Девятый номер

Девятый номер

Соскок

Даша

Воздух в зале был густым и сладким. Он пах магнезией и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом соревнований: смесью адреналина, страха и воска, которым натирают брусья. Я любила этот запах. Я дышала им с трех лет, с того самого дня, когда отец впервые привёл меня в гимнастический зал и сказал: «Смотри, дочка. Здесь делают чемпионов».

Сегодня я должна стать чемпионкой. Областные соревнования. Отбор на первенство России. Я лучшая в возрастной группе — тренеры говорили это, судьи кивали, соперницы отводили глаза. У меня самые высокие баллы за вольные, самые чистые приземления на бревне, самые сложные элементы на брусьях. И мой коронный соскок: двойной винт с контрвращением, который я репетировала десятки тысяч раз. Я могу сделать его с закрытыми глазами. Именно он должен был поставить жирную точку в моей победе.

Я стояла у края помоста и ждала, пока судья даст отмашку. В зале было тихо. Звенящая тишина, которая наступает перед выступлением фаворита. Никакого давления. Краем глаза я видела трибуны: мама, сжимающая в руках телефон, и отец с его пристальным взглядом. Он не улыбался. Он никогда не улыбался на соревнованиях. «Улыбаться будешь, когда выиграешь», — говорил он. И я собиралась выиграть.

Я вдохнула глубоко и выдохнула, как учил тренер: медленно, под счёт. Раз-два-три-четыре. Пальцы сами собой сжались в кулаки и разжались — привычный ритуал, который помогал сбросить напряжение. Я поправила идеальную кичку на голове, проверила, что магнезия лежит ровно на ладонях, и шагнула к снаряду.

Первые элементы пошли легко. Разгон, большой оборот, перелёт с верхней жерди на нижнюю — чисто, без малейшей помарки. Я чувствовала своё тело как идеально настроенный инструмент: каждая мышца работала в унисон, каждое движение было точным и выверенным. На мгновение я поймала взгляд отца — он чуть подался вперёд, и я знала, что всё хорошо. Всё идеально.

Последний элемент.

Соскок.

С силой оттолкнулась от верхней жерди и начала вращение.

Один оборот.

Второй.

В воздухе я успела подумать: «Всё, приземлюсь, уже чемпионкой». Я уже видела, как приземлюсь, как вскину руки, как улыбнусь судьям и трибунам. Я уже слышала гром аплодисментов. Губы уже растягивались в улыбке.

Но что-то пошло не так.

До сих пор не знаю, что именно. Может, я слишком рано раскрылась. Может, толчок был чуть слабее, чем нужно. Может, просто судьба решила иначе. Я приземлилась на левую ногу, и она подвернулась не так, как подворачивается лодыжка на неровном тротуаре, а страшно, неестественно, с хрустом, который я не столько услышала, сколько почувствовала. Хруст прошёл через всё тело: от лодыжки до позвоночника, до зубов, до корней волос. Боль была такой силы, что на мгновение я ослепла. Перед глазами вспыхнуло белое, потом резко чёрное.

Я рухнула на маты. Не так, как падают гимнастки, когда неудачно приземляются, но могут встать и улыбнуться. Я рухнула тяжело, всем весом, и нога осталась под неестественным углом. Я посмотрела на неё и не узнала. Это была не моя нога. Моя нога не могла быть вывернута так.

Я не сразу поняла, что кричу. Звук шёл откуда-то будто снаружи. Животный, нечеловеческий крик. Он заполнил весь зал, отразился от стен, заметался под сводами. Краем глаза я видела, как вскочила мама. Как судья замерла с открытым ртом. Я не соображала, механически фиксировала происходящее.

А потом я увидела отца. Он не вскочил. Не побежал. Он стоял на том же месте, где и секунду назад, и его лицо было каменным. Нет, не просто каменным — пустым. Так смотрят на сломанный механизм: «Работал, а теперь нет. Жаль».

Я зажмурилась. Боль волнами накатывала от лодыжки, поднималась по ноге, затапливала всё тело. Я не могла пошевелиться. Мне казалось, что если я пошевелюсь, отключусь. Где-то рядом уже суетились врачи, я слышала их голоса. Чьи-то руки коснулись плеча, и я вцепилась в них, как утопающий в соломинку.

— Всё будет хорошо, девочка, — сказал кто-то. — Ты сильная, справишься.

