Ветры русских просторов II

Старые друзья до утра вспоминали прошлое и разговаривали о самозванце, царе Борисе, голодухе, обрушившейся на Русь и предстоящей войне. Кирьян взял слово с Еремея, что тот, как будет оказия, приедет к нему в гости, а может и «насовсем». У Ерёмы для Кирьяна был подарок – записи его рассказов о турецком плене. Кирьян прочитал их, сделал несколько замечаний и поблагодарив друга, сказал:

– Брат, сохрани у себя, можа когда добавишь других сказок и будя у тебя летопись. Ты грамотей, нехай у тебя и хранится она.

––

И снова степь, плавно переходящая в лесистые места по верхнему Дону… Завьюжило и пришлось встать на лесной опушке, чтобы переждать непогоду. Кирьян наказал дозорным смотреть за конями, потому что вокруг рыскали волки, а сам залез в юрту, бросив тулуп прямо на подтаявший у костра снег. Сотник всю дорогу думал о сёстрах и понимая, что может их не найти, сказал себе так: «как Господь рассудил, так и будет, а я всё приму, но хочу их встретить и увезти!»

Казаки притащили к Кирьяну двух ватажников, промышлявших съестное. В ватаге их было с десяток, но остальные сейчас лежали в окровавленном снегу, побитые дозорными казаками. Андрей и Евдоким держали связанных разбойников за вороты полушубков, а те, озираясь, пытались понять, кто эти люди и куда идут. Кирьян привстал со своего походного ложа, отпив из баклаги воды, и промолвил:

– Однако разбойничков привели, браты?

– Кинулись на нас аки бирюки, один кусанул Ерошку Черняя за руку до крови. Вот зверьё какое в степи водится, – ответил Андрей, тряхнув лохматого ватажника с длинной бородой.

– Они суки рогатинами двух коней порешили, нас-то пятеро, так только пищалями да пистолями и отбились. На пику двух накололи, а эти побежали, но недалёко успели, – продолжил Евдоким.

– Людей ели? Гутарьте честно! – громко сказал сотник.

– Да мы токмо коней хотели взять на пропитание, а не людей, – сказал лохматый, а второй разбойник закивал головой, подтверждая его слова.

– Врёшь, паскуда, кричали, что месяц казачатиной питаться будете, когда на нас кинулись, – спокойно произнёс Андрей.

– Было, Кирьян! – подтвердил Евдоким.

– Конь казацкий дорого стоит, дороже ваших никчёмных жизней, вороны степные! – гаркнул Кирьян, побагровев, – уберите эту падаль!

Казаки вытащили разбойников из юрты и снесли им головы, опрокинув затем тела в буерак. А на утро от разбойников не осталось даже костей, всё подобрали волки.

––

Воронеж встретил казаков неласково. Местный атаман и сторожевой голова не хотели пускать сотню в городок, говоря, что они не принимают самозванца, как царевича Димитрия и казакам тут делать нечего. Кирьян не стал брать Воронеж приступом, хотя мог бы, и повернул в сторону Тулы, зная, что основное войско с Нижнего Дона придёт не ранее, чем через пару недель из-за большого обоза. Собрав десятников в юрте, Кирьян произнёс:

– Станичники, с Дона ждать братов ишо дён десять, а то и боле. В Воронеж не хотят пускать, да и Бог с ним! Пошли в Рамонь, там я вас оставлю, а сам схожу до деревни Орлово за сёстрами своими. Посмотрю, живы ли, гостинцы дам, а ежели что, так заберу к нам в обоз. Одобряете ли? Другого не будет у меня случая, браты. А кто со мной хочет, так пошли! Димитрий, говорят воронежские, где-то стоит в Белгороде, а тута везде сторожа да стрельцы. Заодно поглядим, кто и где, нам атаману всё донести надоть.

