Девятый номер

Не взяли.

Меня — Артёма Березина, лучшего бомбардира «Зенита», человека, чьё имя скандировали трибуны, — не взяли в сборную. Это не просто провал. Это приговор.

Я оттолкнулся от стены и пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от кафельного пола. В административном крыле базы было пусто — все, кому положено, сидели по кабинетам, а футболисты после тренировки разбрелись кто куда. Я шагал широко, вразвалочку, хотя внутри всё кипело. Внешне — тот самый Березин, которого все знают: уверенный, наглый, с вечной ухмылкой. Внутри — пацан, которому только что сказали, что он недостаточно хорош.

Недостаточно хорош. Эта фраза звучала в моей голове голосом отца. Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Это не отец. Это просто тренер сборной, который не разбирается в футболе. Или разбирается, но мыслит устаревшими категориями. Командная игра, тактика, взаимодействие — все эти слова придумали те, кто не умеет забивать. Я умею. Я делаю это лучше всех. И точка.

Но факт оставался фактом: Черкасов сказал «нет». И это «нет» перечёркивало всё, что я строил последние три года.

Я остановился у окна. За стеклом расстилался идеальный газон тренировочного поля — зелёный, стриженый, с безупречной разметкой. Там, на этом поле, я забивал голы, которые крутили в VK Видео и пересылали друг другу. Там я был королём. А здесь, в коридоре, я был никем.

Злость поднималась откуда-то из солнечного сплетения, горячая и знакомая. Я привык к ней. За двадцать четыре года она стала моим топливом. Когда отец кричал — я злился. Когда партнёры по команде не давали пас — я злился. Когда журналисты писали, что я эгоист — я злился и выдавал хет-трик. Злость работала. Злость делала меня лучшим.

Но сейчас злости было недостаточно. Потому что злиться на весь тренерский штаб сборной бессмысленно. Они приняли решение. И чтобы его изменить, нужен был другой подход.

Я вытащил из кармана джинсов визитку, которую сунул мне Морозов. Жданова. Дарья Жданова. Дочь легенды. Спортивный аналитик.

Достал телефон. Открыл ВКонтакте и забил её имя в поиске. Профиль был закрытым, но аватарка видна: чёрно-белое фото, строгий портрет в профиль. Даже на аватарке она выглядела так, будто собиралась кого-то уволить. Никаких селфи, никаких котиков, никаких цитат великих людей. Только имя, фамилия и подпись: «Данные не ошибаются. Люди ошибаются».

— Ну-ну, — пробормотал я.

Я закрыл приложение и убрал телефон. У меня был план. Не бог весть какой, но план. Я пойду к ней в кабинет и заставлю её посмотреть на мою игру. Не на цифры — на игру. Она увидит то, что видят все: что я — топ. И если у неё есть хоть капля влияния на тренерский штаб, она это влияние использует.

Морозов уже договорился с ней о встрече. Я вообще мало что знал в тот момент — нёсся на эмоциях, как разогнавшийся локомотив. И когда я сворачивал к её кабинету, я ещё не понимал, что эта женщина через несколько минут разберёт меня на запчасти и заставит усомниться в том, в чём я был уверен всю свою жизнь.

Кабинет 317.

Я стоял перед дверью и смотрел на табличку. «Д.А. Жданова. Аналитический отдел». Рядом — стикер с печатными буквами: «Без стука не входить. Без данных — тем более».

Я усмехнулся. Без данных. Сейчас я ей предоставлю данные. Самые наглядные.

Я постучал громко, три удара костяшками.

— Войдите.

Голос был именно таким, каким я его представлял: сухим, чётким, без единой лишней ноты. Ни приветливости, ни интереса. Просто разрешение войти, выданное с той же интонацией, с какой автомат выдаёт талончик в очередь.

Я нажал на ручку и шагнул внутрь.

Первое, что бросилось в глаза — порядок. Идеальный, почти стерильный. Никаких лишних вещей. Два больших монитора на столе, графики на стенах, стеллаж с папками, кофейный аппарат в углу. Всё расставлено так, чтобы было под рукой и не отвлекало. Словно здесь работал не человек, а машина.

За столом сидела она.

