать — все это было очень больное, да и тело затекло невероятно, закружилась голова. Дыхание перехватило и перед глазами забегали звёздочки, как в мультиках.

— Ты норм? — заботливо спросил Костя.

— Норм, — проскрипел я.

Желание вырваться из палаты на воздух, закурить, было сильнее инстинкта самосохранения. Меня прокатили по спящему отделению и спустили на лифте вниз. На нашем посту медсестры не было, на первом этаже наша компания никого не заинтересовала.

— Я до скверика больничного докачу, — сказал санитар. — И убегу, меня вызывают. Через полчаса вернусь и увезу обратно.

Солнце, висящее в совершенно чистом, безоблачном небе, слепило. Было достаточно тепло, хотя Костик и замотал меня в одеяло. Скверик представлял собой небольшую аллею с лавочками по обе стороны, несколькими елочками и памятником неизвестно кому в конце. Костик вытащил сигарету из пачки, сунул мне в рот и прикурил. Я затянулся и вновь звезды перед глазами и шум в ушах — десять дней не курил.

— Заебись? — спросил Костя, я кивнул в ответ. — Тогда посиди тут немножко, я тебе пачку и зажигалку положу на гипс, там конопатая на смене, я сбегаю, хорошо? Такая конфетка…в общем, побежал.

И ускакал прочь цокая костылём, оставив меня совершенно одного. Я пожал плечами и затянулся ещё раз, день был прекрасным, тошнить от сигареты меня перестало. Я докурил ее, смог закинуть в урну одной левой, возгордился собой, потом принялся глазеть по сторонам. Костик не шел. Было скучно. Я потянулся за пачкой сигарет лежащей на загипсованной ноге и та, ожидаемо, соскользнула вниз. Наклоняться я пока не мог никак.

— Восхитительно, — со стоном сказал я.

Ещё и болело все. Болело так, что придется уговаривать медсестру сделать еще один укол обезболивающего, а у той только снега зимой и просить. И Костик, блять, не шёл, не шел и его верный оруженосец, и часов никаких нет, чтобы посмотреть, как давно я тут сижу.

— Восхитительно, — повторил я, и для емкости добавил, — блядь.

— Ругаться неприлично, — раздался детский голосок и я вздрогнул от неожиданности.

Повернул голову, а головой вертеть тоже было больно и увидел мелкую, лет пяти белобрысую девочку и косичками. На каждой косичке розовый бантик, все, как полагается. И курточка розовая. Тепло наверное, девочке, а меня вот уже Костино одеяло не очень греет.

— Когда очень больно, то можно, — сказал я.

— Вот уж ерунда, — фыркнула девочка. — Вас мама плохо воспитала.

И пошла мимо меня по аллее до самого конца, уставилась на памятник, шевеля губами принялась читать написанное на табличке. Вредная девочка, тут же решил я. Потом покосился на сигаретную пачку, валявшуюся на асфальте. Попросить, нет?

— Девочка, — все же решился я. — А ты можешь подать мне сигареты? Я не могу наклоняться.

Она обернулась, посмотрела на меня внимательно. Потом медленно подошла. Было в ней что-то неуловимо знакомое, но разобраться я не мог, наверное встречал людей похожего типажа, да и в принципе, все дети похожи, просто эта еще и вредная.

— Курить вредно, — ожидаемо свредничала девочка.

Я вздохнул и решил давить на жалость.

— Но мне очень больно.

Девочка смешно закатила глаза, затем все же наклонилась и положила мне сигареты туда же, на гипс. Ещё и одеялко подоткнула, чтобы голая коленка не мерзла, вредная, но заботливая.

— Спасибо, — вежливо ответил я.

— Пожалуйста, — ответила она.

Отошла от меня и села на лавочку напротив, принялась болтать ногами и смотреть по сторонам. Я затянулся и жизнь вновь стала немного лучше.