– Я пойду с тобой, сотник! – первым выпалил Савва, а за ним и другие десятники стали говорить, что не хотят сидеть в Рамони, а хотят идти в Орлово. Кирьян усмехнулся и сказал:

– Ну тады слухайте! Тамо есть дворянин, у которого я в холопях был. Он родителей моих погубил, гнида, а сёстры у дядьки троюродного жили тогда. Вот с этим дворянином посчитаться я хочу, раз случай выпал и к сёстрам! Пошли?

– Пошли! – загалдели казаки.

––

Через день сотня уже стояла станом в версте от Орлова и дома Васильева, где как раз гуляли его друзья, бывшие опричники Иоанна Грозного. Кирьян распорядился поставить сани городком, загнав внутрь коней, а казаки поехали в разных направлениях в дозоры. Сам Кирьян, Андрей, Савва, Евдоким и ещё пять казаков поскакали в сторону Орлова. Въехав в единственную улицу деревни, они увидели запустение и огромные сугробы, которые никто не чистил.

– Вымерли что ли все? – спросил Андрей.

– Кто знает… – Кирьян подъехал к своему дому, который стоял в стороне от других, потому что отец был кузнецом, поэтому все боялись, что он может сгореть, а вместе с ним и деревня. Изба покосилась, а крыша, видимо, уже давно рухнула. Сотник перекрестился и повернул обратно к дому, где жил его дядька. Там он увидел тропинку в снегу, ведущую на колодезь.

– Кто-то есть живой, раз по воду ходят! – крикнул он казакам. Кирьян спешился и придерживая саблю быстро пошёл по тропинке к избе, торчащей тёмным остовом из сугробов. Он постучал в ставни и сразу пошёл к дверям. Никто не выходил и сотник открыл дверь, войдя в тёмные сени и дальше – в горницу. Пахнуло затхлым запахом нежилого дома. Кирьян громко сказал:

– Есть кто живой?

В ответ он услышал какое-то мычание, не похожее на человеческий голос. Вдруг с печи свесились чьи-то ноги, обутые в валенки.

– Кто тута? – проскрипел старческий голос.

– Это Кирьян, кузнеца Ивана сын! – громко сказал сотник, всматриваясь в тёмную, закутанную в тряпьё, фигуру на печи.

– Кирьян… Живой… А я дядька твой, Степан. Мои все померли с голоду, а я вот живой ишо. Садись на лавку, Кирюха, тока угощать нечем, – старик стал слезать с печи, спускаясь по приставленной лесенке.

Кирьян прошёл к лавке вдоль стены и сел.

– А где сёстры мои, дядька Степан? – спросил Кирьян, предполагая самое страшное. Старик сел на чурбак, стоящий у печки и посмотрел подслеповатыми глазами на племянника.

– Ушли они в усадьбу к Васильеву. Тамо и живут. Да у Грушки сын есть от приказчика васильевского. – Нагуляла, видать…Ты прости меня, Кирюха, ежели что не так было. Привечал я вас всех, куды денешься, не чужие, да нужда измордовала, вот и смерти жду, мочи больше нет.

Кирьян уже не слышал его. «Живы!» – колотилось в голове.

– Нету у меня к тебе зла никакого, дядька Степан! – сказал Кирьян, вставая и доставая из подсумка провиант, – на вот гостинца. Раз не даёт Господь помереть, значит жить надо. Ешь, только не всё сразу.

Кирьян положил на стол небольшой свёрток с вяленой рыбой, мороженой говядиной, горбушкой хлеба и луковицей, после чего вышел из избы и вскочив на коня, махнул станичникам рукой в направлении усадьбы, крикнув:

– Идём, браты, спросим у супостатов, што они с сёстрами моими поделали?

Казаки быстро доскакали до домов, где жили дворовые холопы Васильева. Кирьян спешился и один прошёл в ближнюю избу. Там, открыв дверь, он увидел мальца, сидящего на лавке в маленькой горнице с низким потолком. Топилась печь и было тепло, из-за печи слышалось тихое пение, затем женский голос спросил с вызовом:

– Кого там принесло? Тута я, в закуте.

– Подскажи, хозяюшка, где мне найти Груню да Мотю, гутарили, что у барина они в прислугах.