Я уже видел её фото на аватарке, но вживую она выглядела иначе. Фото не передавало той странной, почти пугающей собранности, которая исходила от неё. Она сидела с идеально прямой спиной — не напряжённой, а именно прямой, как будто позвоночник ей заменили стальным стержнем. Тёмные волосы, постриженные в каре до подбородка, лежали волосок к волоску. Ни одна прядь не выбивалась. Я невольно подумал, что она, наверное, каждое утро вымеряет длину линейкой.

Она была в очках — тонкая золотая оправа, стёкла без диоптрий. Для имиджа. Чтобы выглядеть старше. Строже. Чтобы мужчины в этом клубе не думали, что перед ними просто смазливая девчонка.

Но она не была «просто смазливой девчонкой». Она была красивой — это я отметил сразу, рефлекторно, как отмечал любую привлекательную женщину в радиусе десяти метров. Тонкие черты лица, высокие скулы, губы без помады, но чётко очерченные. И глаза тёмно-карие, почти чёрные. Они смотрели на меня сейчас, и в них не было ни грамма интереса. Вообще ничего. Как у человека, который смотрит на диаграмму.

— Березин, — сказала она. Не спросила — констатировала.

Я прошёл к её столу и сел на стул напротив. Широко, вальяжно, закинув ногу на ногу. Включил фирменный прищур — тот самый, от которого журналистки на пресс-конференциях начинали крутить волосы.

Она даже не моргнула.

— Вы пришли на день раньше, — произнесла она, откидываясь на спинку кресла. — Это уже характеризует вас как человека, который не уважает чужие границы.

— А вы, значит, уважаете? — Я обвёл взглядом кабинет. — Прячетесь здесь, в норе, с цифрами и графиками. А на поле-то выходили хоть раз? Или только по телевизору футбол смотрели?

— Я не смотрю футбол. Я его анализирую.

— Одно и то же.

— Нет, — она поправила очки средним пальцем, этот жест показался мне странно агрессивным. — Зритель смотрит и эмоционирует. Аналитик смотрит и считает. Разные виды деятельности. Разные отделы мозга.

— У вас, наверное, отдел эмоций вообще отсутствует?

Она проигнорировала выпад. Взяла со стола планшет, коснулась экрана. За моей спиной, на стене, засветился большой монитор — я и не заметил его, когда вошёл.

— Раз уж вы здесь, — сказала она. — Покажу вам то, что должна была показать завтра.

— А что, завтра у нас свидание?

Она подняла глаза. Медленно. Смотрела на меня секунду, другую, третью. Я чувствовал себя так, будто меня сканируют.

— У нас, Березин, совместная работа. Если вы переживёте сегодняшний разговор и не сбежите.

— Я никогда не сбегаю.

— Это мы тоже проверим.

Она снова коснулась планшета, и на большом экране появилась тепловая карта футбольного поля. Я сразу узнал схему: это был один из моих матчей. «Зенит» против «Спартака». Я тогда забил дважды и стал героем вечера.

— Вот ваша тепловая карта за последний тайм, — сказала она, поднимаясь из-за стола.

Я впервые увидел её в полный рост. Водолазка с горлом обтягивала стройную фигуру, юбка-карандаш доходила до колен, туфли на высоком каблуке добавляли ей сантиметров десять. Она была почти одного роста со мной — и это, чёрт возьми, впечатляло. Я привык смотреть на женщин сверху вниз. А эта стояла и смотрела мне прямо в глаза. И даже на каблуках держалась так, будто родилась в них.

— Оцениваете мой внешний вид? — спросила она, не оборачиваясь. — Или прикидываете, сколько я вешу?

— Прикидываю, — сказал я, не меняя позы. — И пока что цифры меня устраивают.

— А ваши цифры меня — нет.

Она подошла к экрану и провела пальцем по левому флангу. Там, где моё присутствие было обозначено ярко-красным пятном.

— Видите это? Красный цвет — зона максимальной активности. Вы перегружаете левый фланг. Фактически, вы проводите там шестьдесят семь процентов игрового времени.

— И что? Я же не в центре поля торчу. Я нападающий. Моя задача — быть там, где забивают.

— Ваша задача, — она обернулась, и я снова поймал этот взгляд холодный и безжалостный. — Забивать голы, да. Но посмотрите сюда.

Она выделила другой участок поля — штрафную соперника, центр.

— Вот здесь вы практически не появляетесь. А теперь посмотрите на ваших партнёров.