Я не была сильной. Я была сломанной. В шестнадцать лет, на пике своей карьеры, на глазах у родителей, тренеров, соперниц и судей, я лежала на матах и не могла встать. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и страха, уже росло понимание: это конец. Не соревнований. Не сезона. Конец всего.

Меня несли на носилках к выходу. Я видела, как расступаются люди, слышала обрывки разговоров. Кто-то плакал. Кажется, мама. Я подняла глаза и в последний раз увидела отца. Он стоял всё там же. И его губы беззвучно шевелились. Я не слышала слов, но знала, что он говорит. «Ждановы не ломаются».

А я сломалась.

Через два дня

Я лежала в палате и смотрела в потолок, вдыхая мерзкий запах хлорки. Нога, закованная в гипс от пальцев до колена, казалась чужой, приставленной от другого человека. Врачи сказали: сложный перелом со смещением, разрыв связок, потребуется операция. О гимнастике — забыть. Может быть, когда-нибудь, через годы реабилитации, я смогу ходить без боли. Но летать больше никогда.

Мама сидела рядом и держала меня за руку. Она не говорила, просто гладила мои пальцы и иногда всхлипывала. Отца не было. Он пришёл вечером первого дня, постоял в дверях, посмотрел на мою ногу и сказал: «Ничего. Найдёшь себя в чём-то другом». И ушёл. Мне показалось, что я услышала в его голосе не сочувствие, а разочарование. Как будто я подвела его. Как будто я перестала быть его дочерью в ту самую секунду, когда моя нога хрустнула.

Я закрыла глаза и попыталась не плакать. Но слёзы всё равно текли. Я плакала не о ноге. Не о гимнастике. Я плакала о том, что потеряла. О том, кем я была, и кем больше никогда не стану.

И ещё о том, что отец не обнял меня.

Глава 1. Просмотр

Артем

Я просыпаюсь за час до будильника. Такое бывает только в двух случаях: когда накануне перебрал с текилой и организм взбунтовался, либо когда предстоит что-то действительно важное. Текилы вчера не было — тренерский штаб «Зенита» ввел сухой закон за трое суток до сборов. Оставался второй вариант.

За окном пентхауса Петербург ещё спал под серым одеялом облаков, но я уже стоял босиком на холодном мраморе и смотрел на город сверху вниз. Мой город. Моя высота.

— Ну что, Березин, — сказал я собственному отражению в панорамном окне. — Сборная России. Доигрался.

Отражение ухмыльнулось. Высокий, красивый — я знал, что выгляжу на все сто. И на все двести, если добавить правильный ракурс. Я повернул голову, ловя утренний свет так, чтобы подчеркнуть скулы. Ямочка на правой щеке проявилась сама собой. Фирменная. От нее фанатки визжат и скидывают трусики.

Телефон завибрировал на тумбочке. Я подошёл, даже не глядя на экран знал, что там. Лайки. За ночь под последней записью с новыми бутсами набежало одиннадцать тысяч. Я открыл истории ВКонтакте и выложил фото рассвета с подписью: «Новый день — новый шанс доказать, что я — топ, а остальные пусть просто смотрят».

Через три минуты прилетел ответ от агента. Виктор Морозов никогда не спит.

«Не тупи. Без эпатажа. Сборная — это не клуб. Там старики решают».

Я хмыкнул и швырнул телефон на кровать. Старики. Сколько себя помню, мне всегда говорили, что я слишком молодой, слишком дерзкий, слишком громкий. Но именно поэтому на мои матчи ходили. Именно поэтому спонсоры выстраивались в очередь. Я был не просто нападающим — я фронтмен. И сегодня должен было получить постоянную прописку в главной команде страны.

Одной сториз мало. На столе — тарелка с омлетом, авокадо, зерновой хлеб. Кофе. Чёрный. Без сахара. Рядом положил ключи от машины. Брелока «Зенит». Тегнул аккаунт клуба.

Пододвиеул тарелку левее. Нет, правее. Свет должен падать на авокадо. Лучше сверху. Вытянул руки вверх, стараясь ровно держать мобилу. Снимаем!

В кадре тарелка, кофе, ключи, кусок столешницы и моя рука с татухой — небрежно, типа случайно попала. Фаны такое любят.