Кирьян услышал, как что-то упало на пол, и из-за печки выскочила молодка, чем-то очень знакомая. Она истошно закричала:

– Братик мой, Кирюшенька любимый приехал! Господи, Слава Тебе!

Она обхватила Кирьяна руками и повисла у него на шее, целуя в губы, в щёки, усы, бороду. Кирьян понял, что нашёл сестёр! Сердце билось, как в бою, а руки держали Груню и он чувствовал тепло её родного тела. В этот момент в избу зашла Мотя, которая мылась в бане и сейчас изменилась настолько, что казалось, что это другой человек. Длинные русые волосы, яркие губы и синие глаза девушки поразили Кирьяна. «Какие ж вы красавицы у меня, девоньки мои!» – проносились мысли в голове.

– Проходи, родной, садись к столу. Как же это и накрыть-то нечего. Где ж ты был стока лет? – тараторила Груня, рассматривая брата, – какой же ты большой да сильный, как батька наш!

Мотя накинула на голову платок и стояла возле двери, не веря глазам. Кирьян и её обнял и поцеловал. Девушка зарделась, сняла телогрею и забежала за печь, чтобы одеться, потому что, кроме рубахи на ней ничего не было. Кирьян сел у стола, положив руки на него и слушая щебет Груни. Когда она замолчала, смахнув слезу и присев рядом, он сказал:

– На Дону я живу с семьёй, Груша. Шестеро детишков ужо имею. Курень справный и хозяйство. Жена Наталка у меня да родни полно. А вы-то как тута? Голодуха кругом! Не суетись, у нас весь припас есть, сейчас казаков кликну.

– А твои казаки меня чуть не стоптали, – улыбаясь, сказала Мотя, выйдя из-за печи, где стоял сундук и топчан, – сказали, что увезут.

– Это точно, они увезут! Вместе со мной поедете!

Груня и Мотя завизжали от радости, а малыш, тихонько сидевший в уголке, удивлённо смотрел на огромного казака с саблей, пистолями и сумкой через плечо. Кирьян вышел и кликнул своих братов. Все ввалились в горницу, отчего здесь стало тесно и запахло морозом, конским потом и суровым мужским походным духом. Казаки доставали снедь из подсумков и выкладывали на стол. От такого изобилия сёстры немного растерялись, не зная, как распорядиться всем. Станичники расселись по лавкам, а Груня и Мотя выставили тарели и блюдо, разложили рыбу, мясо, чёрствые ржаные лепёшки, луковицы, сухие фрукты и ягоды. Появились чарки, а потом Савва вытащил мех с кумысом, который разлил по чаркам и все выпили за встречу.

Была у казаков и горилка во флягах. Гости стали скидывать полушубки, кафтаны и душегреи-безрукавки. Стоял шум, все говорили, а Кирьян смотрел на сестёр, племянника и вспоминал их детство, когда ещё родители были живы. Жили они хоть и небогато, но кузнец в любом селе – фигура уважаемая и неплохо зарабатывающая, поэтому все были сыты, обуты и одеты. Ещё Кирьян заметил, как Савва смотрел на Мотю, а она украдкой поглядывала на него. Кирьян улыбался, и ему нестерпимо хотелось забить люльку, но он терпел, понимая, что сейчас не время. Подозвав Груню, Кирьян прошептал ей на ухо:

– Собирайтесь потихоньку. Скоро тронемся. Да шубейки бери, коли есть, валенки, портянки. На морозе пока будем, а там посмотрим.

Мотя вдруг задумалась и печально глянула на Кирьяна. Он заметил это и спросил:

– Что не так, Груша?

– Братец, есть отец у Ванечки здесь, хотела бы попрощаться с ним. Хоть и силой он меня взял, но потом человеком оказался, помогал нам всё время. Даже жениться хотел опосля.

– Где он?

– В усадьбе. Тамо гуляют уже двунадесять дён опричники бывшие. Я каждое утро прибираюсь, а вечером прислуживаю им. Рожи противные, наглые, лапают и сказать ничего нельзя. Фрол там тоже с ними, только с их холопями пьёт, а иначе засекут.

