Ветры русских просторов II

Сергей Зыков

Ветры русских просторов II

Часть II

Сотниковы

«Хлебушко – пирогу дедушко!»

Глава I

«За всё благо пьёт отвага»

В солнечный зимний день в середине студня (декабря) 1604 (7113 от сотворения мира) года сотник Нижнекурмоярского юрта Войска Донского Кирьян, с прозвищем Ведьмедь за огромную физическую силу и жёсткий характер, зашёл к атаману Гавриле Стародубу по его просьбе. Гаврила сильно сдал со времени их знакомства тринадцать лет назад и сейчас, полулёжа на широкой деревянной лавке, накрытой коврами и овечьими шкурами, попыхивал люлькой, иногда кашляя и матерясь вполголоса. Гаврилу уже несколько лет выбирали атаманом на круге, но сил становилось всё меньше. Он давно не ходил в дальние походы и даже перестал пить хмельное, потому что его не принимал его желудок, часто сильно болевший. Но все знали, что лучше, чем атаман Стародуб никто не разберёт казачьи споры, никто правильней не поделит добычу и никто так не заботится о городке, земле для выпасов, огородов, садов, виноградников.

Все хозяйственные вопросы решал только атаман, а военную часть своей службы он давно отдал в руки самого боевого казака, а теперь вот и сотника – Кирьяна Ведьмедя. Чин сотника Кирьян Иваныч получил за походы к Азову, Ени-Кале (Керчь) и Дербенту, а также за дела на Волге и в Ногайской орде, откуда его сотня привела два года назад табун из тысячи лошадей. Были и другие походы: в 1598 году – в Москву, к царю Борису, который долго разговаривал с казаками, и пообещал дать хорошее жалование за охрану южных рубежей, а часть этого жалования станица привезла сразу. Но тон Годунова сразу не понравился станичникам, так как в нём сквозило стремление подчинить своей власти казачество, либо раздавить его любым возможным способом. Ходили казаки Кирьяна и на Перекоп за скотом и табунами крымского хана и его мурз. Были на Тереке, Куме и Маныче для оказания поддержки терским и гребенским казакам против немирных горцев; ходили на реку Къобхан (Кубань), где Кирьяна поразили богатейшие степи и лесистые предгорья, за которыми высились белые пики гор Кау каза (Кавказа).

Войсковая старшина в Раздорском городке, получив значительную долю добычи от походов Кирьяна Ведмедя, отправила атамана Бренка Задорожного в Нижне-Курманъярский городок с атаманской грамотой, утвердившей звание сотника от имени Войсковой старшины перед казаками, давно уже выбравшими Кирьяна своим командиром. А теперь Гавриле Стародубу нужно было сказать Кирьяну, что гонец с Раздоров зовёт его на круг, где обсудят, поддержать ли Лжедмитрия на Москве, где началась «великая замятня» из-за четырёхлетнего голода, последней каплей которого стало прошедшее лето, когда реки освободились ото льда в июне, а в августе уже лёг снег.

На Дону казаки тоже почувствовали природные катаклизмы начала XVII века, потому что у многих станичников вымерзли виноградники, огороды и сады. Конечно, они не знали о мощнейшем извержении вулкана в Перу, которое привело к таким последствиям на всей территории планеты. Хлебного жалования на Дону не видели с 1600 года. Пчёлы почти вымерли, как и животные от бескормицы в лесах и степях, а на больших и малых шляхах разбойники ловили путников и съедали их. Казаки справлялись с голодом за счёт рыбалки, охоты и припасов, оставшихся после походов: орехов, сухофруктов, специй, разной муки, привезённой из южных стран. Но все припасы когда-то заканчиваются, и многие станичники пошли служить новым хозяевам, объявившимся в Московии, а в городках производили натуральный обмен с редкими теперь купцами, торгующими хлебом, отдавая за бесценок коней, меха, осетрину, икру, оружие и другие вещи, которыми были богаты казаки.

––

В Московии творилось то же самое, если не хуже. Там на слуху у всех были случаи, когда родители съедали своих детей. Несмотря на то, что Борис Годунов в 1601 году отворил царские закрома, несколько неурожайных лет привели к повсеместному голоду, результатом которого стал каннибализм, безвластие, массовые народные выступления против Годуновых, бегство людей в южные земли, а также появление нескольких самозванцев под именем убитого в Угличе царевича Дмитрия – сына Иоанна IV. Первый Лжедмитрий, вошедший в историю, как поп-расстрига Григорий Отрепьев, якобы служивший когда-то при патриархе Иове писарем, стал фетишем для многих русских людей, поверивших в легенду о спасении царевича Дмитрия. Самозванца поддержала польская шляхта во главе с Мнишеком и Вишневецким, католическая церковь, а также запорожские казаки, среди которых Отрепьев провёл немало времени, обучаясь военному делу. Его также признала своим сыном и Мария Нагая – жена Иоанна Грозного, заключённая в монастырь.