Фильтр. Контрастность поднять. Тени затемнить. Чёткость на максимум.

Подпись: «Завтрак чемпиона. #топчик #утро #Зенит».

Публикую.

Жду. Кофе остывает. Плевать.

Обновляю. Две минуты — 342 лайка. Комментарии: «Красавчик», «Приятного аппетита», «Что за тачка?». Отвечаю на последний: «Угадай».

Ещё обновляю. 567. Растёт. Норм.

Омлет холодный. Пофиг.

Сборы проходят на базе в Новогорске. Я приехал на час раньше специально, чтобы освоиться, почувствовать поле, пока остальные будут мяться в раздевалке. Привычка. Я всегда прихожу первым и ухожу последним. Не потому что дисциплинированный — потому что не выношу, когда кто-то видит меня неподготовленным.

Форма сидит как влитая. Красная, с белыми полосами по бокам. Я покрутился перед зеркалом в пустой раздевалке, поправил воротник-стойку. Идеально.

— Ты — топ, — сказал я своему отражению. — Они — расходный материал.

Этот ритуал появился ещё в юниорах. Когда отец впервые не пришёл на матч — сказал, что незачем смотреть, как я «позорю фамилию». Я тогда стоял перед зеркалом в школьной раздевалке и повторял эти слова как мантру, пока дрожь в коленях не прошла. С тех пор так и повелось. Психологи говорят — аффирмации. Отец говорит — дурь. Мне плевать. Это работает.

На поле я вышел за двадцать минут до построения. Газон был идеальным: ровный, стриженый, пахнущий утренней росой. Я снял кроссовки и прошёлся босиком. Ещё одна привычка. Земля должна знать, кто по ней ходит.

— Березин, ты чего раздетый? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. В воротах стоял Илья Котов — вратарь «Зенита» и по совместительству единственный человек в команде, которого я мог назвать... ну, не другом. Скорее, полезным знакомым. Два метра роста, бородатый, с ладонями-лопатами — он выглядел как медведь, которого зачем-то поставили в футбольную рамку.

— Поле слушаю, Кот.

— И что говорит?

— Говорит, что сегодня я забью три.

Кот хмыкнул и покачал головой.

— Ты бы хоть для приличия сделал вид, что волнуешься.

— А смысл? — Я натянул бутсы, лимитированная серия в фирменных цветах «Зенита» — синие с белой полосой, и потянулся. — Это формальность. Я лучший бомбардир сезона. Кого они ещё возьмут?

Кот ничего не ответил. Просто пожал плечами и ушёл к воротам разминаться. Уже потом я вспомнил этот момент и понял: он знал. Знал, но не сказал. То ли не хотел расстраивать, то ли решил, что мне полезно будет получить по носу.

Тренировочный матч начался в десять. Составы смешанные: половина — действующие игроки сборной, половина — претенденты вроде меня. Мне досталась роль центрального нападающего во второй команде, и я сразу понял: это проверка. Если забью — переведут.

Первый тайм прошёл спокойно. Я не форсировал. Присматривался. Защитники сборной были хороши: мощные, опытные, но медленные. Особенно правый крайний — ему под тридцатник, и он не успевал за моими рывками. Я запомнил это.

На пятнадцатой минуте мяч пришёл ко мне на фланг. Я ушёл от одного, от второго, вошёл в штрафную и пробил в дальний угол. Штанга.

— Пас! — крикнул кто-то из центра. — Пас давай!

Я даже не посмотрел в ту сторону. Пас — это для тех, кто не умеет решать сам. Я умею.

Во втором тайме я включился по-настоящему. Мяч после длинной передачи приземлился у линии штрафной. Защитник пошёл в подкат, но я перекинул через него, убрал под себя, ложный замах — и вколотил под перекладину. Вратарь даже не шелохнулся.

— Видали?! — Я развернулся к скамейке, широко улыбаясь, и развёл руки в стороны.

Ямочка на щеке проявилась сама собой. Я ждал аплодисментов. Ждал, что тренерский штаб оценит. Но на скамейке было тихо. Главный тренер сборной, Виктор Иванович Черкасов — седой, с квадратной челюстью и взглядом, которым можно гвозди забивать, что-то записывал в блокнот и даже не поднял головы.

Неприятно кольнуло где-то в груди, но я отмахнулся. Они специально. Проверяют на прочность. Хотят увидеть, не сломаюсь ли я без похвалы.