– Собирайтесь, поедем сейчас туда.

– Да они оружные, ведь беда может быть!

– Мы тоже не с голыми руками, сестра! Собирайтесь!

Груня махнула рукой Моте, разговаривавшей с Саввой, и девушка быстро прошла за ней к сундуку. Они задёрнули занавеску и стали в чувал собирать свои небогатые пожитки. На дне сундука Груня нашла берестяные грамоты, на которых Ерёма и Кирюха писали когда-то стишки. Груня сложила их в чувал вместе с другим скарбом. Тем временем, Кирьян сидел с Ваней на коленях и понемногу давал ему еду, понимая, что малец может заболеть, если объестся. Когда сёстры вышли в горницу с чувалом, сотник громко сказал:

– Всё, браты, повечеряли и будя! У нас дело ишо впереди. Проверяйте оружие, чтобы у всех заряжено было. Груня, собери еду в корзину да поедем. Савва, Матрёну на коня возьмёшь, а я Ивана. Андрей с Грушей поедет.

––

Через некоторое время все вышли на двор и стали садиться на коней. Усадьба была недалеко и до неё доскакали за несколько минут. Оставив двоих казаков с конями, женщинами и мальцом, Кирьян наказал им:

– Ежели что не так пойдёт, уходите к сотне, в свару не суйтесь. Сестёр спасайте! Это мой приказ вам, браты!

Семеро казаков, вооружённых пищалями, пистолями, саблями и кинжалами, подошли к крыльцу. Перед тем, как зайти на крыльцо, Кирьян сказал:

– Дворян всех порешим, мой – хозяин дома, Васильев! А холопы, ежели не будут рыпаться, пусть живут! Да Фролку приведите живого, глянуть на него хочу.

Сотник показал на вход в кухню и туда ушли трое станичников. Поднявшись на крыльцо, все изготовились стрелять, а Кирьян распахнул настежь двери и кинулся в проём сеней. Здесь никого не было, но слышались громкие голоса из-за дверей в дом. Казаки подняли пищали, а Кирьян распахнул дверь. Станичники увидели в конце большой горницы стол и сидящих за ним дюжину пожилых дворян, трое из которых уже лежали лицом в тарелках, перепившись хмельного. Остальные удивлённо посмотрели в сторону двери, не соображая, что делать, когда грянул залп. Отбросив пищали, казаки ворвались в горницу, в которой горело несколько свечей, но углы все были темны. Дворяне повскакали с мест, пытаясь спрятаться и оглядеться, чтобы найти оружие, но станичники были уже рядом, стреляя из пистолей в упор в пьяные морды васильевских гостей. Из кухни в это время вышли три казака и притащили с собой Фрола, который со страху икал громче выстрелов. Кирьян вошёл и спокойным шагом направился к столу, во главе которого сидел дворянин Пётр Васильев, опричник Иоанна Грозного, приказавший забить до смерти отца сотника и не давший матери разродиться дома, погнав её в поле на барщину.

Кирьян сел на лавку, сбросив с неё мёртвое тело и отодвинув блюдо с едой. Васильев исподлобья смотрел на Кирьяна, не понимая, что происходит.

– Кто такие? Будете на кол посажены, холопы! – крикнул вдруг Васильев.

– Кирьян Ведмедь Иванов сын Кузнецов со товарищи! Помнишь кузнеца Ивана, которого ты, сука, забил до смерти за гнутую подкову? Да жонку его, мать мою? Помнишь, бобыня, блудяшка орловская?

Дворянин вдруг переменился в лице и начал трястись.

– Я, это… не знаю… по вине и кара была… за что хотите убить? Холопы брыдлые! Колоброды донские! Сгною всех в яме!