Запах Смуты витал в воздухе! Это понимали власти Московии, царь Борис и его окружение, купечество, дворяне и крестьяне, а также стрельцы, казаки и засечная стража.

Историческая справка

В Московии до Годунова владение землёй было поместным, а не полюдным. Крестьяне могли ежегодно весной, в Юрьев день, покидать землевладельца и переходить к другому или менять сословие. После овладения Волгой народ двинулся на новые земли, оставив без рабочих рук многие сёла и деревни. Видя негативные последствия такого переселения, Борис Годунов издал указ, прикрепивший крестьян к земле. Отныне крестьяне не могли покинуть бывшего владельца. Тогда и родилась поговорка: «Вот тебе бабушка и Юрьев День». 24 ноября 1597 года был издан указ об «урочных летах», согласно которому, бежавшие от господ холопы «до нынешнего… году за пять лет» подлежали сыску, суду и возвращению «назад, где кто жил». Понятно, что этими указами Годунов вызвал к себе лютую ненависть всего крестьянства.

В начале нового XVII века сама природа как будто восстала против власти Годунова. Летом 1601 года шли непрекращающиеся дожди, а следом грянули морозы – «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех». В стране начался голод, продолжавшийся три года. Цена хлеба выросла в сто раз. Царь Борис запрещал продавать хлеб выше обозначенного правительством предела, иногда прибегая к преследованиям тогдашних спекулянтов. В 1601—1602 гг. Годунов вынужденно пошёл на временное восстановление Юрьева дня. Массовый голод и неприятие установления «урочных лет», стали причиной восстания новгородца Хлопко Косолапа в 1602—1603 годах, ставшего предвестником Смуты.

Неприкрыто враждебное отношение к Борису Годунову со стороны казаков было обусловлено тем, что он грубо вмешивался в их военную и бытовую жизнь. Кроме того, царь постоянно грозил донцам уничтожением. Казаки видели в этом только требования «плохого царя не царского корня» и начинали бороться против этого «ненастоящего» царя. В 1604 году казаки захватили на Волге Семёна Годунова, ехавшего с поручением в Астрахань, а после, отпустив его, наказали передать царю: «Объяви Борису, что мы скоро будем к нему с царевичем Димитрием». Самозванец, воспользовавшись такими настроениями, послал своего гонца с грамотой, чтобы казаки прислали к нему послов. Донцы отправили к нему послов с атаманами Иваном Корелой и Михаилом Межаковым. Вернувшись на Дон, посланцы сказали, что Димитрий – это действительно сын Иоанна IV. После этого, казаки двинулись на помощь Лжедмитрию, сначала в количестве двух тысяч человек. Началось казачье движение против власти Бориса Годунова.

Замысел Смуты был выпестован русско-литовской частью аристократии Речи Посполитой с примкнувшими к нему ливонскими правящими родами. В этом сборище было много бояр, «бежавших от гнева Грозного», а главными зачинщиками Русской Смуты стали минский воевода князь Мнишек, литвины рода Сапега, перекрестившиеся в католичество, а также ополячившаяся семья украинских князей Вишневецких. Центром заговора был замок Самбо, принадлежавший князю Мнишеку. Там создавалось ополчение и устраивались пышные балы, на которые приглашались беглые московские бояре с семьями. Именно там московиты опознавали «законного» наследника московского престола – Димитрия. При нём уже начала образовываться придворная аристократия. Курьёз, но в окружении Лжедмитрия в его царское происхождение верил только он сам, а остальным он нужен был только для свержения Бориса Годунова. Польский король Сигизмунд благословил самозванца на захват Москвы и русского престола.

Казаки поддержали Лжедмитрия, приняв обещания о будущих привилегиях и богатствах для себя за правду. Весной и летом 1604 года две тысячи донцов пошли от Киева, а ещё восемь тысяч казаков из разных войск пошли Крымской дорогой на Москву. После задержки возле Новгород-Северского, который обороняли отряды воеводы Басманова, войско самозванца, двигавшееся с запада, долго оставалось в Севске. В это время на востоке, наоборот, города один за одним сдавались без боя. Наконец в Севск пришли двенадцать тысяч запорожцев и орда Лжедмитрия с запада снова двинулась на Москву, но на пути её ждали войска Годунова.

