Девятый номер

— Закончил, — сказал я, подходя к ней.

— Вижу, — Она подняла глаза. — Пульс?

— Не мерил.

— Примерно сто двадцать. Хорошо.

Она отложила планшет и взяла мяч.

— Теперь работа с мячом. Я буду давать вам пас, вы — обрабатывать и бить по воротам. Но с одним условием.

— Каким?

— Перед ударом вы должны посмотреть на меня.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что я не даю вам другой сигнал.

— Какой ещё сигнал?

— Пас, — сказала она. — Я могу поднять руку. Это будет означать, что вы должны отдать пас воображаемому партнёру. Вон туда, — она указала на пустой угол поля. — Там никого нет, но вы должны представить, что там есть игрок. И отдать пас.

— Это глупо.

— Это тренировка принятия решений. Вы привыкли действовать на автомате: получил мяч — пробил. Но в реальной игре ситуация меняется каждую секунду. Вы должны научиться сканировать поле перед ударом. Смотреть, есть ли партнёр в лучшей позиции.

— Я и так смотрю.

— Нет. Вы смотрите только на ворота.

Я сжал зубы, но спорить не стал. Она права.

— Ладно. Давайте ваш мяч.

Она встала в центр поля. Я — на линии штрафной. Первый пас — точный, низом, прямо мне в ноги. Я обработал, замахнулся, но перед ударом, как условились, глянул на неё. Она стояла с опущенными руками. Я пробил. Мяч вонзился в сетку.

— Хорошо, — сказала она. — Но вы смотрели на меня слишком долго. В реальной игре вас бы накрыли. Быстрее.

Второй пас. Я снова глянул — её рука была поднята. Пас. Я должен отдать пас.

Я затормозил на долю секунды. Всё внутри меня кричало: «Бей! Ты же на ударной позиции!» Но я сдержался. Развернулся и отправил мяч в пустоту. Туда, где должен был быть партнёр.

— Отлично, — в её голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо похожее на одобрение. — Ещё.

Мы работали час. Она гоняла меня по полю, меняла условия, заставляла принимать решения за доли секунды. Иногда я ошибался — бил, когда нужно было пасовать, или наоборот. Она не ругала. Просто говорила: «Ещё раз». И я делал ещё раз. И ещё.

К концу тренировки я был вымотан не столько физически, сколько ментально. Но внутри, глубоко, зарождалось странное чувство. Азарт. Не тот, который я испытывал, когда забивал гол. Другой. Я как будто учился играть заново.

— На сегодня всё, — сказала она, убирая планшет. — Завтра в то же время.

— Завтра? — Я вытер пот со лба. — А вы не хотите сначала проанализировать сегодняшнюю тренировку?

— Уже проанализировала.

— И?

— Вы делаете успехи. Но до сборной вам ещё далеко.

Я усмехнулся.

— А вы, Жданова, умеете вдохновлять.

— Я не вдохновляю. Я констатирую.

Она развернулась и пошла к выходу с поля. Её каблуки оставляли маленькие дырочки в газоне. Я смотрел ей вслед и думал, что эта женщина самая раздражающая, самая бесячая, самая невыносимая особа из всех, кого я встречал.

И при этом самая интересная.

Я подобрал мяч и пошёл в раздевалку. В голове крутились обрывки тренировки. Поднятая рука. Пас в пустоту. «Быстрее, Березин. Ещё раз». Её голос звучал у меня в ушах.

Я встал под душ, и горячая вода смыла пот и усталость. Но мысли о ней — не смыла.

Впервые в жизни я встретил женщину, которой было на меня плевать. Не на мои голы, не на мой счёт в банке, не на мою внешность. На меня. И это было… обескураживающе. И притягательно.

Я выключил воду и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале.

— Ты влип, Березин, — сказал я вслух.

Отражение молчало. Но, кажется, было согласно.

Я готовился к следующей встрече тщательнее, чем к финалу Кубка.

Белая футболка — облегающая, тонкий хлопок, который обрисовывал каждый контур грудных мышц и пресса. Не настолько прозрачная, чтобы это выглядело пошло, но достаточно, чтобы всё было видно. Брюки — светлые, зауженные, подчёркивающие бёдра и задницу. Никаких мешковатых треников, в которых я обычно приходил на разборы. Сегодня я шёл не тренироваться — я шёл соблазнять.

Я стоял перед зеркалом в прихожей и разглядывал себя. Высокий, широкоплечий, с рельефом, который обычно прятался под спортивными кофтами. Я провёл ладонью по прессу — кубики были на месте, все восемь. Косая мышца — та самая, которую я специально качал для эстетики, — красиво уходила под ремень брюк. Всё как надо.

— Она не устоит, — сказал я отражению. — Ни одна не устояла.

Отражение ухмыльнулось. Ямочка на правой щеке проявилась автоматически. Я поправил воротник — хотя на футболке не было воротника, — просто привычка, — и вышел.

В кабинет 317 я постучал ровно в десять утра. Как договаривались. Она сама назначила это время для очередного разбора моих «ошибок».

— Войдите.

Голос — как обычно, сухой, чёткий, без интонаций. Я толкнул дверь и вошёл.

Она сидела за столом, склонившись над планшетом. Водолазка сегодня была серая, почти серебристая, и на её фоне тёмные волосы казались ещё темнее. Очки в золотой оправе. Прямая спина. Никаких украшений, кроме тонкой цепочки, исчезающей под воротником.

Я не стал садиться сразу. Прошёлся по кабинету — медленно, давая ей возможность рассмотреть меня со всех сторон. Она подняла глаза — мельком, — и снова уткнулась в планшет. Но я заметил, как её взгляд на долю секунды задержался на моей груди. Заметил. Значит, не совсем каменная.

— Присаживайтесь, Березин, — сказала она, не отрываясь от экрана. — У меня мало времени.

— У меня тоже, — я опустился на стул напротив неё, но не откинулся на спинку, как обычно, а сел прямо, чуть наклонившись вперёд. Так, чтобы свет из окна падал на плечи и подчёркивал рельеф. Футболка натянулась на груди, обрисовав мышцы. Я положил руки на стол, сцепил пальцы в замок и посмотрел на неё. Пристально. С прищуром. Но без наглости — скорее, с заинтересованностью.

Она наконец подняла глаза. Посмотрела на меня. Потом на мою футболку. Потом на брюки. Потом снова в глаза.

— Вы сегодня иначе одеты, — заметила она.

— Решил немного разнообразить гардероб. — Я чуть повёл плечами, заставляя мышцы перекатиться под тканью. — А что, не нравится?

— Я не оцениваю ваш гардероб. Я оцениваю вашу игру.

— А что, если я хочу, чтобы вы оценили и то, и другое?

Она отложила стилус. Медленно. Сняла очки. Посмотрела на меня — теперь без стёкол её тёмные глаза казались ещё более глубокими.

— Березин, к чему этот спектакль?

— Какой спектакль? — я невинно развёл руками. — Я просто предлагаю совместить приятное с полезным.

— Что вы имеете в виду?

Я наклонился ещё ближе. Теперь между нашими лицами было сантиметров тридцать. Я чувствовал запах её духов — цитрус с горькой нотой, — и этот запах ударил мне в голову сильнее любого алкоголя.

— Ужин, — сказал я, понижая голос до того самого вибрирующего тембра, который обычно работал безотказно. — Свечи. Хорошее вино. Обсудим мою... проникающую способность.

Последнее слово я произнёс медленно, почти по слогам, глядя ей прямо в глаза. И ждал.

Она не покраснела. Не отшатнулась. Не начала поправлять волосы или одёргивать водолазку. Вместо этого она взяла со стола ручку — обычную шариковую ручку, — покрутила её в пальцах и отложила. Потом посмотрела на меня. Долго. Секунд пять.

— Березин, — произнесла она, и её голос был абсолютно ровным, — ваш внешний вид сейчас на девяносто два процента эффективен для соблазнения среднестатистической модели.

Я ухмыльнулся. Начинается.

— Но, — продолжила она, и от этого «но» у меня внутри что-то ёкнуло, — кубики пресса не компенсируют отсутствие паса. Я на работе. Вы тоже. Поэтому уберите, пожалуйста, свои грудные мышцы со стола и давайте вернёмся к вашей тепловой карте.

Я замер. Грудные мышцы со стола? Я не клал грудные мышцы на стол. Я просто наклонился. Но она сказала это так, будто мои мышцы были отдельными существами, которые я могу убрать по команде.

— Вы издеваетесь? — спросил я.

— Ничуть. — Она надела очки и снова взяла стилус. — Вы пытаетесь использовать свою внешность как инструмент манипуляции. Это предсказуемо. Это банально. И, честно говоря, скучно.

— Скучно? — Я откинулся на спинку стула. — Вам скучно на меня смотреть?

— Мне скучно смотреть на то, как вы повторяете одни и те же приёмы. Вы же умнее, Березин. Я знаю, что умнее. Но почему-то вы продолжаете играть самую примитивную роль.

Она снова уткнулась в планшет. Как будто разговор был окончен. Как будто я не сидел перед ней в облегающей футболке, не демонстрировал ей пресс, не предлагал ужин при свечах. Как будто я был пустым местом.

Внутри у меня всё кипело. Ярость. Унижение. И — да, чёрт возьми, — восхищение. Она была единственной женщиной в моей жизни, которая не купилась. Единственной, кто смотрел на меня и видел не мужчину, а... проблему.

Я встал. Подошёл к окну. Посмотрел на тренировочное поле, залитое солнцем. Потом обернулся.

— Значит, моё тело — не валюта? — спросил я.

Она подняла глаза от планшета.

— Ваше тело — это инструмент. Как мяч. Как бутсы. Инструмент, который вы используете, чтобы забивать голы. И если вы будете использовать его правильно — и на поле, и за его пределами, — вы добьётесь большего. Но не со мной.

— А с кем?

— С теми, кому это важно. А мне важно, чтобы вы научились пасовать.

Я усмехнулся. Горько. И впервые — не ей, а себе.

— Вы невыносимы, Жданова.

— Я знаю. Но я права.

— Поэтому вы ещё более невыносимы.

Она чуть улыбнулась — одними уголками губ. И от этой микроскопической улыбки у меня внутри всё перевернулось.

— Садитесь, Березин, — сказала она. — Показываю тепловую карту.

Я сел. И следующие полчаса слушал её лекцию, не перебивая. А сам думал о том, что впервые в жизни встретил женщину, для которой моё тело — просто набор рычагов. И это бесило. И одновременно — заводило до чёртиков.

Потому что теперь мне нужно было найти другой способ. Не через мышцы. Не через ямочку. Через что-то, чего я пока не знал.

Но я найду. Обязательно найду.

Глава 3. Ультиматум

После той тренировки я не мог уснуть до трёх ночи.

Лежал в своей огромной кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую секунду нашего разговора. Она проанализировала мой пресс. Мой пресс, чёрт возьми. Как медицинский справочник. «Симметрия прямая мышца живота — без отклонений». Кто вообще так говорит?

Я перевернулся на бок, скомкал подушку. Злость душила. Не на неё — на себя. Потому что я, Артём Березин, который мог уложить женщину в постель одним взглядом, сейчас выглядел как щенок, тыкающийся носом в закрытую дверь. Она не просто не купилась — она разобрала мои приёмы на атомы и выставила счёт за обучение.

«Вероятность того, что я соглашусь на ваше предложение, — ноль целых ноль десятых процента».

Я сел на кровати. Сна не было ни в одном глазу. За окном мерцал ночной Петербург — мой город, моя крепость. Но сегодня даже он не давал привычного чувства превосходства.

Телефон завибрировал на тумбочке. Я глянул на экран. Морозов. В полвторого ночи. Это могло означать только одно: случилось что-то серьёзное. Мой агент никогда не звонил просто поболтать.

— Да, — ответил я, прижимая телефон к уху.

— Не спишь? Отлично. Завтра в десять утра. Кабинет президента клуба. Явка обязательна.

— Что за срочность?

— Ультиматум, — сказал Морозов, и по его голосу я понял: дело дрянь. — Приедут Звонарёв, Черкасов и ещё пара людей из совета директоров. Будут говорить о твоём будущем. И это будущее, Артём, целиком зависит от одной женщины.

— Жданова? — Я сжал телефон так, что корпус хрустнул.

— Она самая. Её отчёты легли на стол президента. И судя по тому, что мне удалось узнать... — он сделал паузу, — она не пощадила ни одной цифры.

— Что именно она написала?

— Увидишь завтра. Я просто предупредил. Будь готов.

Он отключился. Я швырнул телефон на кровать и снова уставился в потолок.

Значит, Жданова передала данные наверх. Решила добить меня. Уничтожить не только морально, но и карьерно. Хотя... Я закрыл глаза и попытался думать рационально. Зачем ей это? Если бы она хотела меня убрать, она бы просто отказалась работать. Президент не стал бы настаивать. Но она согласилась. Тренировала меня. Значит, у неё другой план.

Какой?

Я не знал. И это бесило больше всего.

Утро встретило меня серым небом и моросящим дождём. Петербургская погода идеально соответствовала настроению: промозгло, холодно, никакого просвета. Я стоял перед зеркалом в прихожей и поправлял воротник-стойку. Сегодня я оделся иначе: тёмные джинсы, белая рубашка, классический пиджак. Никаких бомберов, никаких ярких кроссовок. Если меня собираются судить, пусть видят серьёзного человека, а не инфлюенсера.

Отражение смотрело на меня с привычным прищуром, но я заметил кое-что новое. Мешки под глазами. Лёгкая краснота белков. Следы бессонной ночи.

— Выглядишь как дерьмо, — сказал я отражению. — Но всё ещё лучше остальных.

Ритуал. Мой якорь. Сегодня он был нужен как никогда.

Я вышел из квартиры, сел в машину.

Зеркало заднего вида. Свет падает слева. Хороший свет. Редкий. Поднимаю телефон. Камера. Фронталка.

Поворачиваю голову на пол-оборота. Ловлю ракурс. Ямочка — есть. Прищур — есть. Мышцы шеи напрячь. Чуть опустить подбородок. Не смотреть в объектив. Смотреть сквозь.

Щёлк.

Проверяю кадр. Нормально. Фон — кожаный салон, руль, край окна. Небо серое. Питер.

Фильтр. Контраст. Чуть тепла. Резкость на глаза.

Подпись. Думаю. Пальцы набирают: «Тишина перед бурей. #Березин #утро #готовность».

Публикую.

Жду. Двигатель урчит. Телефон в руке. Экран не гаснет.

Минута. 120 лайков.Три минуты. 540.Пять минут. 7 002.

Комментарии: «Удачи, красавчик», «Ждём голов», «Где бутсы?».

Отвечаю на последний: «Будут. Всё будет».

Обновляю. 11 347.

Нормально. Убираю телефон в держатель. Смотрю на дорогу. Выезжаю.

Дворники мерно скрипели по лобовому стеклу, размазывая дождевую воду. Я смотрел на дорогу и думал о том, что ждёт меня в кабинете президента.

Звонарёв. Я знал его. Жёсткий мужик за шестьдесят, бывший игрок, строивший свою империю с нуля. Он не терпел звёздной болезни и не раз говорил, что футболист — это расходный материал. Если ты не приносишь результат — тебя заменяют. Просто, как счёт на табло.

Черкасов. Тот самый, что не взял меня в сборную. Если он будет в кабинете, значит, разговор пойдёт не только о клубе, но и о моей международной карьере.

И Морозов. Мой агент. Мой, мать его, союзник — хотя после вчерашнего звонка я уже ни в чём не был уверен.

Я припарковался у административного корпуса. Вышел под дождь, не раскрывая зонта. Капли тут же застучали по плечам, но мне было плевать. Холод отрезвлял.

Внутри меня встретила тишина. Никто не бегал по коридорам, не хлопал дверями раздевалок. Административное крыло жило своей отдельной жизнью — тихой, бумажной, полной интриг. Я шагал по коридору, и мои шаги гулко отдавались от стен.

Кабинет президента находился на третьем этаже. Дубовая дверь, массивная, с золотой табличкой. Я остановился перед ней и глубоко вдохнул.

«Ты — топ. Они — расходный материал».

Я толкнул дверь.

В кабинете было светло и просторно. Панорамные окна выходили на тренировочные поля, но сейчас все жалюзи были задёрнуты — намёк на то, что разговор будет закрытым. У дальней стены стоял массивный стол красного дерева. За ним сидел Звонарёв — грузный, лысоватый, с цепким взглядом из-под кустистых бровей. Слева от него — Черкасов. Справа — Морозов. И ещё пара человек, которых я не знал — наверное, из совета директоров.

Но её здесь не было. Ждановой. Я ожидал, что она будет сидеть с краю, сжимая свой чёртов планшет, но её кресло пустовало. Это было и облегчение, и разочарование одновременно.