Васильев вдруг подскочил и вытащив откуда-то из-под стола саблю, замахнулся на Кирьяна. Никто не стрелял, потому что пистоли не перезаряжали, но сотник успел увернуться от удара, уронив лавку и выхватив свою саблю. Удар дворянина пришёлся на угол стола и сабля завязла в доске на несколько мгновений, но Васильев выдернул её и снова рубанул Кирьяна, который умело отбил удар. К дворянину кинулся Андрей и другие казаки, но Кирьян крикнул:

– Сам разберусь!

Все остановились в двух шагах от ведущих поединок воинов. Дворянин вышел из-за стола и сделал выпад, пытаясь вонзить лезвие в живот казака, а сотник, отбив саблю Васильева, отпрянул в сторону, плашмя резанул кафтан на груди дворянина, отчего тот согнулся вперёд, а потом с замахом от плеча резко ударил его по шее. Голова дворянина покатилась по полу.

– За то и хотим! Чтоб ты в яме никого не гноил, собака… вот тартыга безголовая, – тихо сказал Кирьян. Голова откатилась к месту, где стоял Андрей. Он плюнул в угасающие глаза и развернулся к Кирьяну:

– В сотню, брат? Или пошарпать чего?

– Пошли, станичники! Тут воняет говном, – произнёс Кирьян, обтирая саблю скатертью. Он первым пошёл к выходу, махнув рукой казакам, державшим Фрола.

––

Когда перед нападением три казака зашли на кухню, где сидели холопы, Фрол спросил вошедших:

– Вы кто такие? Чего надо?

– Кто Фрол? – спросил Савва.

– Ну я Фрол. А какого рожна тебе нужно?

Савва без слов пальнул из двух пистолей в двух пьяных холопов за столом, попытавшихся вскочить за оружием, а ещё двоих убил Евдоким. Остальные три холопа пытались выбежать в подклеть, но их догнал и зарубил саблей Фома Умной. Один холоп пытался отбиться кочергой, но получил удар прямо в глаз и сполз по стене внутрь подклети, где спали ещё четверо пьяных холопов. Их не стали трогать, потому что никто даже головы не поднял. Выйдя из подклети, Евдоким закрыл её на крюк. Савва рукоятью пистоля врезал прилипшему к лавке Фролу по лицу и подхватив за шиворот, потащил в горницу, где уже шла потеха. Теперь Фрол думал, почему его не убили. А когда он на улице увидел Груню, то всё понял, потому что она не раз говорила ему о старшем брате, ушедшем в казаки. Фрол был незлым человеком, но служба у Васильева заставляла его командовать другими холопами, выставляя себя за большого приказчика, правую руку дворянина. Груня кинулась было к нему, но Кирьян остановил её рукой.

– Погодь, сестрица, с этим ишо не решено. Ты зачем, мразь, сестру мою сильничал? Она убиться хотела после того. А ты гнида, заовинник, пьёшь, гуляешь у барина под крылом, и всё тебе прощается? Пришло время расплатиться! Режь ему яйца, браты, чтобы неповадно было.

Казаки схватили Фрола и быстро стащили с него штаны. Груня закричала:

– Кирюша, не надо, люб он мне!

Кирьян даже не обернулся на крик, только глаз задёргался. Он сказал казакам:

– Отпустите говнюка, пусть живёт. Поедешь с нами и будешь жить с сестрой по нашему обычаю. Я тебя лично обвенчаю и буду следить за каждым твоим шагом. Ежели что, твои яйца сожрут собаки. Ты понял?

Фрол только кивал головой и часто моргал. Потом он закашлялся, но справился с приступом и сказал:

– Я её полюбил сразу, да женат был. Собирался жениться на Груне, когда барин разрешит. По-честному гутарю, казаки. Молодой был, кровь взыграла, но любил всегда! Буду мужем, клянусь! Отцом буду, мне он Ванька – родной. Люблю его. Хочу сам с вами идти, без принуждения.

Кирьян внимательно выслушал Фрола и сказал:

– Ну что казаки, берём холопа в сотню? А там поглядим, чего он стоит!

Казаки в ответ стали говорить:

– Пусть идёт, раз тако дело. Нехай повоюет с нами. Берём, сотник!

