Девятый номер

— Ты справишься, — сказал я отражению. — Ты — топ. А она — просто эпизод.

Отражение ухмыльнулось. И в этот раз я ему верил.

На следующее утро я приехал на базу раньше обычного. В половине восьмого парковка была ещё пуста, только несколько машин персонала сиротливо мокли под дождём. Я заглушил мотор, но из машины выходить не спешил.

В голове крутился вчерашний разговор. Звонарёв, Черкасов, директора — все они смотрели на меня как на проблему. Как на токсичный актив, от которого нельзя избавиться, но и использовать по-старому уже невозможно. И только Морозов — мой чёртов агент, который должен был защищать мои интересы, — сидел и кивал, как болванчик.

Хотя нет. Морозов хотя бы слил мне информацию о сборной. Два места. Это меняло всё.

Я вышел из машины. Дождь наконец прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. Я вдохнул полной грудью. Пахло мокрой травой, бензином и чем-то ещё — наверное, приближающейся зимой.

В административном крыле было тихо. Я поднялся на третий этаж, но на этот раз не к кабинету президента, а в крыло аналитического отдела. Морозов сказал, что встреча с Ждановой назначена на девять. У меня было время подготовиться.

Кабинет 317. Табличка всё та же: «Д.А. Жданова. Аналитический отдел». Рядом — стикер: «Без стука не входить. Без данных — тем более».

Я постучал.

— Войдите.

Голос — как выстрел. Сухой, чёткий, без единой лишней ноты. Я толкнул дверь.

Она сидела за своим столом, в той же позе, что и в первую встречу: спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят. Водолазка — на этот раз тёмно-синяя. Очки в золотой оправе. Каре — волосок к волоску. И взгляд — тёмные глаза смотрели на меня без тени эмоций.

— Березин, — произнесла она, не поздоровавшись. — Вы рано.

— Я изменился, — я растянул губы в улыбке. — Больше не опаздываю.

Она проигнорировала мою улыбку. Разумеется.

— Садитесь.

Я сел. На этот раз не вальяжно, а прямо, как она. Копирование позы — базовый приём установления контакта. Она заметила — я видел, как чуть дрогнули её брови, — но ничего не сказала.

— Итак, — она взяла планшет, — я получила уведомление от президента клуба. Вы согласились на индивидуальную работу. Я правильно понимаю?

— Правильно.

— И вы осознаёте, что эта работа потребует от вас полной перестройки стиля игры?

— Осознаю.

— И вы готовы следовать моим рекомендациям, даже если они будут противоречить вашим привычкам?

— Готов.

Она отложила планшет и посмотрела на меня. Долго. Секунд десять, не меньше. Я выдержал этот взгляд, не отводя глаз.

— Березин, — сказала она медленно, — я не верю ни одному вашему слову.

Я чуть не поперхнулся.

— В смысле?

— В прямом. Ваше поведение изменилось радикально и за слишком короткий срок. Вчера вы хлопали дверью и срывали таблички с кабинетов. Сегодня вы — сама покладистость. Это не трансформация. Это тактика.

— Может, я просто осознал свои ошибки?

— Вероятность того, что нарциссическая личность с вашим профилем осознаёт ошибки за одну ночь, — менее трёх процентов. — Она поправила очки средним пальцем. — Вы что-то задумали. Что именно?

Вот же... Я мысленно выругался. Она читала меня как открытую книгу. Хуже — как учебник для начинающих.

— Ладно, — я поднял руки, признавая поражение. — Вы правы. Я не изменился за одну ночь. Но я действительно хочу попасть в сборную. И для этого я готов работать. Даже с вами.

— Даже со мной, — повторила она. — Какая честь.

— Послушайте, Жданова. — Я подался вперёд, убирая улыбку. — Я не умею проигрывать. И не умею быть вторым. Сборная — это то, ради чего я играю. Если для этого нужно научиться пасовать — я научусь. Если нужно слушать вас — я буду слушать. Но не думайте, что я буду счастлив от этого.

Она молчала. Смотрела на меня, чуть склонив голову. И впервые в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес.

— Вот так уже лучше, — сказала она. — Честность. Это то, с чем я могу работать.

— Значит, перемирие?

— Нет. — Она встала и подошла к большому экрану на стене. — Перемирие подразумевает равенство. А в этой комнате равенства нет. Есть я — ваш аналитик. И есть вы — мой подопечный. И будете делать то, что я скажу.

— А если не буду?

— Тогда скамейка запасных. Вы это уже знаете.

Я сжал зубы, но сдержался. Она права. Она держит все карты. И пока что мне остаётся только играть по её правилам.