Хрен им.

Я продолжил играть в том же духе. Дважды не отдал пас, когда партнёры были в явно лучшей позиции. Один раз попытался пробить с острого угла, хотя логичнее было прострелить. Вратарь легко забрал мяч в руки, и кто-то из полузащитников в сердцах выругался.

— Березин, ослеп, что ли?!

Я молча показал ему палец. Не дождётесь.

После матча я первым ушёл в раздевалку. Не потому что устал — потому что мне нужен был телефон. За время игры наверняка набежало ещё пара тысяч лайков, а может, и комментарии от спонсоров. На прошлой неделе я выложил запись с новыми бутсами и отметил бренд — они обещали репост.

Телефон показал пятнадцать тысяч. Неплохо. Я пролистал комментарии.

«Березин — красавчик!»

«Сине-белые бутсы — огонь!»

«Когда уже в сборную?»

«Топчик!»

Я улыбнулся. Вот оно — признание. Не от тренеров, так от людей. Им плевать на тактику, на пасы, на «командный дух». Они хотят зрелище. И я им его даю.

— Березин.

Голос прозвучал резко, как щелчок кнута. Я поднял глаза. В дверях раздевалки стоял помощник главного тренера — невысокий, лысый, с вечно недовольным лицом.

— Черкасов ждёт. Живо.

Я не спеша отложил телефон, поправил воротник-стойку и пошёл за ним. По коридору шагал широко, вразвалочку, чтобы каждый встречный видел: я спокоен. Мне не о чем волноваться.

Кабинет главного тренера был маленьким и аскетичным. Стол, стул, тактическая доска на стене, пара вымпелов. Черкасов сидел за столом и что-то писал. Когда я вошёл, он поднял голову и жестом указал на стул напротив.

— Садись, Березин.

Я сел, закинув ногу на ногу. Включил свой фирменный прищур — тот самый, от которого журналистки краснеют, а фанатки пищат. Черкасов посмотрел на меня как на пустое место.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал?

— Предположу, чтобы похвалить за гол.

Он усмехнулся. Но это была не добрая усмешка. Так улыбается акула, прежде чем сомкнуть челюсти.

— Хороший гол, — сказал он медленно. — Эффектный. На повторе будет смотреться отлично.

Я кивнул, уже предвкушая, как выложу видео в ВКонтакте.

— Но в сборную ты не проходишь.

Чегооо?! Это шутка?

Тишина. Слышно было, как где-то в коридоре хлопнула дверь и чьи-то шаги удалились. Я смотрел на Черкасова и ждал, что он сейчас рассмеётся, скажет: «Шутка, Березин, расслабься». Но он не смеялся.

— В смысле? — Мой голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал.

— В прямом. Ты не слышишь команду. Ты играешь сам на себя. Мне нужен нападающий, который отдаст пас, когда это нужно, а не будет тащить одеяло на себя, чтобы потом выложить нарезку моментов в соцсети.

Соцсети. Он сказал это так, будто это ругательство. Я почувствовал, как внутри закипает знакомая горячая волна. Сарказм — мой щит. Мой меч. Моя гребаная суперсила.

— Понял, — я растянул губы в улыбке, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — То есть вы предпочитаете серых мышей, которые не забивают, зато дисциплинированно бегают по схеме?

Черкасов отложил ручку. Снял очки. Посмотрел мне прямо в глаза — и в этом взгляде не было ни злости, ни желания поставить меня на место. Только усталость.

— Березин, ты талантливый игрок. Один из лучших, кого я видел за последние пять лет. Но футбол — это не теннис. Здесь одиннадцать человек. И если ты не научишься слышать остальных десятерых, никакой талант тебя не спасёт.

— Я забил в этом сезоне двадцать семь голов, — процедил я. — Два-дцать-семь. Вы много знаете нападающих с такой статистикой?

— Я много знаю нападающих, из-за которых команды разваливались.

Удар ниже пояса. Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули.

— Это всё?

— Да. Можешь быть свободен.

Я поднялся. Медленно, чтобы не показать, как дрожат колени. Подошёл к двери. И уже взявшись за ручку, обернулся:

— Вы ещё пожалеете.

Черкасов ничего не ответил. Он уже снова что-то писал.