На экране появились другие тепловые карты — полузащитников и второго нападающего. Их зоны активности были более равномерными, но на их картах краснела та самая центральная зона, которую я игнорировал.

— Они создают моменты, а вы их не используете, потому что вас там нет. Вы ждёте мяч на фланге. Вы тянете одеяло на себя. И в результате эффективность всей команды падает.

— Команда победила в том матче, — напомнил я. — Два-один. Оба гола мои.

— Да. Команда победила. А теперь представьте, сколько бы она забила, если бы вы ещё и взаимодействовали с партнёрами.

Я сжал челюсти.

— Это всё теория. А на практике я забиваю.

— На практике, — она вернулась к столу и взяла планшет. — Вероятность вашего паса партнёру в штрафной составляет двенадцать процентов. Две-на-дцать. Это самый низкий показатель среди всех нападающих лиги. Даже защитники пасуют чаще.

— Я не защитник. Я завершитель.

— Вы обуза.

Слово повисло в воздухе. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает та самая горячая волна. Сарказм — мой щит. Но сейчас он почему-то не включался.

— Что вы сказали?

— Обуза, — повторила она спокойно. — Человек, который тянет команду вниз. Ваши индивидуальные показатели впечатляют, но командные провальные. Вы забиваете голы, но вы же их и съедаете. Вы отнимаете моменты у тех, кто мог бы забить больше. Вы делаете игру предсказуемой. Когда вы на поле, защита соперника знает: паса не будет. Березин будет тащить сам. И они готовятся именно к этому.

Она говорила без эмоций. Как патологоанатом, описывающий причину смерти. И от этого было только хуже. Если бы она кричала, я бы ответил. Если бы она язвила, я бы переязвил. Но она просто излагала факты. И эти факты были правдой.

Часть меня знала это. Знала давно. Но я никогда не позволял этой части говорить вслух.

— Вы кто такая, чтобы меня судить? — вырвалось у меня. — Вы — аналитик. Вы сидите в кабинете и смотрите в экран. А я выхожу на поле. Я пашу. Я забиваю. Где были вы, когда я на последних минутах вырывал победу? Где были ваши цифры?

— Мои цифры были там же, где и всегда, — она поправила очки. — Они фиксировали вашу игру. И они говорят, что если бы вы не жадничали, победа была бы крупнее.

— Да плевать мне на крупнее! Победа есть победа!

— Это философия одиночки. А футбол — командный спорт.

Я вскочил со стула.

— Командный спорт, — процедил я. — А вы сами-то играли? Вы знаете, каково это — стоять перед воротами и знать, что от твоего удара зависит всё? Вы знаете, каково это — когда на тебя смотрят тридцать тысяч человек и ждут чуда?

Она молчала. Смотрела на меня. И впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то, похожее на эмоцию. Но я не понял, какую именно. Она не ответила на мой вопрос. Вместо этого она сказала:

— Я знаю, каково это — когда тело перестаёт слушаться.

Я не понял, что она имела в виду. И в тот момент мне было плевать.

— Знаете что, Жданова? — Я шагнул к двери. — Вы можете сколько угодно препарировать мою игру. Можете считать проценты и рисовать карты. Но пока вы сидите здесь, в этом стерильном кабинете, я буду на поле. И я буду забивать. А вы — смотреть.

Я схватился за ручку двери, но остановился. Оглянулся.

— И вот ещё что.

Она стояла у экрана — прямая, безупречная, с планшетом в руке. Идеальная статуя из льда и цифр.

— Проектор у вас — дерьмо. Картинка зернистая. Я бы на вашем месте поменял.

Я не знаю, зачем я это сказал. Наверное, чтобы последнее слово осталось за мной. Чтобы не чувствовать себя полным ничтожеством, которого только что размазали по стенке. Но вместо того чтобы выйти красиво, я выглядел как обиженный школьник.

Она ничего не ответила. Просто смотрела на меня — и в этом взгляде мне почудилась… нет, не жалость. Скорее, разочарование. Словно она ждала от меня большего.

Я хлопнул дверью так, что табличка с номером кабинета слетела. Пусть. Пусть висит криво. Пусть вообще отвалится. Мне плевать.