— Березин, — Звонарёв кивнул на стул напротив. — Садись.

Я сел. Закинул ногу на ногу, откинулся на спинку. Внешне — сама невозмутимость. Внутри — сжатая пружина.

— Кофе? — спросил Звонарёв.

— Нет, спасибо.

— Тогда к делу. — Он взял со стола папку, раскрыл. — Это отчёт аналитического отдела. Составлен по итогам двух последних сезонов. Автор — Дарья Жданова.

Я сжал зубы, но промолчал.

— Здесь, — Звонарёв постучал пальцем по бумагам, — всё. Твоя тепловая карта. Процент пасов. Статистика по отборам. Показатели командного взаимодействия. И знаешь, что я вижу?

— Предположу, ничего хорошего.

— Ничего хорошего, — подтвердил он. — Ты лучший бомбардир лиги. Двадцать семь голов за сезон. Это феноменальный результат. Но при этом ты — самый неудобный игрок для собственной команды. Ты не пасуешь. Ты не отрабатываешь в обороне. Ты создаёшь конфликты на поле. Ты токсичен для партнёров.

— Я забиваю, — сказал я. — Это моя работа.

— Твоя работа, — вступил Черкасов, — играть в команде. А команда — это не один человек. Это одиннадцать. И если десять из них страдают из-за тебя, цена твоим голам — ноль.

Ноль. Опять это слово. Я почувствовал, как внутри закипает знакомая горячая волна.

— Я не согласен с такой оценкой.

— А твоего согласия никто не спрашивает, — отрезал Звонарёв. — Мы собрались здесь, чтобы поставить тебя перед фактом. Либо ты меняешь стиль игры и начинаешь активно работать с аналитическим отделом, либо...

Он сделал паузу. Я знал, что сейчас будет. Знал — и всё равно не был готов.

— Либо ты садишься на скамейку запасных. До конца контракта.

Тишина. Слышно было, как дождь стучит по стеклу за жалюзи. Я смотрел на Звонарёва и чувствовал, как сжимается горло. Скамейка запасных. Для меня — для лучшего бомбардира, для человека, который жил голами, — это было хуже любого наказания. Это была смерть.

— Вы не можете так поступить, — сказал я глухо. — Мой контракт...

— Контракт позволяет клубу отстранить игрока от матчей при нарушении спортивного режима или несоответствии командным требованиям, — вставил один из директоров. — Пункт семь дробь четыре. Мы проверили.

Конечно, проверили. Они подготовились. Всё было продумано задолго до этой встречи.

Я перевёл взгляд на Морозова. Он сидел с каменным лицом, но я видел, как напряжены его плечи. Агент, который всегда знал, что делать, сейчас молчал. И это пугало.

— Я хочу услышать, — сказал я медленно, — от кого именно исходила эта инициатива.

— Это коллективное решение, — ответил Звонарёв.

— Но базируется оно на данных аналитического отдела. Данных Ждановой.

— Верно.

Я кивнул. Значит, это её рук дело. Она передала данные, она расписала мои недостатки, она убедила руководство, что я — обуза. Она загнала меня в угол.

«Ну что ж, Жданова. Ты хотела войны? Ты её получила».

— У меня есть время подумать? — спросил я.

— До завтра. — Звонарёв захлопнул папку. — Но я бы на твоём месте не раздумывал. Это не наказание, Березин. Это шанс. Жданова — гений. Если ты поработаешь с ней, ты выйдешь на новый уровень. А если нет... — он развёл руками. — Ты сам знаешь.

Я поднялся. Медленно, чтобы не показать, как дрожат колени.

— Я дам ответ завтра.

— Ждём.

Я вышел из кабинета. Закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к стене. Сердце колотилось так, будто я только что отыграл финальный матч и пробил решающий пенальти. Только это был не пенальти. Это был расстрел.

Меня отстраняют. Меня — звезду, бомбардира, лицо клуба — сажают на скамейку. И всё из-за её цифр. Из-за её чёртовых графиков.

Я сжал кулаки. Ярость застилала глаза. Но где-то глубоко, под слоем гнева, я понимал: она права. Её цифры не врут. Я действительно эгоист. Я действительно не пасую. Но признать это — значило признать, что вся моя карьера была ошибкой. Что отец был прав.