Сейчас донская старшина, зная, что самозванец ждёт от них подкреплений, решала вопрос посылки отряда казаков в четыре тысячи сабель на подмогу Лжедмитрию, который никак не мог объединить две армии на западе и востоке. Восточное войско действовало очень удачно, так как стрельцы, которые ещё недавно были казаками, снова переходили на сторону станичников, не оказывая никакого сопротивления. Путивль, Рыльск, Белгород, Валуйки, Оскол, Воронеж, Кромы и другие города были во власти казаков.

––

Кирьян Ведьмедь знал всё это, но не верил самозванцу и считал его ставленником польской шляхты, не имеющим отношения к убиенному царевичу Димитрию – сыну Иоанна Грозного. Поэтому он не участвовал ни в одном из походов на Москву и отговаривал казаков своей сотни от передвижения в неизвестность. Кирьян понимал, что обещания казакам золота и серебра из царской казны – пусты, как и сама казна после четырёх лет неурожая и голода в стране. Некоторые казаки хотели посадить на московский трон своего царя, который бы правил по справедливости и соблюдал все казачьи вольности, давая щедрое жалование за службу. Но опыт подсказывал Кирьяну, что такого царя не может быть, что это – лишь мечтания простых людей, мало знающих о политике и государственных делах.

Сам Кирьян, хоть и мало был образован, интересовался, как люди живут в разных странах, кто ими управляет, какие налоги платят, сколько земли имеют. Об этом сотник разговаривал с атаманами, с казаками, бывавшими в разных странах, с полоняниками и заложниками, среди которых попадались высокопоставленные военачальники и чиновники. Да и сам Кирьян побывал в разных местах и повидал разных людей, рассказывавших и объяснявших мироустройство. Порой такие разговоры превращались в споры вплоть до мордобития, но чаще Кирьян впитывал знания и выслушивал каждого, кто мог что-то интересно рассказать о своей Родине, о путешествиях и набегах, государственном управлении, военном деле, семейных традициях. Он выспрашивал сведения о великих битвах, переселении народов, обычаях и обрядах, удивляясь многообразию культур и традиций в окрестных местах и дальних странах. Сотник мечтал побывать ещё на тёплых морях, увидеть чёрных людей, какие были с ним гребцами на галере, посетить святые земли и города Иудеи, Египта, Сирии, проехать под победными знамёнами по Европе и Азии. Но положение в Московии не позволяло сейчас планировать походы или посольства куда бы то ни было.

Размышляя о сегодняшнем дне, Кирьян склонялся к мысли о необходимости помощи патриотически настроенным русичам, выступавшим против Дмитрия и не признававших его царём, потому что это было справедливо и в будущем позволило бы иметь нормальные отношения с Московией, которая всегда была и будет родной землёй для большинства казаков.

––

Атаман, увидев Кирьяна, указал ему место на лавке напротив себя и кликнул слонявшегося без дела писаря. Как только тот вошёл, приказал принести вина и сушёных фруктов. Когда кувшин с крымским был принесён, Стародуб налил Кирьяну и себе в круглые пиалы и чуть отхлебнув, сказал:

– Ну что, Кирьян Иваныч, зовёт старшина войсковая тебя опять, чтобы ты с сотней шёл на Раздоры, а там с войском – на Кромы, где Димитрий Иоаннович ждёт помощи от нас. Жалованье тамо и получишь сразу.

Кирьян выпил вино, взял пару урючин с блюда и смотря на них внимательно, ответил:

– Ты же знаешь, Гаврила Михалыч, не хожу я войной на Москву, потому что не верю этому Димитрию. Слух был, што он – поп-расстрига Отрепьев Гришка, сначала в запорожцах сидел, а потом к Мнишекам попал, а те его и продвинули за убиенного мальца, сына Грозного царя Иоанна, чтобы престол московский захватить. А старшине одно надо – где кого пограбить, но Московию не пойду грабить, там сёстры у меня, почему я супротив них должон идти?