— А тебя мама хорошо воспитывает? — от делать нечего спросил я.

— Она у меня вообще самая лучшая, — серьёзно ответила девочка. — И красивая. И умная.

Мне наверное тоже так казалось раньше, в детстве, про себя усмехнулся я, но разочаровать девочку не стал.

— А где же она тогда? Почему ты одна?

— Мы ходили к врачу, а потом маму позвали по делам. Мне надо подождать, а когда я жду маму в больнице, мне можно ходить до памятника и обратно, потому что тут камеры работают и охранник недалеко сидит.

Я давно уловил в девочке что-то неправильное, но понять что, смог только сейчас — ходила она чуть припадая на одну ногу, и на этой ноге у нее была огромная штанина.

— Почему у тебя такие штаны странные? — спросил я.

Вторая сигарета докурена, ни Костика, ни Витали нет, отчего бы не побеседовать? А девочка вдруг задрала штанину и я увидел железный обруч над самой лодыжкой и железные скобы уходящие прямо в кожу. На мгновение, меня замутило, я от своих переломов страдал, а собрали меня довольно быстро и качественно, одну железку засунули в бедро, и то она внутри, наружу не торчит. А у девочки…на это даже смотреть больно.

— Аппарат Илизарова, — спокойно сказала она. — Он мне ногу растягивает.

— И…давно?

— Несколько месяцев. До зимы снимут, мама специально время подгадала, а то зимнюю одежду будет сложно надевать.

Так буднично между делом рассказала, мне сразу стало стыдно про свои манипуляции болью. И за страдания. Да и вроде не такая уж и вредная она.

— Выздоравливай, — пожелал ей я.

— И вы выздоравливайте, — без улыбки ответила она. — И курить бросайте. И вообще у вас из гипса голая пятка торчит, а настала осень. Совсем себя не бережете.

Все же — вредная. Зацокал костылем Костя, а девочка все смотрела на меня, глаза такие интересные, вроде карие, но светлые.

— Там твою пропажу обнаружили, — запыхавшись выдал он. — Виталя, кати!

Меня скоро покатили в сторону отделения, я подпрыгивал на кочках вместе с коляской и старался не стонать — стоическая девочка подала неплохой пример.

— Лежачих больных таскают! — грохотал над округой голос разъяренной Зои.

Костик испуганно вжал голову в плечи, Виталя ускорился, лихо заходя на поворот, и между елками вдруг на мгновение мелькнула, а затем пропала, одинокая фигурка девочки в розовой куртке.

Глава 7. Женя

Саша уже был в сознании, насколько я знала. Больница поуспокоилась и все потекло своим руслом. Самого тяжёлого отправили в большой город реанимобилем, самый шустрый был звездой всея больничного городка, ни одна симпатичная сотрудница не избежала его внимания, разве только к нам в гинекологию ещё не заглядывал.

Моя смена закончилась, я шла в сторону скверика поглядывая на экран телефона — смена первая, до садика ещё пара часов, успею пройтись по магазинам и быть может даже испечь шарлотку из огромных ароматных осенних яблок, которые мне принесла гостинцем одна из пациенток, баба Таня. Она была завсегдатаем поликлиники больше от скуки, по возрасту являясь идеально здоровой. Я всегда была ей рада, она была мягкой, доброй, да и что греха таить, всегда притаскивала мне то кусок копченого дедом сала, то огурцов, то яблок вот…а мы с Катюшей с удовольствием все это ели.

Я глянула на окна роддома и вздохнула — мне очень хотелось быть там. Скверик я по привычке прошла наискосок, срезая дорогу к воротам и к остановке за ними, когда меня вдруг окликнули, впрочем, я даже не поняла сначала, что меня.

— Красивая! — крикнули вслед мне, я даже не притормозила. — Девушка в кепке!

Кепка на мне и правда имелась, поэтому я чуть помедлив обернулась.

— Вы мне?