«Без голов ты ноль».

Нет. Я не ноль. Я докажу это. Я соглашусь на их условия. Я буду работать с ней. Но не для того, чтобы измениться. А для того, чтобы уничтожить её. Морально. Так же, как она уничтожила меня своими отчётами.

Я оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Морозова.

«Артём, выйди на связь, когда остынешь. Есть важная информация».

Я набрал короткое: «Говори сейчас».

Ответ пришёл через минуту.

«В сборной остались незанятыми два места. Одно — в нападении. Тренерский штаб рассматривает кандидатов. Тебя ждут, но нужно показать, что ты изменился. Прояви себя. Это твой последний шанс».

Я перечитал сообщение дважды. Два места. Одно — моё. Если я докажу, что могу играть в команде. Если Жданова даст положительный отчёт. Если...

Слишком много «если».

Я убрал телефон и толкнул дверь на улицу. Дождь усилился. Холодные струи хлестали по лицу, по пиджаку, затекали за воротник. Но я не ускорял шаг. Я шёл медленно, глядя под ноги, и думал.

Значит, два места. Морозов говорит, что меня ждут. Но чтобы попасть туда, нужно пройти через Жданову. Через её тренировки, её графики, её ледяные взгляды. Нужно стать «удобным». Нужно научиться пасовать.

Я усмехнулся. Забавно. Всю жизнь я считал, что пас — это для слабаков. Для тех, кто не может забить сам. А теперь выясняется, что без паса я — никто.

Я сел в машину. Завёл мотор. Внедорожник заурчал, и этот звук вернул мне толику спокойствия. Мощность. Контроль. Я всё ещё за рулём. Я всё ещё принимаю решения.

Ладно. Я приму их ультиматум. Но на своих условиях.

Я буду работать с Ждановой. Даже больше — я сделаю всё, чтобы она поверила, что я изменился. Я буду пасовать, отрабатывать в обороне, улыбаться партнёрам. Я стану идеальным учеником.

А параллельно — я найду её слабое место. То, что она прячет за своими цифрами и очками. То, что заставляет её носить каблуки и никогда не снимать водолазку. У каждого есть уязвимость. У каждого есть трещина в броне. И когда я найду её — я ударю.

«Ты хотела поиграть в войну, аналитик? Давай поиграем».

Я нажал на газ и выехал с парковки. Дождь барабанил по крыше, дворники мелькали перед глазами. Впереди был долгий день, а за ним — ещё более долгий путь к сборной.

Но я пройду его. Чего бы это ни стоило.

Вечером я сидел в своей квартире и составлял план. Настоящий, тактический, как перед важным матчем.

Пункт первый: согласиться на условия. Без возражений, без сарказма. Пусть думают, что я сломлен и готов подчиняться.

Пункт второй: завоевать доверие Ждановой. Она умна, но у каждого ума есть слепое пятно. Нужно найти его.

Пункт третий: параллельно работать над своей игрой. Если я действительно улучшу пас — это не ослабит меня, а усилит. Двадцать семь голов плюс голевые передачи — такого в лиге ещё не было.

Пункт четвёртый: сборная. Два места. Одно — моё. Нужно, чтобы к моменту следующего просмотра Жданова дала положительный отчёт. А для этого она должна поверить, что я изменился.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на экран телефона. Там, в сохранённых сообщениях, висела та самая переписка с Морозовым. И ещё кое-что. Я открыл ВКонтакте и нашёл профиль Ждановой. Закрытый, как и в прошлый раз. Только аватарка — чёрно-белый портрет. И подпись: «Данные не ошибаются. Люди ошибаются».

— Ошибаются, значит, — пробормотал я. — Ну давай, аналитик. Посмотрим, кто ошибётся первым.

Я набрал сообщение Морозову:

«Я согласен. Завтра подписываю всё, что нужно. Но пусть знают: я делаю это ради сборной, а не ради их красивых глаз».

Ответ пришёл мгновенно:

«Мудрое решение. Я договорюсь о встрече с Ждановой на завтра. Будь дипломатичен».

Дипломатичен. Я усмехнулся. Это будет самая дипломатичная война в истории футбола.

Я встал, подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Тёмные круги под глазами никуда не делись, но взгляд стал другим. Собранным. Хищным.