— Хорошо, — сказал я. — Что сегодня?

— Сегодня, — она коснулась планшета, и на экране появилась новая схема, — мы начнём с теории. Вы узнаете, что такое xG, xA и packing. А потом мы пойдём на поле, и вы попробуете применить это на практике.

— xG? packing? Это ещё что за звери?

— xG — expected goals, ожидаемые голы. Показатель, который оценивает вероятность взятия ворот после каждого удара. xA — expected assists, ожидаемые голевые передачи. А packing — это метрика, которая считает, сколько соперников вы отрезаете одним пасом. — Она говорила быстро, без запинки, как будто читала лекцию. — Всё это — инструменты, которые помогут вам понять, что футбол — это не только голы.

— А что же ещё?

— Пас, который отрезает четверых защитников, иногда ценнее гола.

— Это вы своим цифрам расскажите.

— Я вам сейчас и рассказываю.

Я вздохнул. Предстоял долгий день.

Теоретическая часть длилась час. Она гоняла меня по терминам, показывала графики, заставляла разбирать мои собственные матчи с точки зрения продвинутой статистики. И знаете что? Это было... интересно. Я ненавидел признавать это, но когда она объясняла, почему мой удар с левого фланга в матче с ЦСКА имел низкий xG, а пас, который я не отдал, — высокий xA, я начал видеть игру иначе.

— Вы могли бы забить не двадцать семь, а тридцать пять, — сказала она, выключая экран. — Если бы использовали партнёров.

— Или не забил бы ни одного, если бы пасовал, когда нужно бить.

— Баланс, Березин. В этом всё и дело. Не нужно пасовать всегда. Нужно понимать, когда пас выгоднее удара.

— И как это понять?

— Практика. Много практики. — Она встала. — Пойдёмте на поле.

На малом манеже было пусто. Только мы вдвоём, мяч и разметка. Дождь снова начал накрапывать, но Даша, казалось, не замечала его. Она стояла у кромки поля, на каблуках, с планшетом в руке, и выглядела так, будто находилась в конференц-зале, а не под открытым небом.

— Сегодня мы работаем над быстрым принятием решений, — объявила она. — Я буду давать вам пас. Вы будете обрабатывать и либо бить, либо пасовать воображаемому партнёру. Сигнал — моя рука.

— Это мы уже проходили.

— Сегодня будет сложнее. Я добавлю ложные сигналы. И скорость. Если замешкаетесь — штрафной круг.

— Штрафной круг? Мы что, в школе?

— Вы — в школе, Березин. — Она чуть улыбнулась — впервые за всё время. — В моей.

Я не успел ответить, потому что мяч уже летел в мою сторону. Пас — точный, низом, прямо в ноги. Я обработал, поднял голову — её рука была поднята. Пас. Я отправил мяч в пустоту. Сделал это быстрее, чем в прошлый раз.

— Уже лучше, — отметила она.

— Я способный ученик.

— Посмотрим.

Она гоняла меня полтора часа. Ложные сигналы, настоящие сигналы, паузы, ускорения. Пару раз я ошибся — бил, когда нужно было пасовать, — и она заставляла бежать штрафной круг. Я бежал. Сжав зубы, проклиная её про себя, но бежал.

К концу тренировки я вымотался так, что ноги гудели. Но странное дело — я чувствовал не только усталость. Я чувствовал прогресс. Когда я угадывал с решением, когда отдавал пас именно туда, куда нужно, — это приносило удовлетворение. Другое, чем после голов. Более... зрелое, что ли.

— На сегодня всё, — сказала она, убирая планшет.

— Уже? — Я вытер пот со лба. — А я думал, вы меня до смерти загоняете.

— До смерти — контрпродуктивно. Мне нужен живой нападающий, а не труп.

— Рад, что я вам нужен хоть в каком-то качестве.

Она сняла очки и протёрла их краем водолазки. Без очков она выглядела моложе. И уязвимее. Я снова поймал себя на мысли, что она красива. Не той яркой, кричащей красотой, а сдержанной, строгой, но от этого ещё более притягательной.

— Жданова, — сказал я, делая шаг ближе, — можно личный вопрос?

— Зависит от вопроса.

— Почему вы носите каблуки? На поле. В дождь. Это же неудобно.

Она надела очки и посмотрела на меня. Долго. Я уже думал, что она не ответит.

— Потому что в мире мужчин я хочу чувствовать себя на равных, — произнесла она. — А без каблуков я на десять сантиметров ниже вас. И это даёт вам ложное чувство превосходства.

— Ложное?