На лавочке, вытянув загипсованную ногу сидел герой любовник — тот самый Сашкин товарищ.

— Вам, — расплылся в улыбке раненый Казанова. — Вы точно самая красивая девушка в этом городе.

Я скептически его оглядела — лоб зашитый, под глазом синяк, может и смазлив, но явно не в моем вкусе.

— Я то может и красива, — ответила я. — А вот вы не дотягиваете. До свидания.

Он рассмеялся вслед. Пытался, видимо, встать, но уронил костыль и выругался.

— Зовут тебя как?

— Серафима, — зачем то ответила я.

Он Саши друг, пусть буду Серафимой, тем более этот не в меру шустрый скоро переключится на какую нибудь хорошенькую медсестру.

— Серафима, я женюсь на тебе, зуб даю, — крикнул мне вслед парень.

— Женился уже один, — буркнула я и прибавила шагу.

Скверик остался позади, впереди ворота со шлагбаумом и будкой охранника, оттуда заезжают скорые, затем пройти немного вдоль забора и остановка. Дойти до дома можно было и пешком, но я хотела успеть испечь шарлотку, Катя будет рада.

На парковку, по ту сторону забора, подъехало такси, дверца хлопнула и из машины вышло мое прошлое.

Несколько секунд я растерянно смотрела, как свекровь одёргивает стильный плащ, смотрится в зеркало, поправляя волосы, освежает помаду, ведь даже в больнице у постели переломанного сына нужно выглядеть идеально.

Она была все так же красива — годы ей к лицу, годы ее только красили. Я стояла растерянно глядя на ту, которую ненавидела все эти годы и ноги словно приросли к асфальту, не давая мне сделать и шагу. Свекровь же оглядела здания больницы, судя по всему осталась недовольна увиденным, бросила телефон в сумку и повернулась к воротам.

И тогда…тогда я вдруг ожила. Бежать было бы глупо, я бы не успела, так бы я точно привлекла к себе внимание. Я упала. Прямо на асфальт, неловко ушибив колено. Между мной и бывшей свекровью теперь была прекраграда из растущего вдоль аллеи и остриженного к осени шиповника. Ненадежно.

Я шустро поползла вперед, не к воротам, там пустое пространство, я поползла назад к скверу, там имелись кусты погуще. Стараясь не думать о том, как выгляжу на камерах, следит ли кто-то сейчас за мониторами, не обращая внимание на боль в коленях и отчаянно надеясь не встретить никого из сотрудников больницы или поликлиники, я доползла до разлапистой ели и влезла под нее.

Здесь пахнет детством. На даче у бабушки мы играли под такой вот елью, строя под тяжелыми лапами домик. Сейчас это тоже мой домик, я в нем прячусь. А свекровь…цок-цок-цок, цок-цок-цок каблуками. Все ближе и ближе. Прошла мимо моей ёлки и казалось, ее сладкие духи пробились через терпкий запах хвои и древесной смолы.

— Наталья Викторовна! — воскликнул ловелас с лавочки. — Вы цветете и пахнете! Моё предложение о замужестве еще в силе, думаю Саше давно нужен новый папа.

— Болтун, — бросила свекровь, и в кои то веки я была с ней согласна. — Отведи меня к сыну.

— Тихий час ещё не закончился, вас не пустят.

— Пустят.

И столько уверенности в голосе, хотя да, пустят, я это понимаю. Все понимают. Стук каблуков удалился и растаял вдали, а я все не решалась вылезти из под ёлки. Когда вылезла наткнулась взглядом на охранника — тот подошёл к ёлке на расстояние нескольких метров и стоял смотрел растерянно, пытаясь понять, что я делаю. Значит, видел мои пируэты и марш броски на четвереньках.

— Эм…Евгения? — спросил он.

— Ключи потеряла, — развела руками я.