Шаги гулко застучали по коридору. Я шёл быстро, почти бежал. Сердце колотилось, в висках стучало. Никогда — никогда! — ни одна женщина не разговаривала со мной так. Ни тренеры, ни журналисты, ни бывшие девушки. Все они либо боялись меня, либо пытались понравиться. А эта… этой было плевать. Она просто вывалила на меня факты и смотрела, как я корчусь.

И самое паршивое — она была права.

Я не хотел это признавать. Я отталкивал эту мысль изо всех сил. Но правда липла ко мне, как грязь к бутсам после дождливого матча. Я действительно не пасую. Я действительно тащу одеяло на себя. И моя статистика — объективная, измеримая, проклятая статистика — говорит, что я обуза.

Обуза. Это слово жгло, как пощёчина. Никто не называл меня так. Никто не смел. А она сказала. Просто, буднично, как будто это было чем-то само собой разумеющимся.

Я вышел на улицу через запасной выход. Мне не хотелось никого видеть. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Я глубоко вдохнул, потом ещё раз. Лёгкие наполнились морозной свежестью, но в голове всё равно был туман.

Я достал телефон. Открыл ВКонтакте — просто по привычке, чтобы занять руки. Лайки под последней записью перевалили за двадцать тысяч. Комментарии: «Красавчик», «Жги», «Ты лучший». Я смотрел на эти слова и чувствовал… пустоту. Раньше они заряжали меня. Раньше каждый лайк был как маленькая доза одобрения, в которой я нуждался больше, чем в воздухе. Сейчас они ничего не значили. Потому что одна-единственная женщина только что сказала мне правду. И эта правда была сильнее двадцати тысяч лайков.

— Твою мать, — прошептал я.

Морозов звонил четыре раза. Я не отвечал. Не хотел слышать его бубнёж о том, что нужно быть дипломатичнее, что Жданова — важный человек, что от неё зависит моё будущее. Я знал всё это. Но прямо сейчас мне нужно было просто перебеситься.

Я сел в машину и завёл мотор. Внедорожник заурчал, как сытый зверь. Я любил этот звук. Он возвращал мне чувство контроля. Когда я за рулём — я главный. Я решаю, куда ехать. Я решаю, с какой скоростью. Это единственное место, где я всегда был хозяином положения.

Я выехал с парковки базы и направился в город. Центр Петербурга встретил меня пробками и серым небом. Я ехал медленно, даже не думая о маршруте. Просто крутил руль, сворачивал в переулки, проезжал мимо набережных. В голове крутился разговор с Ждановой. Я прокручивал его снова и снова, как неудачный дубль в видео.

«Вы обуза».

«Вероятность вашего паса — двенадцать процентов».

«Вы тянете команду вниз».

Стерва. Ледяная, бесчувственная стерва. Но красивая. Я не мог этого не отметить, даже в своей злости. У неё была странная, холодная красота — как у дорогого ножа. Сразу видно: опасна. И руки… Я вспомнил, как она провела пальцем по экрану, показывая мою тепловую карту. Тонкие пальцы с коротким маникюром. Никаких колец. Никакой мишуры. Только эффективность.

Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Какого чёрта? Я думаю о её руках? О пальцах? Серьёзно, Березин?

Но образ уже засел в голове. Её прямая спина. Её губы, произносящие приговор. Её глаза, которые смотрели на меня без тени эмоций. Я пытался вспомнить, была ли в её взгляде хоть искра интереса, когда я вошёл. Хоть что-то, что выдавало бы в ней живого человека, а не ходячий калькулятор.

Ничего.

И это бесило больше всего. Я привык, что женщины реагируют на меня: кто-то смущается, кто-то кокетничает, кто-то злится , но реагируют всегда. А Жданова смотрела на меня так, будто я был одним из её графиков. Просто набор данных. Две ноги, две руки, двенадцать процентов пасов.

Я свернул на набережную и остановился у парапета. Выключил мотор. Вышел из машины. Ветер с Невы ударил в лицо, пробирая до костей, но я не уходил. Холод помогал думать. Или, наоборот, не думать.

Передо мной расстилалась серая вода, утыканная точками катеров. Чайки орали над головой. Красиво. Но меня не трогало.

Я думал о том, что сказала Жданова. И о том, чего она не сказала. Когда я спросил, играла ли она сама, знает ли, каково стоять перед воротами, она не ответила. Вместо этого она сказала странную фразу: «Я знаю, каково это — когда тело перестаёт слушаться».