Я вышел в коридор и прижался спиной к холодной стене. Сердце колотилось как бешеное. В ушах стоял гул, как после оглушительного промаха с пенальти. Провал. Меня не взяли. Меня — лучшего бомбардира «Зенита», топ-игрока, звезду — не взяли в сборную.

Я достал телефон. Механически открыл ВКонтакте. Лайки всё ещё капали. Кто-то писал «ждём в сборной», кто-то — «ты лучший». Я смотрел на эти комментарии и чувствовал не радость, а тошноту. Они ничего не знают. Они думают, что я уже в составе. А я... я пролетел.

— Березин!

Я поднял голову. В коридоре стоял Морозов — мой агент. Значит, уже всё знает. У него нюх на плохие новости, как у стервятника на падаль.

— Ты как? — спросил он, подходя ближе. Говорил тихо, почти шёпотом, но я знал этот тон. Так он разговаривает с теми, у кого проблемы.

— Нормально.

— Нормально — это не ответ. Что сказал Черкасов?

Я оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Морозов засеменил рядом.

— Артём, не молчи. Нам нужно решать, что делать дальше.

— А что тут решать? — Я резко остановился, так что он чуть не врезался в меня. — Меня не взяли. Конец истории.

— Конец? — Морозов прищурился. — Ты правда так думаешь? Думаешь, я допущу, чтобы мой главный клиент остался за бортом сборной?

— И что ты предлагаешь?

— План «Б», — он достал из кармана визитку и протянул мне. — У нас есть свой козырь. Точнее — свой аналитик.

Я глянул на визитку. Чёрный картон, золотое тиснение: «Дарья Жданова. Спортивный аналитик».

— Жданова, — прочитал я вслух. — Дочь того самого Жданова?

— Именно. Девчонка — гений. Работает с цифрами так, как никто другой. Если кто-то и может переубедить тренерский штаб — это она. Только...

— Что «только»?

— Она своенравная. И не падкая на твои обычные штучки.

Я хмыкнул.

— Это на какие такие «штучки»?

Морозов посмотрел на меня как на идиота.

— Березин, я знаю тебя пять лет. Ты включаешь обаяние, и женщины тают. Но Жданова — не из таких. Ей плевать на твои скулы и на твою ямочку. Ты для неё — набор данных. Цифры. Статистика. И судя по тому, что я о ней слышал, тебя она терпеть не может.

Я ещё раз посмотрел на визитку.

— Значит, будет интересно.

— Артём...

— Я сказал: будет интересно, — поправил воротник-стойку и пошёл к выходу. — Созвонимся.

На парковке я сел в свой внедорожник и несколько минут просто сидел, глядя перед собой. Руль был холодным. В зеркале заднего вида отражались мои собственные глаза. Наглый прищур исчез. Я выглядел уставшим. И злым. Очень злым.

Отец. Вот о ком я думал. Он узнает. Обязательно узнает — у него везде свои уши. И позвонит. И скажет своим фирменным тоном, тем самым, от которого у меня с детства сводило живот: «Я же говорил. Без голов ты ноль».

Я сжал руль. Ноль. Я всю жизнь доказывал, что это не так. Забивал, забивал, забивал — и каждый новый гол был криком: «Смотри, пап, я существую! Я ценный! Я не ноль!» А теперь меня не взяли в сборную. И сколько бы лайков ни было под моими фото, отец был прав. Без голов я — ничто.

Телефон завибрировал. Я глянул на экран. Мама. Не отец. Спасибо хоть на этом.

— Алло.

— Тёмочка, привет. Ты как? Мы с папой смотрели новости, говорят, сборы...

— Мам, я не могу сейчас. Позже наберу.

Я сбросил вызов и откинулся на сиденье. Смотрел в потолок. Дышать было тяжело, как после матча, когда отыграл все девяносто минут и нет сил даже на то, чтобы поднять руки.

Ладно. Провал — это не конец. Провал — это просто повод найти новый путь.

Я достал визитку Ждановой. Покрутил в пальцах. Дочь легендарного тренера. Гений. Терпеть меня не может.

— Ну что ж, госпожа аналитик, — пробормотал я вслух. — Посмотрим, кто кого переиграет.

Завёл мотор. Двигатель заурчал, и этот звук подействовал лучше всякой терапии. Мощность. Контроль. Я нажал на газ и вылетел с парковки, оставляя за спиной базу, сборную, Черкасова с его нравоучениями и собственное унижение.