Пусть сам гадает , как они могли под ёлкой оказаться, в женщине должна быть загадка. Стряхнула с одежды сухие хвоинки и бегом припустила прочь отсюда, на остановке стоять не решилась, вдруг пока я жду, меня свекровь увидит в окно. Забылась шарлотка, все забылось, я бежала пешком до садика и в голове билось — Катюша, моя Катька, скорее сграбастать в объятия, убедиться, что все с ней в порядке и никогда никому не позволить ее обидеть.

Глава 8. Саша

Мама осмотрела палату, дольше всего задержавшись взглядом на моей любимой трещинке, для нее она являлась символом безоговорочного падения. Языком даже цокнула, сердито, категорично.

— Тебя срочно нужно увозить, — заключила она. — Немедленно.

Я закатил глаза, пусть закатывать их и было больно. Я только сегодня, с прибытием матери понял, что все эти дни, почти две недели, даже включая первые дни в искусственной коме, мне было очень даже комфортно. Даже хорошо, я бы сказал. А уж теперь, когда Виталя за денежку тягает меня к унитазу и обратно два раза в день, жизнь вовсе заиграла красками. Даже Женькин смех под окнами больше не мерещился, хорошо это или плохо. В общем я жил, я не умер, мне было спокойно, я жрать сам научился. А теперь она, моя мама, здесь. И все изменилось в одно мгновение. Раньше, многие многие годы мама приносила покой и уют. Теперь лишь напряжение и смертельную усталость, с ноткой горечи.

— Зачем ты приехала? — устало спросил я.

Болели ребра. Ужасно саднило то бедро, в которое мне вставили штифт. Дозу обезболивающих мне сократили, я полностью вынырнул из тумана, зато больно теперь было, хоть волком вой. Тогда, в моменты максимальной боли, я вспоминал девочку, железо уходящее ей в самую кожу, в кость, и думал — она вредничает, она улыбается, она живёт. Значит и мне грех ныть.

— Ты мой сын, — ответила мама. — Мой долг быть рядом в такие моменты, помогать, защищать тебя.

— От любви тоже?

Мама прекратила мерить шагами палату и недоуменно посмотрела на меня.

— Причем тут это? Ты сам решил расстаться с Кирой, это только твое решение!

Я бы расхохотался, но смеяться теперь, когда обезбаливающего давали так мало, было запрещено.

— Мне насрать на Киру, мама. Она сама лезла в мою постель так, словно там медом намазано, словно у меня хер брильянтовый…

— Фу! — крикнула мама. — Как ты можешь так говорить при матери? Ты совершенно испортился. Уволился с отличной работы, пустился в какие то финансовые авантюры, женщин меняешь, как перчатки…

— У меня была бы одна женщина, мама, — жёстко сказал я. — Но ты решила, что она мне не подходит и сделала все, чтобы нас развести.

Теперь глаза закатила мама. Мы сильно с ней были похожи внешне и узнавать себя в ее чертах и движениях было дико и странно.

— Ты вспомнил, про свою медсестричку? Нашел о ком жалеть…тоже мне, дефицит, даже в этом богом забытом месте таких несколько десятков найдется. Выбрось из головы.

— Нет, мам!

Сейчас, едва не умерев, лежа загипсованный, уничтоженный морально я вдруг понял, что ее, мою хрупкую любимую маму можно не жалеть. Ужасное открытие.

— Да, сынок. Аборт она сделала потому что ты ее не остановил. Если бы она тебе была нужна, вы бы давно сняли квартиру и съехали. Но тебе было тепло и комфортно, значит все произошедшее, это целиком и полностью результат твоих действий. Точнее, бездействия. Я, практически, не причём. Не вали с больной головы на здоровую. Пойду, узнаю, как и когда тебя можно перевозить.

И вышла из палаты целиком и полностью игнорируя мое нежелание куда либо перевозиться. И кружкой в мать не кинуть. И на хуй не послать. Я бы сейчас свернулся клубком, как когда то в детстве, переживая обиды спрятавшись под одеялом на боку, уткнувшись лбом в колени, но даже этого не мог. Я мог только показывать средний палец левой руки. Сила и мощь.