Что это значило? Она говорила о травме? О болезни? Или о чём-то другом?

Я поймал себя на том, что мне интересно. Что я хочу узнать больше. И это чувств— любопытство, смешанное с чем-то ещё, разозлило меня сильнее, чем её слова. Мне не должно быть интересно. Она — враг. Она — препятствие на пути к сборной. Или, наоборот, единственный шанс туда попасть?

Я залез обратно в машину и достал телефон. Морозов прислал сообщение:

«Ну что, поговорил?»

Я набрал ответ:

«Поговорил. Она меня ненавидит».

Ответ пришёл мгновенно:

«Это нормально. Она всех ненавидит. Что решил?»

Я помедлил. Пальцы зависли над экраном. Что я решил? Что я мог решить после такого разговора? Либо послать всё к чёрту и продолжать играть так, как я играл всегда, надеясь, что меня заметят и без её помощи. Либо…

Либо принять её условия. Согласиться на тренировки. Терпеть её холодные взгляды и унизительные цифры. Ради одной цели: сборная.

Я стиснул зубы.

«Завтра в девять утра. Малый манеж».

Морозов ответил смайликом. Я швырнул телефон на пассажирское сиденье.

Ладно. Я ей покажу, кто я. Кто я без всего этого блеска. Я — тот же Артём Березин. Только злее. И теперь у меня есть цель.

Я завёл мотор и рванул с места, поднимая веер брызг.

Дома меня встретила тишина. Я скинул кроссовки, не глядя бросил бомбер на кресло и прошёл в гостиную. Пентхаус был огромным и пустым. Я купил его два года назад, когда подписал контракт с «Зенитом», и до сих пор не привык к размерам. Триста квадратов для одного человека — это чересчур. Но мне нравилось, что я могу ходить из комнаты в комнату и никого не встречать. Никто не орёт, не критикует, не говорит, что я недостаточно хорош.

Я подошёл к панорамному окну. Город лежал внизу, мерцая огнями. Мой город. Мой вид. Моя жизнь. А внутри — пустота.

Я включил музыку. Что-то тяжёлое, с гитарными риффами. Звук заполнил комнату, вытесняя тишину. Я стоял и смотрел на закат, чувствуя, как ярость постепенно уходит, оставляя после себя усталость.

Телефон снова зажужжал. На этот раз это был не Морозов. Кира.

Я уставился на экран. Кира Соболева — спортивная журналистка, можно сказать моя бывшая. Та самая, которая сказала мне перед уходом: «Ты не человек, Артём. Ты функция». Мы расстались пол года назад, но она до сих пор периодически всплывала в моей жизни — то интервью возьмёт, то статью напишет. И всегда с подтекстом. Она умела жалить словами не хуже Ждановой. Но в отличие от Ждановой, Кира хотя бы улыбалась при этом.

«Слышала про сборную. Сочувствую. Хочешь поговорить?»

Я усмехнулся. Сочувствует она. Знаю я её сочувствие. Ей нужен эксклюзив. Первое интервью провалившегося бомбардира. Заголовок: «Березин: почему меня не взяли в сборную». Тысячи просмотров на Ютубе. Миллионы переходов.

Я набрал короткое: «Спасибо, как-нибудь в другой раз» — и заблокировал телефон.

Но мысли о Кире вернули меня к Ждановой. Странно: две такие разные женщины, а чем-то похожи. Обе умные. Обе острые на язык. Только Кира играла со мной, как кошка с мышкой, а Жданова просто ставила диагноз. Первое было весело. Второе — нет.

Я лёг на диван и уставился в потолок. Перед глазами снова встала она: прямая, в этой своей водолазке и обтягивающей юбке, с планшетом в руке. И каблуки. Чёрт, эти каблуки. Зачем она носит их на работу? Там же нет подиума. Там графики и цифры. Но она носит. И это что-то говорило о ней. Что-то, что я пока не мог понять.

Я представил, как она идёт по коридору быстрым, чётким шагом, цокая каблуками. Мужчины оборачиваются. Она не замечает. Или замечает, но ей плевать. Она выше этого. В буквальном смысле — на каблуках она одного роста со мной. И когда она смотрела мне в глаза, я не чувствовал привычного превосходства. Я чувствовал… равенство?