— Разумеется. Превосходство измеряется не в сантиметрах. Но мужчины этого не понимают. Поэтому я ношу каблуки. Это упрощает коммуникацию.

Я усмехнулся.

— Вы всё просчитываете?

— Абсолютно.

— И какой же у вас рост? Без каблуков?

— Это тоже личный вопрос.

— Но я же спросил.

Она помедлила.

— Метр семьдесят.

— А на каблуках — метр восемьдесят. Как я.

— Почти.

— Значит, сейчас мы на равных.

— Нет, — она взяла планшет. — Сейчас вы — вымотанный футболист с перегретыми мышцами, а я — ваш аналитик с данными. Равенства нет. Завтра в девять. Не опаздывайте.

Она развернулась и пошла к выходу. Каблуки оставляли маленькие дырочки в мокром газоне. Я смотрел ей вслед и думал: «Эта женщина меня доконает».

Но впервые за долгое время я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Вечером я сидел в квартире и переписывался с Морозовым.

«Как прошла тренировка?»

«Нормально. Она гоняет меня как новобранца».

«Это хорошо. Значит, она видит потенциал. Если бы ты был безнадёжен, она бы не тратила время».

«Или она просто наслаждается моими мучениями».

«Может, и так. Но главное — результат. Что насчёт сборной?»

Я откинулся на спинку кресла и задумался. Два места. Одно — в нападении. Морозов сказал, что меня ждут. Но ждать будут не вечно.

«Что мне нужно сделать, чтобы гарантировать место?»

«Показать стабильный прогресс в командных взаимодействиях. И чтобы Жданова дала положительный отчёт. Без него — никак».

Жданова. Опять она. Везде она. Моя карьера, моя жизнь, моё будущее — всё завязано на женщину, которая смотрит на меня как на набор цифр.

«Я понял. Буду работать».

«Рад слышать. Кстати, есть ещё кое-что. Завтра на тренировке будет наблюдатель из сборной. Они хотят посмотреть на тебя в деле».

Я замер. Наблюдатель. Завтра. Это шанс. Тот самый шанс, которого я ждал.

«Почему ты не сказал раньше?!»

«Потому что ты должен быть естественным, а не играть на камеру. Просто делай то, что говорит Жданова. И всё получится».

Я выдохнул. Наблюдатель. Ладно. Я готов. Я завтра покажу им такой пас, что они забудут о всех моих прошлых грехах. А если нет...

Если нет — у меня есть запасной план. Тот самый, где я нахожу слабое место Ждановой и использую его. Но это на крайний случай. Пока что я буду играть по её правилам.

Я подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Уставший, но собранный. Мышцы гудели после тренировки, но это была приятная боль. Боль роста.

— Завтра, — сказал я отражению. — Завтра всё решится.

Отражение кивнуло.

Глава 4. Ледяной приём

Даша

Я приехала на базу в шесть сорок три. На семнадцать минут раньше обычного. Не потому, что нервничала — я не нервничаю, это непродуктивная трата глюкозы. Просто утренний трафик оказался на удивление пустым, а я всегда закладываю на дорогу время с двадцатипроцентным запасом. Формула простая: расчётное время умножить на коэффициент одна целая две десятых. Это спасает от опозданий и даёт возможность выпить кофе до начала рабочего дня.

Но сегодня кофе подождёт.

Открыла его профиль. Сделала это без удовольствия. Морозов скинул ссылку ещё вчера, но я откладывала. Не хотелось тратить время на чужие лайки. Но работа есть работа.

Анализ игрока — это не только тепловые карты и xG. Это ещё и голова. То, что у него в голове, всегда проявляется вовне. У Березина — в соцсетях.

Первое, что бросилось в глаза — частота. Три-четыре поста в день. Сторис каждые два часа. Фото с тренировок. Фото в машине. Фото у зеркала. Фото завтрака. Подписи: «топчик», «рвать», «чемпионский завтрак», «они не готовы». Хэштеги повторяются: #Березин #Зенит #топчик #играем. Минимум смысла, максимум пафоса.

Я поправила очки. Очевидно, что контент рассчитан на фанатскую аудиторию. И на самого автора. Каждый пост — это поглаживание собственного эго. Фактически — самотерапия. Он убеждает себя, что он топ, и ждёт подтверждения от подписчиков.

Я открыла комментарии. Он отвечает. Часто. Коротко. «Скоро», «Увидишь», «Красава». Поддерживает диалог, но ровно до тех пор, пока ему пишут комплименты. Критику игнорирует. Один пользователь написал: «Без голов ты никто, Березин. Пасуй, эгоист». Ответа нет. Комментарий заминусован подписчиками, но Березин его не удалил. Просто замолчал. Значит, задевает.

Я сделала пометку в блокноте: «Триггер — критика без голов. Защитная реакция — игнор».

Пролистала ниже. Фото у зеркала в раздевалке. Голый торс, мокрые волосы, ямочка на щеке. Подпись: «Работа сделана. #топчик». Сорок две тысячи лайков. Комментарии: «Красавчик», «Хочу», «Ты лучший». Я задержала взгляд на его лице. Высокомерный прищур, чуть вздёрнутый подбородок. Поза — демонстрация доминирования. Классическая компенсация. Он не просто показывает тело — он требует признания. «Посмотрите на меня. Скажите, что я хорош». Вероятность того, что он сам верит в это, — процентов тридцать, не больше.

Я отодвинула телефон и потёрла переносицу. Напыщенный. Самовлюблённый. Придурок. Это было очевидно. Но интересно другое: зачем ему столько подтверждений? Зачем ему эти сорок две тысячи лайков, если он уже лучший бомбардир лиги? Зачем ему эти комментарии от незнакомых женщин, если он может получить любую?

Ответ был прост. Он не верит. Он не чувствует себя лучшим. Он — пустой внутри. И пытается заполнить эту пустоту чужим одобрением и быстрыми эндорфинами. Как наркоман дозой.

Я снова взяла телефон. Фото завтрака. Яйцо, авокадо, кофе. Ключи от «БМВ» в кадре. Не просто завтрак — демонстрация статуса. Подпись: «Завтрак чемпиона». Вероятность того, что завтрак остыл, пока он выкладывал пост, процентов девяносто. Вероятность того, что он съел его стоя — процентов восемьдесят.

Я фыркнула. Представила, как этот накачанный павлин раскладывает еду на столе, двигает тарелку, ловит свет. Ради чего? Ради лайков. Ради того, чтобы незнакомые люди написали «красавчик». Ради того, чтобы на пару минут забыть, что внутри — ничего.

Я закрыла ВК и открыла его игровую статистику. Вот здесь он был хорош. Голы, скорость, процент обводок. Но даже тут — перекос. Пас — двенадцать процентов. Командные взаимодействия — ниже среднего. Он играл сам на себя. Точно так же, как жил.

Наверняка он включит свою ямочку, свой прищур, свою дежурную улыбку. Будет пытаться меня очаровать или унизить — смотря по настроению. А я буду смотреть на него и знать: этот напыщенный придурок — просто мальчик, который не верит, что достоин любви. И это знание даст мне преимущество.

Я надела очки. Сделала последнюю пометку в блокноте: «Субъект: Артём Березин. Диагноз: нарциссическая компенсация. Прогноз: будет сопротивляться. Метод: цифры и отсутствие реакции на провокации».

Захлопнула блокнот и вышла из кабинета, поднялась на второй этаж в медицинское крыло — туда, где располагался кабинет спортивной психологии. На двери висела табличка с фамилией «Соколова А.С.» и наклейка с единорогом — её повесила сама Анна Сергеевна, когда поняла, что суровые футболисты боятся слова «психолог» и обходят кабинет стороной. Единорог, говорила она, снимает напряжение лучше любой терапии. Я не спорила.

Постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Мы дружили достаточно давно, чтобы позволить себе такие вольности.

Аня сидела за столом и, кажется, медитировала над чашкой чая. То есть буквально — глаза закрыты, ладони сложены, лицо безмятежно. Она вообще была самым спокойным человеком в этом здании. Может, самым спокойным во всём Петербурге. Иногда мне казалось, что если рядом с ней взорвётся бомба, она просто откроет глаза, скажет «любопытный стимул» и продолжит пить чай.

— Привет, — сказала я, закрывая дверь.

Она открыла один глаз.

— Дашка. Ты сегодня рано. Даже для себя.

— Надо поговорить.

— О Березине?

Я замерла.

— Как ты узнала?

— А о ком ещё? — Она открыла второй глаз и потянулась. — Весь клуб только о вас и говорит. «Жданова взялась за Березина», «Жданова его гоняет», «Жданова — единственная, кто не тает от его ямочки». Последнее — цитата из раздевалки, Котов сказал.

Я села в кресло напротив. Оно было мягким, глубоким — специально, чтобы пациенты расслаблялись. Но я не пациент. Я просто друг, которому нужен совет.

— Анют, мне нужен его психологический портрет.

— Официальный? — Она подняла бровь. — Или по дружбе?

— По дружбе. Официально я не имею права запрашивать такие данные без согласия.

— А неофициально — пожалуйста, — Она отхлебнула чай и откинулась на спинку кресла. — Что ты хочешь знать?

— Всё. Тип личности. Травмы. Триггеры. Почему он такой... невыносимый.

Анна усмехнулась.

— Ты описываешь его как болезнь.

— Он и есть болезнь. Заразная. Для команды.

— Но не для тебя?

— На меня у него иммунитета нет, — сказала я, поправляя очки. — Я для него как антибиотик. Горько, но полезно.

Анна рассмеялась. У неё был удивительный смех — тёплый, журчащий, совершенно не вязавшийся с образом клинического психолога.

— Ладно, — сказала она, отставляя чашку. — Давай разбирать твоего антибиотикоустойчивого пациента.

Она встала, подошла к стеллажу и вытащила тонкую папку. Я заметила, что она была без этикетки — значит, неофициальная. Значит, Анна готовилась к этому разговору. Ждала меня.

— Ты знала, что я приду.

— Разумеется. Ты предсказуема, дорогая. Как любая система, построенная на логике. — Она села обратно и раскрыла папку. — Итак, Артём Сергеевич Березин, двадцать четыре года, нападающий. Что мы имеем? Классический нарциссический паттерн, сформированный в детстве. — Она провела пальцем по записям. — Отец — бывший футболист, не реализовавший себя. Мать — эмоционально отсутствующая, выполняла роль наблюдателя. Основной месседж из детства: «Ты ценен, только когда забиваешь». Знакомая история?

— Более чем. Я это и без тебя видела.

— А дальше — интереснее, — Она перелистнула страницу. — У него нет опыта безусловного принятия. Вообще. Ни разу в жизни. Каждый раз, когда его хвалили, это было за результат. Голы, рейтинги, просмотры в соцсетях. Он не знает, что можно быть любимым просто так. Поэтому он и проверяет всех на прочность — подсознательно ждёт, что его отвергнут. И провоцирует это отвержение, чтобы контролировать процесс. Понимаешь?

Я кивнула. Это было логично. До ужаса логично.

— Его агрессия — это защита, — продолжала Аня. — Его эгоцентризм — это компенсация. Его навязчивая потребность в лайках — это голод. Не по вниманию. По подтверждению, что он существует. Что он чего-то стоит.

— И что с этим делать?

— А что ты уже делаешь? — Анна посмотрела на меня поверх папки. — Я слышала, ты его гоняешь на тренировках и не ведёшься на его чары.

— Это не терапия. Это дрессировка.

— Дрессировка тоже работает. Особенно если у собаки травма привязанности, — Она захлопнула папку. — Если серьёзно, Даш, у тебя есть шанс. Ты — первый человек в его окружении, который не покупается на его обаяние и не требует от него голов. Ты требуешь от него игры. Это другое. И он это чувствует.

— Он чувствует, что я его бешу.

— Бешенство — это тоже чувство. Лучше, чем равнодушие, — Анька допила чай и поставила чашку на стол. — Знаешь, что самое забавное?

— Что?

— Он тебя боится.

Я фыркнула.

— Березин? Меня? Этот самоуверенный хам?

— Именно, — она кивнула. — Артем привык, что женщины на него реагируют. А ты — нет. Ты смотришь на него и видишь не мужчину, а график. И он не знает, что с этим делать. Его обычные инструменты не работают. Это выбивает его из колеи.

— Так и должно быть.

— Да. Но будь осторожна, — Аня наклонилась вперёд и понизила голос. — Когда его инструменты окончательно сломаются, он начнёт искать новые. И, скорее всего, это будет что-то, чего ты не ожидаешь.

Я помолчала. Потом спросила:

— Ты говоришь как психолог или как подруга?

— И то, и другое. Как психолог я говорю: у него избегающий тип привязанности с нарциссической защитой. Как подруга я говорю: он горячий, Даш. Серьёзно горячий. Ты видела его пресс?

Я поперхнулась.

— Ты же замужем!

— И что? — Анна пожала плечами. — Я замужем, а не слепая. У него отличный пресс. И плечи. И эта ямочка на щеке... Но я не про это.

— А про что?

— Про то, что горячий пресс — это не причина влюбляться. Мой Саша, например, тощий как велосипед, и у него в жизни не было ни одного кубика. Он работает в бухгалтерии строительной фирмы и на досуге коллекционирует марки. Но когда он приходит домой и говорит: «Анюта, я принёс тебе круассан», у меня внутри всё тает. Потому что он видит меня. Не функцию, не психолога, не жену — меня. Понимаешь разницу?