Кирьян развернулся и скомандовал:

– По коням!

Станица быстро ушла к стану, где стояло три юрты и был готов наваристый шулюм. В одной из юрт поселили женщин и мальца, набросав войлока и шуб. Кирьян ещё долго беседовал с сёстрами, спрашивая об их жизни у дядьки и дворянина, о знакомых и родственниках. Кирьян разрешил Фролу ночевать здесь же, да и сам прикорнул затем, согревшись у очага и выпив добрую чару горилки. Рано утром сотня снялась и ушла обратно к Воронежу, где оставалась в ожидании Войска Донского ещё несколько дней, посылая дальние дозоры по округе.

В усадьбе на следующий день нашли несколько убитых дворян и холопов, но когда приехал сторожевой голова и воевода из Тулы для дознания, никто ничего сказать не смог, да и боялись все. Кухарка, видевшая казаков, спряталась в чулане с припасами и ни слова не сказала дознавателям, сославшись на то, что её отпустил хозяин, а дворник спал пьяный у себя в сторожке и ничего не видел. Проспавшие бойню холопы не вспомнили даже звук выстрелов и просидели почти до полудня следующего дня в подклети, не имея возможности выйти по нужде и вытащить трупы холопов, убитых на кухне. Дворовые девки, которые обычно присутствовали на таких попойках, но в этот вечер были отпущены Васильевым по причине важного разговора. Время было лихое… Дознаватели ничего не добились от прислуги и холопов, махнули рукой и ускакали обратно в Тулу, а через месяц приехал сын Васильева и стал новым хозяином деревни Орлово, но во время смуты и он погиб от рук польских гусар, отказавшись давать им коней и провиант.

Кирьян заезжал в Рамонь, но не нашёл никого из старых друзей, кроме детей старшего сына дяди Зыка – Василия, которые обосновались здесь насовсем. Они встретили сотника и его товарищей, когда-то ушедших вместе из Рамони, как родных. Остальные станичники, служившие с Кирьяном в сотне Зыка Игнатова, разошлись по другим городкам, а некоторые воевали в войсках самозванца. Была середина зимы и Ведьмедь не смог добраться до могилы дяди Зыка из-за сугробов, под которыми не видно было ни могильных холмиков, ни крестов… Выкурив люльку и глубоко вздохнув, Кирьян сел на коня и ускакал в Рамонь, где его ждали казаки и сёстры.

Глава V

«Казак голоден, а конь его сыт!»

Начало 1605 года ознаменовалось разгромом самозванца войсками Бориса Годунова. Запорожцы сразу сбежали на Днепр, а Лжедмитрий – в Путивль. Он решил отказаться от похода на Москву и возвратиться в Польшу. Но прибывшие четыре тысячи донских казаков убедили его воевать. На востоке донцы продолжали брать города. Кромы были заняты отрядом донских казаков в шестьсот человек, которым командовал атаман Корела. Воеводы Годунова отошли к Рыльску и бездействовали, однако царь приказал им двинуться к Кромам с большой ратью во главе с боярами Шуйскими, Милославскими, Голицыными. Осада Кром стала последним актом противостояния Годунова с Лжедмитрием и закончилась она переломом в отношении бояр к самозванцу. С этого момента и боярство, и армия переметнулись к нему.

Осада Кром восьмидесятитысячной армией при шестистах защитниках – казаках во главе с атаманом Корелой продолжалась почти два месяца.