Нет. Не равенство. Она смотрела на меня сверху вниз. С высоты своих данных. И это было невыносимо.

Я поймал себя на том, что снова думаю о ней. И это начинало раздражать. Я встал, пошёл на кухню, открыл холодильник. Достал бутылку воды. Пить не хотелось, но нужно было занять руки.

«Обуза».

Я скрутил крышку и швырнул бутылку в урну. На этот раз попал.

Ладно, Жданова. Ты хочешь посмотреть, кто я? Ты хочешь увидеть меня настоящего? Хорошо. Я покажу тебе. Только потом не жалуйся.

Следующее утро началось с будильника. Я встал в шесть, хотя тренировка была в девять. Не мог спать. Всю ночь ворочался, прокручивая в голове предстоящую встречу. Как она будет на меня смотреть? Что скажет? Какие ещё унизительные цифры вытащит на свет?

Я надел спортивный костюм, взял сумку с обычными бутсами — не фирменными сине-белыми, а простыми чёрными, которые носил на тренировках в клубе — и вышел.

База встретила меня тишиной. Раннее утро, ещё даже солнце не до конца поднялось над горизонтом. Я приехал за сорок минут до назначенного времени. Привычка. Я всегда прихожу первым.

Малый манеж был пуст. Только свет горел в дальнем конце поля — там, где стояла одинокая фигура. Я сразу узнал её. Жданова. Она пришла ещё раньше меня.

Вот же… Я выругался про себя. Она что, вообще не спит?

Я подошёл. Она стояла у кромки поля с планшетом в руках и смотрела на разметку. Сегодня она была без юбки — в спортивных брюках и лёгкой ветровке. Но каблуки остались. На футбольном поле, на газоне, она стояла на каблуках. Это было настолько абсурдно и настолько в её стиле, что я невольно усмехнулся.

— Доброе утро, аналитик, — сказал я, бросая сумку на скамейку.

Она подняла глаза.

— Вы на семь минут раньше. Это хорошо.

— А вы на сколько?

— На двадцать.

— Вам что, дома не спится?

— Мне лучше работается, когда вокруг тишина, — она кивнула на поле. — Разминайтесь. Десять кругов.

— Опять десять?

— Пятнадцать. Вчера вы нервничали, пульс был повышен, а это дополнительная нагрузка на сердце. Нужно разогнать кровь.

— Вы и пульс мой замерили?

— Он был написан у вас на лице.

Я покачал головой и пошёл переодеваться. В раздевалке стянул спортивный костюм, натянул тренировочную форму. Обычную. Без лейблов, без лимитированных серий. Просто чёрные шорты и футболка. И бутсы — старые, разношенные, без блеска.

Я посмотрел на себя в зеркало. Без всего этого я выглядел иначе. Обычный парень. Высокий, плечистый, но обычный. Не звезда. Не топ. Просто Артём.

— Ну что, Березин, — сказал я отражению. — Погнали.

Отражение не ответило. Но впервые за долгое время мне показалось, что в его глазах есть что-то кроме бравады.

Я вышел на поле. Жданова стояла с секундомером в руке.

— Пятнадцать кругов, — напомнила она. — В среднем темпе. Потом перейдём к упражнениям.

Я кивнул и побежал. Первый круг, второй, третий. В голове стучала одна мысль: «Кто ты без бутс, Березин?» Я бежал и думал об этом. О том, что все эти годы я строил образ яркий, блестящий, неуязвимый. Я прятался за ним, как за щитом. А теперь эта женщина заставляла меня снять щит.

Четвёртый круг. Пятый. Я дышал ровно, тело работало как часы. Но внутри что-то происходило. Что-то, чего я не ожидал.

Когда я пробегал мимо неё на восьмом круге, она не смотрела на меня. Она смотрела в планшет. И от этого — от того, что она не следила за мной, не оценивала, мне стало странно легко. Словно я мог просто бежать. Не для кого-то. Для себя.

На двенадцатом круге я понял: она специально не смотрит. Даёт мне пространство. Чтобы я перестал играть. Чтобы я наконец просто был собой.

А она умнее, чем кажется.

На пятнадцатом круге я остановился. Дыхание было глубоким, но ровным. Пот катился по вискам, но это был приятный пот — пот работы, а не стресса.