– Да не супротив них, а за правду! Ведь признали того Димитрия многие, а на Москве его матери представят, она уж точно скажет, а раз он не боится, идёт на то, значит, взаправду – Димитрий Иоаннович. А будешь там, так и сестёр своих увидишь и сюды можешь взять, а коли замужем, так и с мужьями примем, сам знаешь, всем рады. Атаманы просют, надо уважить. Тебе сходить туды-сюды и к весне дома будешь, зато с подарками да почётом. У меня другие все ушли, три городка полупустые, бабы да ребятишки, охранить некому. Да зимой и напасти не будет, а к весне все вернётесь.

– Ох, Гаврила, не хочу идти по зиме, бураны в степи, корма нет коням, от городка до городка за день бывает, не дойдёшь, а ну как сгинем? Кто детей кормить будет? Казачки? Они и так с утра до ночи управляются, не присядут. Вдов плодить нету желания ни у меня, ни у казаков.

– Ты съезди, а там поглядим. Посля Рождества можа сходите, а в марте вернётесь.

– Ладно, на Круг съезжу, не дело Круг мимо пропускать.

– Давай, сотник, с Богом! Да возьми десяток с собой, припасу привезите огневого, а то у нас совсем нету.

Кирьян вышел из атаманского куреня, посмотрел прищурившись на Солнце и подумал вслух:

– Можа и правда сходить до Тулы, да сестёр попроведать. Ежели всё хорошо, пускай там и живут, а ежели плохо, заберу с собой. На походе варить будут да стирать, а домой придём, курени им поставим, а надо будет, замуж отдам кому. Тока, как вот Наталка? Ругать меня будет… Эх, ладно, где наша не пропадала!

Сотник улыбнулся и сел на коня, припустив намётом застоявшегося жеребца.

Глава II

«Всю жизнь сладко не проешь, мягко не проспишь, чисто не проходишь»

У сотника Ведмедя была большая семья из шестерых детей: троих сынов, троих дочерей, и жены Натальи. В хозяйстве у Кирьяна было два работника – ногая, которые сами попросились к нему во время угона табуна, потому что понимали, что им не сносить головы за потерю тысячи коней. Работников Кирьян не обижал и разрешил поставить им две хаты из самана, под камышовыми крышами и с печами, у себя на базу. Один ногаец сразу женился на полонянке – татарке, жившей по соседству, и принял крещение вместе с ней, а второй молился аллаху и соблюдал намаз, хотя между собой они никогда не спорили и не ругались. Сыновей Кирьяна звали Прохор, Ефрем и Сергий, а дочерей – Агафья, Ульяна и Настя. Прошка был одиннадцати лет, Ефремка – десяти, Сергуня – восьми лет от роду, Агаше в этом году исполнилось девять лет, Уле – шесть, а Настёне – три года.

К их семье лет десять тому назад прибилась женщина, бежавшая от черкесов, у которых она в рабстве прожила более 20 лет, попав туда в пятнадцатилетнем возрасте. Ещё не старая, она была седой и очень худой, а нашёл её в степи дозор Андрея – брата Натальи и привёз в городок. Женщина не помнила своего имени и её прозвали Найдёна, а Наталья помогла ей помыться, дала одежду и обувь и попросила Кирьяна оставить её у себя в качестве помощницы по хозяйству. Он был не против, потому что курень Кирьяна считался одним из самых богатых, а сам Кирьян – домовитым и уважаемым казаком, имевшим решающий голос во многих вопросах, обсуждаемых на Круге. Так получилось, что все домовитые казаки жили на одной стороне центральной улицы городка, а голутва и несемейные приезжие, не казацкого пока рода, ставили себе хаты и курени на другой стороне.

С особой ответственностью казаки подходили к строительству своих домов. При укладке маток (несущих балок под потолком), хозяин старался как можно лучше накормить и напоить нанятых работников, чтобы они положили монеты, крестики, иконки в специально вырубленные ямки. Хозяин знал – если не уважить работников, они могут подшутить или назло не положить этих предметов и дом будет скрипеть, в подполье появится вода, дом может сгореть или в нём часто будут умирать. Напастей может быть много....

Перед тем, как входить в новый дом, туда запускали кошку, которую нужно было обязательно своровать – это не считалось зазорным, наоборот, о кошачьем прибавлении обязательно, как бы случайно, объявляли на посиделках. После кошки в дом заводили детей и вносили икону. Если не было своих детей, просили у соседей, что было для них большим почётом, так как соседи после этого считались родственниками. Затем дом освящался местным церковным батюшкой.

Чтобы задобрить Домового, для него специально выпекали колобок и оставляли в подполье вместе с рюмкой спиртного. На счастье, к воротам или над дверью прибивалась подкова, которую нужно было обязательно найти, причём не специально, а случайно. А чтобы в дом никто не прошёл со злым умыслом, у калитки закапывали пучок конского волоса. Ветхую изгородь убирали и ставили новую, обязательно выдвинув её чуть в улицу, дальше старой. Уменьшать земельный участок считалось плохой приметой.

Казаки никогда не закрывали свои дома на замки. Возможно, казакам не давали запустить руки в чужой карман прилюдная порка и принятие обществом воровства, как смертного греха. Может не воровали оттого, что не было замков или нечего было тащить, в станице почти все могли быть родственниками, а в доме всегда оставалась хозяйка с ватагой ребятишек.

Особой вражды между богатыми станичниками и одинокими вольными казаками, большую часть года промышлявшими где-то зипуны, коней и скот, не было, хотя общие вопросы Войска Донского, такие, как война, царское жалованье, женитьба, земля, походы и прочие, решались иногда с криком, а то и с мордобоем. Но Кирьян умел усмирить все стороны конфликтов, благодаря чему его постоянно просили рассудить ту или иную жизненную ситуацию.

Сейчас Ведьмедь ехал на Круг в Раздоры с десятком самых близких его казаков – двумя братьями Наталки, братом и мужем Стеши – дочери дяди Зыка из Рамони, а также с Саввой Зайцем – побратимом после турецкого плена и ещё с пятью станичниками, с которыми практически породнился в походах, дозорах, на охоте, на праздниках. Кирьян думал о своей семье, прикидывая, что ему придётся уехать на два-три месяца, а может и больше того. Он вспоминал о прошлой станице в Москву, своих уже ушедших в мир иной товарищах, сёстрах, друге Еремее, с которым не виделся больше десяти лет.

––

Когда полусотня Кирьяна в 1598 году следовала в Москву с посольством к Годунову, он, оставив казаков ночевать в Воронеже, прискакал в Рамонь, где его когда-то приветили и приняли в казаки. Кирьян узнал, что его названный второй отец – дядя Зык умер после ранения в бою с ватагой разбойников в Усманском бору. Когда казаки принесли его на руках домой и вызвали хорошего лекаря из Тулы, Зык ещё мог пить чихирь и курить люльку. Но старый сотник не дождался лекаря и в окружении детей и внуков умер в своей постели, попросив жену Софью положить в свою домовину саблю и люльку. Кирьян встретился с тёткой Софьей, его старшим сыном Василием, младшими детьми, побывал с ними на могиле, расположенной на холме, где долго потом сидел один, думая о своём сокровенном… Он вспомнил встречу со станицей дядьки Зыка в степи, приезд в Рамонь, приём в казаки и первые дозоры, ранения, бессонные ночи, сказки бывалых и запах крови в бою. «Вот и ушёл мой отец названный, – думал Кирьян, – пусть земля ему будет пухом!»

Ведьмедь встретил тогда оставшихся в Рамони знакомых казаков, среди которых особенно был рад увидеть боевых товарищей Черкаса, Молчуна, Расстригу, а также Илью, который женился и имел уже троих детей. Другие станичники ушли строить новые городки на юге с атаманом Битюгом. Ерёма, с которым они ушли в казаки за семь лет до того, был старшим писарем в Вежках (Вешки – Вёшенская), но когда станица Кирьяна проезжала городок, Ерёмы там не было, потому что атаман отправил его на низ по каким-то делам. Так побратимы и не встретились, но сотник знал, что Ерёма женился и у него был сынок трёх лет. А в Рамони теперь в основном жили засечные сторожа, стрельцы, десяток боярских детей и несколько дворян, а также крестьяне, переселённые по царскому указу. Рамонь стала превращаться в село, и уже не была похожа на казачий городок.

Кирьяну с этим посольством не удалось попасть в своё родное Орлово и увидеть сестёр. Село осталось в стороне от пути станицы в Москву, но он всегда помнил о своём долге перед памятью родителей и сестричках, тоже никогда о нём не забывавших. Об их судьбе Кирьян ничего не знал, а она была нелёгкой. Старшая – Груша, едва повзрослев, попала в лапы приказчика Фрола, увидевшего юную красавицу на дворе у её дядьки. Приказчик поговорил с дядькой и тот отдал Аграфену в прислуги на барской усадьбе. А там Фрол затащил девушку в чулан и изнасиловал. После этого он не раз пользовался ею, угрожая жизнью младшей сестры. Груша выпросила, чтобы Мотю тоже привезли в усадьбу под её присмотр и через год они были вместе. Но Матрёна видела, что происходит с Грушей и как она тает на глазах от переживаний и унижения. У девушки теперь была одна мечта и забота – попасть в монастырь.

Сёстры не раз вспоминали своего брата, обещавшего забрать их к себе. «Видать где-то сгинул Кирюха», – думала Груня, прибираясь в барском доме после ночной гульбы хозяина и его гостей в середине месяца студня 1604 года. Все они были бывшими опричниками и теперь держались друг друга, выбирая, на какой стороне выступить – самозванца или Годуновых. У Груни от её насильника ещё пять лет назад родился сын Иван, которого приказчик Фрол считал своим и определил в дворовые, отдав Груне небольшую избу рядом с дворянским домом, в которой раньше жила семья, попавшая в полон к ордынцам Казы-Гирея, а потом останавливались работные люди, приходившие на барщину. Здесь и жили Груня с Иваном и Мотей, уже расцветшей, красивой статной девушке, постоянно чувствующей на себе «масляные» взгляды хозяина и его друзей, устраивавших охоту, попойки и выезды в окрестные деревни за девками. Мотя из-за этого старалась скрыть свою красоту, была неопрятна и плохо одета, постоянно работала в поле или на гумне, чтобы её не видели дворяне или их боевые холопы. Она хорошо помнила, что случилось с сестрой, и не хотела повторения её опыта. С ней дружил парень из Орлова по имени Пров, знавший сестёр с детства, но виделись они не часто, и Мотя чувствовала себя уже засидевшейся в девках, перестарком, как говорили на селе, потому что тогда часто выходили замуж в пятнадцать – шестнадцать лет, а девушке уже было двадцать. Прову жениться не разрешали родители, видевшие в Моте обузу без приданого, без роду и племени.

Груня после рождения сына не думала уже о монастыре, желая все силы положить на воспитание мальца и научить его грамоте, понимая, что это поможет ему в жизни. Она часто говорила Ване: «Вот дядя Кирьян приедет и заберёт нас. Он у нас атаман в казаках!» Сама женщина уже не верила в это, но надежда умирает последней, поэтому иногда Груша выходила на косогор возле пруда, где стоял дом Васильевых и смотрела вдаль, надеясь увидеть брата и представить, какой он сейчас. Её насильник Фрол был женат три года, но потом его жена умерла от горячки, не родив детей, и приказчик стал гораздо лучше относиться к Груне, приносил гостинцы сыну, а однажды сказал, что женился бы на ней, да дворянин не позволит, потому что Фрол был его правой рукой и ему не позволили бы сейчас уйти в семейные дела от службы.

Время бежит быстро, и сёстры всё меньше и меньше продолжали тешить себя надеждой на возвращение Кирьяна. Но в эту голодную и «смутную» зиму, когда в Москве решались дела, определившие дальнейшую историю России, свершилось! Сотник Кирьян Ведьмедь уже готов был к ним ехать. Сёстры о том не ведали, но какое-то странное чувство не покидало Груню в этот день. На улице стоял трескучий мороз, а в доме слышался храп спящих дворян и холопов, до утра пивших хмельное. Груня подбросила в печь дрова, подмела мусор, поставила метлу в угол, а потом собрала остатки дворянской трапезы со стола, чтобы накормить Ваню и Мотю, потому что голод давал о себе знать, ведь они питались не чаще одного раза в день, а то и меньше того. Здесь было полкаравая ржаного хлеба, несколько куриных крылышек, жбан с квашеной капустой, солёные грибы на тарелке, пара луковиц, две рыбины, гречневая каша в горшке. Отложив понемногу разной еды себе в горшочек и тряпицу, Груша оглядела стол и палату, задумавшись на минуту о своей жизни и судьбе. Вдруг у неё мелькнула мысль: «Кирьян едет!» Она опустилась на стоявшую рядом лавку. Сердце колотилось так, что казалось, разбудит пьяных воёв. Женщина встала, оглянулась, и обернув голову платком, вышла в туманную морозь с узелком под старым овчинным тулупом, в котором она ходила. Груша быстро дошла до своей избы и распахнув двери в сенцы, перевела дух. «Едет!» – кричало всё внутри. Она поверила этому голосу, как Божественному провидению, осенившему всё её существо и возродившему надежду.