Я не поверил тогда, семь лет назад, что Женька сделала аборт. Я и беременность ее толком осознать не успел — она просто сообщила, что делает аборт и выпила таблетки. И снова, ненавидя себя, пошёл к Свете на следующий день.

Она открыла сразу, даже в глазок не смотрела. Выглядела уставшей и измученной, в руках ворох каких то тряпок.

— А, герой-любовник, — равнодушно прокомментировала она. — Ты не ко времени.

— Она сделала аборт? — вместо приветствия спросил я.

Светка развернула тряпку, что несла в руках — оказывается, это была скомканная простынь жизнерадостно зеленого цвета. По ее центру красовалось неровное, красно-бурое пятно.

— Кровотечение открылось, — сказала Света. — Женька гинеколог, она знает, что делает. Все окончено.

Меня покачнуло. Она и правда была беременна. Была. А сейчас там, в глубине этой старой тесной квартиры теряет то, что должно было связать нас навеки.

— Я зайду? — отчего то шепотом спросил я.

Я вгляделся вглубь квартиры — бубнит телевизор очередным псевдосмешным сериалом, шумит вода в ванной, закипает чайник. Все так мирно. Сколько вина тут было нами выпито, сколько глупых шуток рассказано…

— А зачем? Саша, она тебя ненавидит. Ненавидит за все то, что проживает сейчас. Ты знаешь, что у многих женщин во время схваток начинается диарея? Женя в туалете, Саш. Она теряет вашего ребенка, дрищет, плачет и ненавидит тебя. Такая вот романтика. Иди в жопу, Саша, и не возвращайся больше.

И я послушно ушел. В ту самую жопу, в которую превратилась моя жизнь. Пил, по-моему, мрачно, молча. Мрачно думал, как все изменить, вернуть, какое должно произойти чудо, чтобы Женя простила и полюбила меня вновь. А потом однажды утром проснулся и обнаружил в своей постели спящую голую Киру и понял, что пути назад и правда больше нет. Больше не простит никогда.

Глава 9. Женя

Сегодня смена у меня была вторая, значит вечером из садика дочку заберет Владик. Я словила максимальную паранойю и уточнила у воспитателей, что забирать Катю имеем право только мы, словно ее уже хотели у меня отнять.

Смена начиналась в два часа дня, время без двадцати, мне бы уже в кабинете быть, а я трусь у кабинета заведующей, ожидая, когда оттуда выйдет скандальная бабуся и нервно поглядывая на часы. Наконец, заведующая освободила.

— Чего тебе, Жень? — спросила она, когда я вошла.

В принципе, она была неплохой теткой. Терпела все мои больничные с ребенком, а у меня их в последние месяцы было немало, но сейчас я чувствовала себя крайне не уверенно.

— Мне бы в отпуск, — заискивающе ответила я. — На пару неделек.

У женщины глаза округлились, от удивления. Я все посчитала — за две недели все мои проблемы должны решиться. Сашка не помирает, даже если мать его не увезет, то выпишут.

— Ты с ума сошла, Трофимова? Дочке на операцию я без проблем дала, понимаю. На днях ее в окошко видела, та пыталась на классиках скакать, значит все хорошо. Какой отпуск? У меня Лариса Никитична в отпуске, Гареева рожает, мне что самой идти ваших пациентов принимать? Мне своего говна хватает, Женя!

Я вздохнула — ожидаемо, но попытаться стоило. И больничный то не возьмешь, я работала в той же поликлинике, что и была прикреплена, сразу заведующей доложат. Увольняться из-за страха встретить бывшего мужа или его мать тоже не с руки, у меня тут вся жизнь построена, лишних денег нет, мне и тех, что в наличии, то не хватает.