Наблюдатели из иностранцев и русских удивлялись подвигам казаков и «делами бояр, подобных смеху». Осаждавшие были так беспечны, что в Кромы к осаждённым с обозом вошло подкрепление из четырёх тысяч казаков. В армии осаждавших начались болезни и увеличилась смертность. Все окрестные овраги превратились в кладбища. Царя Бориса 13 апреля хватил удар и через два часа он скончался. После его смерти Москва сразу присягнула Фёдору Годунову и его матери. Первым шагом нового царя была смена командования в армии. Новый командующий воевода Басманов увидел, что большинство бояр не принимают Годуновых, как законных государей. Противиться общему настроению для воеводы значило – идти на верную смерть. Басманов присоединился к Голицыным и Салтыковым, объявив войску, что Лжедимитрий – настоящий царевич. Полки сразу без сомнения провозгласили его царём. Армия самозванца двинулась на Орёл, туда же направился и он сам. В Москву непрерывно засылались гонцы и лазутчики, чтобы возбуждать ненависть народа к Годуновым. Князь Шуйский объявил собравшейся у Кремля толпе, что царевич Димитрий был спасён от убийц, а вместо него похоронили другого. Толпа ворвалась в Кремль, где мать и сын Годуновы были жестоко умерщвлены. Лжедмитрий находился в это время в Туле, куда после переворота съехалась знать из Москвы для изъявления своей преданности. Прибыл в Тулу и донской атаман Смага Чесменский, которого самозванец предпочёл принять ранее других челобитчиков.

20 июня 1605 года Лжедмитрий торжественно въехал в Москву в сопровождении поляков, стрельцов, боярских дружин и казаков. 30 июня 1605 года в Успенском соборе было совершено венчание на царство. Новый царь щедро наградил казаков и распустил их по домам. Часть казаков из сотни Кирьяна вернулись в городок с обозом, но вскоре все узнали о двух дюжинах погибших и умерших от ран станичников. Кирьян переживал по этому поводу и даже пил три дня, ругая себя, что отпустил казаков воевать против Годунова.

Когда после разгрома армии Лжедмитрия в январе 1605 года, Ведьмедь решил, что нет никакого смысла продолжать мотаться по станам, он на Круге предложил своим станичникам идти домой, понимая, что война принимает затяжной характер, а жалования никто не собирается платить. Он хотел быстрее довезти сестёр до Нижнего Курман Яра, потому что жизнь на войне – не женское дело, да и племянника жалел, боясь, что тот заболеет. Сотня Кирьяна разведывала сколько и каких московских войск действует против Лжедмитрия, но в бой Кирьян своих казаков старался не посылать, потому что жалел их жизни, которые могли быть потеряны за неправое дело. Как и раньше, сотник не верил, что Димитрий – настоящий сын Иоанна Грозного, поэтому воевать за него не собирался. Атаманы уже не могли сдерживать казаков, и всё больше их уходило по городкам и станицам, разочаровавшись в этой войне. Но несемейная голутва из сотни Ведьмедя решила остаться под началом атамана Корелы, а домовитые казаки и старые вои Кирьяна хотели вернуться. Они сделали вывод, что «проще нам сходить на Волгу по зипуны, чем тут пропадать с самозванцем». Домой ушло больше половины казаков, а оставшиеся попали в осаду Кром войсками Годунова, и только смерть царя позволила им выжить.

––

Дорога домой из того похода была тяжёлой из-за постоянных буранов и метелей. Шляхи замело позёмкой, передовые дозоры подолгу искали дорогу из-за сугробов и перемётов. До Вешек решили идти по донскому льду, но и там приходилось пробиваться через сугробы и кое-где обходить промоины.

Станичники перевели дух в Вешках, где Кирьян ещё раз свиделся с Ерёмой, встав у него на постой. Сёстры сотника не сразу узнали братова дружку, помня маленького быстрого паренька, певшего в церковном хоре. Теперь это был отец семейства с небогатым, но опрятным и справным, благодаря стараниям Еремеевой жены Авдотьи, куренём, стоявшим прямо на яру возле реки.

Все орловцы долго сидели за столом при свечах и вспоминали о детстве, где-то прослезившись, где-то смеясь и радуясь тому времени. Груня достала из чувала берестяные грамоты, которые ещё мальцами писали Ерёма и Кирьян. Кирьян попросил побратима оставить их у себя, как и записки о татарском и турецком плене. Фрола сразу после орловской бойни, Кирьян определил в десяток Фомы Умного, чтобы холоп дворянина Васильева быстрее понял казачью жизнь в походе.