В зеркале заднего вида Новогорск становился всё меньше. Я смотрел вперёд. Впереди был Петербург, новый план и женщина, которая, если верить агенту, не купится на мои чары.

Это была проблема. Но я люблю решать проблемы.

Особенно красивые.

Дома я первым делом залез в душ. Горячая вода хлестала по плечам, по затёкшим мышцам, по лицу. Я стоял, упершись ладонями в кафель, и смотрел, как струйки стекают по рельефу пресса. Тело привычно работало, сердце качало кровь, лёгкие гоняли воздух, а внутри была пустота.

Я думал о Ждановой. Точнее о том, что мне про неё рассказывали. Она появилась в структуре «Зенита» около года назад, но я никогда с ней не пересекался. Мои интересы лежали на поле, а не в кабинетах с графиками. Говорили, что она — дочь того самого Олега Жданова, который вывел «Локомотив» в чемпионы в начале двухтысячных. Легенда. Таких, как он, сейчас уже не делают: стальная хватка, гениальное чутьё и полное неумение проигрывать. Если его дочь хоть на треть похожа на отца, лёгкой прогулки не выйдет.

Я выключил воду и вышел, обмотав бёдра полотенцем. Прошёлся по квартире, оставляя мокрые следы на мраморе. Пентхаус был огромным: триста квадратов, панорамные окна, дизайнерский ремонт. Я купил его два года назад, когда подписал контракт с «Зенитом» на рекордные для меня условия. До этого ютился в однушке на окраине Москвы, где единственным источником тепла был старый обогреватель, а единственной мечтой — вырваться.

Вырвался. Теперь у меня всё есть. А всё равно внутри сидит тот самый пацан из хрущёвки, которому отец кричит: «Без голов ты ноль».

Я подошёл к зеркалу в полный рост. Посмотрел на себя. Высокий, плечи широкие, ноги длинные — тело, заточенное под скорость и удар. Волосы после душа потемнели, но когда высохнут, снова станут пепельно-русыми. Я провёл ладонью по щетине. Два дня не брился — специально, потому что так я выгляжу старше. Солиднее. В двадцать четыре года мне часто дают тридцать, и меня это устраивает.

— Ты — топ, — сказал я отражению.

Отражение молчало. Сегодня это звучало как-то неубедительно.

Я оделся в домашнее и пошёл на кухню. Открыл холодильник, достал бутылку воды. Пить не хотелось, но нужно было чем-то занять руки.

Телефон снова ожил. Сообщение от Морозова:

«Завтра в 10:00. База, каб. 317. Не опаздывай. И ради бога, включи режим "человек", а не "звезда". Она этого не переваривает».

Я усмехнулся. Режим «человек». Знал бы Морозов, что я сам не всегда понимаю, где заканчивается Артём Березин — живой парень с мечтами и страхами — и начинается Березин А.С. — бомбардир, звезда соцсетей, обладатель лимитированных бутс в цветах «Зенита». Иногда мне кажется, что второго гораздо больше. Что я сам себя вытеснил на задворки собственной жизни, уступив место этому глянцевому, самоуверенному мужику, который всегда знает, что сказать, и никогда не показывает слабость.

Слабость. Я вспомнил, как дрожали колени в кабинете Черкасова. Как я сидел перед ним, как школьник перед директором, и ничего не мог сделать. Только хорохориться. Только язвить. Потому что если бы я не язвил — я бы, наверное, заплакал.

Нет. Я не плакал с десяти лет. С того самого дня, когда отец впервые ударил меня по лицу за пропущенный пенальти и сказал: «Слёзы — для баб. Ты мужик или кто?» С тех пор я не плакал ни разу. Даже когда ломал ногу. Даже когда хоронил деда. Даже когда Кира — первая девушка, которую я, кажется, почти любил, — швырнула мне в лицо: «Ты не человек, Артём. Ты функция».

Функция. Вот кем я был для неё. Вот кем я был для отца. Вот кем я был для всех.

Кроме, может быть, мамы. Но мама никогда не спорила с отцом.

Я допил воду и швырнул бутылку в урну. Мимо. Бутылка упала на пол, и я оставил её там. Не сегодня.

Глава 2. Аналитика

Тишина коридора давила на уши. Я стоял, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку.