Ветры русских просторов II

Открыв двери в избу, Груня, улыбаясь, подошла к столу и перекрестилась на маленькую закопченную икону Богородицы. «Пресвятая Богородица, молю тебя, дай моему брату доброго пути и здоровья!» – прошептала Груня и, увидев торчащую с печи белую голову Вани, смахнула слезу.

– Вставайте, лежебоки, гостинцы вам принесла! – громко сказала Груша, подхватывая сына с печи. Следом показалась нечёсаная голова Моти.

– Чой-то ты кричишь? Никак Фролка хлеба дал? – спросила Мотя, потягиваясь и свешивая грязные ноги с печки. – Холодина! Дрова-то есть в избе?

– Сходи с поленницы возьми, да заодно потом воды принеси, а я налажу на стол. После хозяйских гостей вона скока еды нетронутой осталось. Пока спят, я взяла. Не всё им, пеньтюхам, жрать…

– Пойду! А вёдра-то на улице что ли?

– Подле дверей в сенях.

– Ладно!

Мотя слезла с печи, сестра с укоризной на неё посмотрела, сказав:

– Ты бы в баню пошла сёдни, а то грязная да нечёсаная, как развисляйка. Кирьян приедет, а ты такая. Возьми дров и туда отнеси, а вечор затопим потихоньку. Да снегу в чан наложи. Я и Ваню помою тамо, и сама обмоюсь. Смена белья есть у нас, так что в грязи ходить?

Мотя потянувшись, ответила:

– Тебе сон, что ль приснился? В баню-то, кажись послезавтра идти. Тебе всё, свербигузка, скорее да скорее надо.

– Ишь, ёра какая, шлёнда! Да! Приснился сон! – Груня прятала улыбку, быстро разрезая солёную рыбину, выкладывая лук и краюху чёрного плотного хлеба на стол. – Давай, неси воду да дрова, мы пождём тебя. Да умойся, Баба Яга!

Ванюшка засмеялся этим словам и стал тыкать в Мотю пальцем, приговаривая:

– Бабка Ёшка! Бабка Ёшка!

Мотя показала ему язык, накидывая шаль и старенькую телогрею. «Баня так баня, – думала девица, – как будто я мыться не люблю? Просто не хочу, чтобы всякие лезли ко мне, как к бессоромной !» Она вышла на двор с деревянными большими вёдрами, сняла с гвоздя на стене коромысло и поёживаясь, быстро пошла к колодезю-журавлю, стоявшему посередине деревеньки Ракитной, расположенной возле барского дома в ста шагах от околицы Орлова. Она была окружена двумя десятками старых ракит, в кронах которых весной селились грачи, а сами кроны были усыпаны их гнёздами.

––

Десяток Ведьмедя прибыл в Раздоры к началу Круга, когда атаманы и есаулы вышли на майдан с бунчуками и булавами. Над майданом стоял тихий гул от голосов, переговаривавшихся казаков. Всех волновал предстоящий зимний поход. Наконец войсковой атаман Иван Корела крикнул казакам:

– Здорово были, казаки! Сёдни у нас, браты, не токмо про поход гутар будет, но и про измену, бегство с поля брани, а также про смертоубийство промеж казаками сотни Бурхана Чёрного. Измена же случилась, когда посольству московскому дали полусотню с есаулом Ивашкой Муромским для охраны их до Азова, а он повёлся на уговоры и пошёл в Азов к турским людям и по пьянке обсказал всё про наши дела и походы. Хвастался, что пойдём Москву брать с Димитрием, а потом в Туретчину – на Царьград. Рассказал, сколько огневого припасу у нас и всего войска полюдно. Казаки, кто не согласны были в Азов идти, приехали оттель и донесли нам про измену енту. А московиты с турскими пашами договор состряпали, что не будут воевать покеда. Что скажете, казаки?

С разных концов майдана послышались крики:

– Смерть предателю! Нехай в мешке по Дону поплавает.

– Башку снесть и весь сказ!

– Без приказу атаманского разгутарился, як баба! Убить его!

Никто не сказал за есаула доброе слово, потому что вина его была велика. Атаман дал провинившемуся последнее слово. Есаула вывели вперёд перед казаками и развязали руки. Он бросился в ноги Кругу, перекрестился и произнёс:

– Вина есть на мне, Язык мой – враг мой. Отрежьте его, браты, но живота не лишайте! Крест целую, шо пить не буду боле, токмо служить Кругу и войску! Запрастите за ради Христа, казаки!

– Воевал я с им на Каспии и в Крыму. Добрый вояка есаул, да вот пьёт не в меру, быват… Думаю, языка укоротить хватит ему наказанья али ногайкой поучить, – громко высказался Кирьян, – всё одно идём к Москве и про то знают турки от черкасов, шо у Димитрия в войске.

– Верно сотник гутарит! – поддержал Ведьмедя Осип Хромой, старый казак, не раз имевший атаманскую булаву. – Ивашка турчинам рассказал, что они и так знают через лазутчиков и тезиков. Языком молоть – не казачье дело, но кто из нас не напивался хмельного да не базарил лишнего? Што в Азов с московитами ушёл, то худо, но так ведь узнал, скока там войска, да припасов, да пушек и атаманам донёс. Хватит ему и нагайки, что супротив приказу соделал. А вояка он добрый, сызмальства его знаю. За него могу слово дать, шо пить не будет, а казаки посмотрят да ежели што, наставят на ум. А те, хто вперёд донёс про его, не будучи в Азове, тожа неправые! Нельзя казакам друг на друга ябеду нести, разобраться поначалу надоть.

– Нехай выпорют Ивашку, нету вины смертной на нём! – сказал атаман Тимофей Крюков из Монастырского городка. Круг молчал, казаки, словно задумались каждый о себе самом – не было ли у них таких же вин, как у есаула Муромского. Потом, один за одним, станичники стали гутарить, что можно сию вину простить.

Атаман Корела крикнул:

– Объявляю двадесять ударов Ивашке Муромскому за уход без наказу атаманского в Азов и пьянство с турчинами и московитами.

Есаул закричал:

– Браты! Спаси Бог за вашу милость! Отслужу, клянусь животом своим!

Его повели к козлам, где пороли провинившихся и всыпали двадцать «горячих», да так, что есаул долго не мог подняться, чтобы дойти до куреня. Его отвели домой, где он ещё неделю лежал на животе, изредка попивая воду и узвар и читая Богу благодарственные молитвы. Ивашка Муромский прослужит ещё десять лет, не будет пить, станет атаманом и поведёт казаков вместе с Кирьяном Ведьмедём освобождать Москву от поляков, литвы, немцев и черкасов в 1612 году под знамёнами князя Пожарского и купца Минина.

А Круг продолжался. Иван Корела, выкурив люльку, пока пороли Ивашку, встал на помост и крикнул:

– Дале казаки, слухайте! Убил Семён Морда Митяя Баклана по пьяному делу в дозоре. Гутарит, шо в айданы проиграл на бивуаке и разозлился, а то, што в дозоре бражничать не велено, забыл. Опился сиухи и прибил казака спящего.

– Зуб за зуб, атаман! Дело ясное! Тута и спорить не о чем! – выкрикнул Осип Хромой. Круг поддержал его свистом и одобрительным гулом.

– Хош бы на саблях побились да поранили друга дружку, то ничаго, а убить спящего – хуже татарина поступок, – произнёс сотник Илюха Дубовой из городка Ебок.

– Ладно, браты! По обычаю схороним убиенного казака вместе с убивцем! Ведите его на погост!

Семён Морда, стоящий на коленях перед атаманами со связанными за спиной руками, вдруг зарыдал, как дитё. Он не сказал ни слова, но видно было, что суровый приговор принял и готов понести это страшное наказание. Его подняли и повели за городок, где расположилось кладбище, там уже была выкопана могила для Митяя Баклана и домовина с его телом стояла на телеге рядом. Никто не услышал криков закапываемого живьём казака. Он проявил мужество и принял смерть за свой грех по казачьему закону, действующему уже сотни лет.

Круг ещё не закончился и казаки, дымя люльками, переминаясь с ноги на ногу и обсуждая вполголоса сегодняшние дела, не улыбались, понимая тёмную сторону сегодняшних решений и выводов. Кирьян ждал, когда начнут обсуждать бегство казака с поля боя. Один из атаманов поднял булаву и Круг начал затихать.

– Казаки! Ишо наказать треба Ваську Колючего, который при стычке с ногаями на Сал – реке, трухнул и сбёг с боя, оставив свой десяток супротив трёх десятков ногаев. Просидел в камышах до ночи, а потом приехал в Семикаракоры и объявил, шо побили всех казаков. Но из станицы трое вернулись, ушли через Дон вплавь, остальные полегли. Потом ужо станичники схоронили братов. Те, живые и сказали, што сбёг Васька.

– И ране сбегал да на ранение списали ему. Не казак енто, трусоват больно, – сказал высокий казак с длинной трубкой. – Хаживал я с им в дозор. Ему спать да жрать токмо охота!

– Завсегда отлыниват от службы, – произнёс десятник из того дозора, который бился с ногаями.

– Гутарь, почто сбежал! – окликнул атаман Ваську, которого привели караульные и поставили на колени перед Кругом.

– Да я думал, полегли ужо все! Не видал никого, одних ногаев! – закричал тонким голосом Васька, оправдываясь в своей трусости. Круг сурово гудел и ни один казак не высказался в защиту Васьки Колючего. Атаман поднял булаву и вынес решение:

– Вижу, браты, супротив беглеца все мы здесь. Не нужон на Дону маркотный казак. Лучше бы убили тя в бою том, молились бы за душу твою, а так, в мешок и в воду!

Казаки одобрительно загалдели и закивали головами. Если рядом с тобой в бою трус, хуже того не может быть! С такими поступали сурово, но справедливо! Через несколько минут Ваську сунули в мешок и с лодки бросили посередине Дона…

Круг после таких скорбных дел обсудил московские вести и решил идти к царевичу Димитрию на помощь в войне с Годуновым, чтобы посадить его на московский престол. Кирьян выступил против, но большинство казаков верили, что Лжедмитрий – реальный сын Иоанна Грозного, а те, кто не верил, хотели получить от этого похода жалование и по возможности – «зипуны». На обратном пути, десяток Кирьяна Ведьмедя вёз в свой городок пороховой припас и свинец. О походе сотник договорился с атаманами, что пойдёт со своими казаками раньше и разведает под Воронежем и Тулой боевую обстановку.

Глава III

«Казаки никому не кланяются!»

Сотня Кирьяна Ведьмедя была готова к походу через неделю после разговора с Гаврилой Стародубом. Но мнения казаков опять разделились. Андрей кричал, что надо тут сидеть, пока московиты и поляки друг другу морды бьют, мол, и так туда казаков ушло тысячи. Савва спокойно доказывал, что посадив новую власть, поменяется ситуация в Московии и казакам начнут регулярно выплачивать жалование. Фома Умной говорил, что сходить надо, только не сейчас, а весной, когда коням будет чем прокормиться. После трёхчасового Круга, Кирьян, попыхивая люлькой, бахнул по столу кулаком и крикнул:

– Ша, станичники гутарить! А то бить друга дружку начнёте скоро! Говорю свою волю, а кто со мной, тот со мной! Нас сотня и пять казаков. По два коня брать надоть, обозец саней двадцать с сеном, овсом, оружием и провиантом. Тамо тож не скатертью-самобранкой будет накрыто, потому на тридцать дён надо всё взять. В обоз возьмём парубков, нехай привыкают к казачьей жизни. А что зима, так она можа навсегда, эта зима, тут уж мы только Богу молиться можем. В степи да лесу всё равно найдём зверя, будет и мясо, значит. Готовьте коней, главное, попоны берите, ковать будем, если что, в городках, как и всегда. По два пистоля и по две пищали у кажного чтобы было, а если нет, мне гутарьте, я дам. Припас огневой частью есть, надеюсь там ещё возьмём. Хотя, браты, често скажу, мне не нравится эта история с Димитрием. Воняет от неё поляками да езуитами погаными. Гонец гутарил, шо мать Мария Нагая признала Димитрия, дак и то бабу можно уговорить под страхом. Сразу скажу, будет мне надоть заехать в Орлово под Тулу, откеда я родом. Сёстры там у меня, попроведать хочу, тринадцать годов не видал, живы ли, не знаю. Да в Рамони старых друзей повидать, если там они. Ну а ляхву бить или ещё кого, тамо и решим. На Кругу войсковом атаманском решили посля Рождества двинуться всем войском, но мы можем сразу идти, потому что войску в степи кормиться будет тяжко зимой, а сотня пройдёт легко. Десятники, останьтесь! По оружию обскажите, что да как. Дозоры поглядим поначалу. А вы, браты, до вечера все думайте да скажите десятникам потом, кто пойдёт. Никого не хочу тащить на аркане, мы не стрельцы, чтобы без спросу нас куды слать. Думайте!

Кирьян поколотил трубкой по столу и полез за кисетом. Помолчав, набивая люльку, затем произнёс вполголоса, обращаясь к брату жены:

– Андрей, давай, что ли, трёх бычков завалим, а обратно приведём поболе. Нашим-то хватит снеди надолго, да вот у других бедно в куренях. Частью с собой возьмём, частью оставим детям да жонкам.

– Завалим, да и по свинье надо оставить, чтобы им не мослаться без нас тут.

– То дело! Иди сготовь всё, что надо. Свежо мясо завсегда лучше, чем махан тухлый.

После того, как десятники разошлись, Кирьян вернулся домой и зайдя в беседницу, увидел, как из спальни вышла Наталка, немного раздобревшая, но такая же красивая, как и в юности. Теперь это была красота зрелой женщины, познавшей не только прелести семейной жизни, но и тяжкий труд жены казака, постоянно бывающего в походах. На её лице проступала печать властности, и даже Кирьян не мог противопоставить жене свой характер, называя её про себя «атаманша». Наталья умело справлялась с обязанностями жены сотника, была строгой матерью и наставницей дочерей, а сыновья равнялись на Кирьяна и казаков из его сотни, где подобрались настоящие бойцы, не знающие страха, но зачастую миловавшие врагов и недругов, даруя им жизнь.

Наталка тряпицей смахнула со стола остатки табака, взяла льняную скатерть с сундука и постелила её, внимательно посмотрев на мужа, как бы определяя его настроение со словами:

– Будем вечерять, Кирюша?

– Налаживай! А где малые все? – спросил Кирьян.

– Да кто где! Девки тута вон, в спальне прядут, а мальцы на базу, что ли? Гутарила им, чтобы скоту дали да коням, а то темнеет ужо. Да корова отелится вот-вот, бегаю, гляжу. Телка домой возьмём, чтобы не примёрз.

Наталья накрывала на стол, кликнув дочерей и наказав младшей позвать братьев. Мальчишки зашли в курень, обдав морозным паром родителей и гомоня.

– Тиша, сыны! Казаки нагомонили ужо. Давайте за стол, да руки мойте в шайке, – строго сказал Кирьян.

– Задали сена? – спросила Наталья и добавила: – выйду, корову гляну.

Дети сели за стол, и старший сын Прохор спросил Кирьяна:

– Батька, а вы с сотней когда в поход на Москву идёте?

– Да вот дня через два и пойдём.

– А Москва большая? Как наш Курман Яр?

Кирьян усмехнулся в усы:

– Да верно поболе. Там церквы, как у нас яры, а дома да построи, как десяток куреней наших, такие есть у бояр. А народу столько, что не сосчитать. Большая она, Москва! Да вот Дон у нас больше Москва-реки раза в три-четыре.

– А тамо они тож казаки? – пискнул младший Сергуня.

– Ага, казаки, тамо они москали! – не раздумывая, ответил Ефремка.

Кирьян взъерошил ему волосы и сказал:

– Это черкасы их москалями зовут, а мы – русскими кличем да московитами. Мы-то с вами тожа русские, хошь и казаки!

– Почему, батяня? – спросил Еврем.

– Потому что по-русски гутарим, вот почему!

К столу подошла Настя – любимица отца. Он утёр ей нос и посадил на колени.

– Тятя, а сё ты пахнесь люлькой? – спросила малютка. Кирьян прижал маленькое тельце к себе, наполняясь нежностью, и ответил:

– Дак казаки люльки пыхтят. Вкусно им то. А маленькие царевны пахнут травами степными да дождями летними. Ты у меня царевна?

– Салевна! – пролепетала Настёна, внимательно глядя на бороду Кирьяна. – А засеем тебе болода?

– Сам не знаю зачем! Наверно, Господь дал казаку бороду, чтобы враги боялись, а бабы любили!

– А мамка – баба?

Все засмеялись, а Кирьян чмокнул дочь в макушку и сказал:

– Да ишо какая баба! Всем бабам баба!

Он поставил дочь на пол и встал из-за стола, чтобы убрать кисет и люльку в подсумок, висевший на стене. Дети продолжали верещать, задавать вопросы, а он был, как будто в тумане, думая: «Ведь тута и есть моё счастье! Сюды бы сестриц привезть, девки уж замужем можа, а можа и нет…» Зашла Наталья и сказала, снимая телогрею:

– Отцу дайте покою! Есть садитесь! Киря, выпьешь горилки или мёду?

– Да медку выпью чару. Пособить ишо Андрею да казакам надоть скота зарезать, чтобы на походе мясо было и у вас осталось вдоволь.

– Зачем зимой идёте? Ой, зря это! – запричитала Наталья. – Голод на Москве, люди друга дружку едят, и вы туда же.

– Ладно, Наташа, то дело казацкое, не лезь. Придём в протальник (март) али в снегогон (апрель) со скотом и жалованьем. Надо так. Можа и сестёр привезу.

– Да уж хоть бы привёз! И у меня за них душа болит! Садись вечерять.

Семья села за стол, на котором всё было просто, но сытно и, в отличие от Московии, еды хватало. Всё это благодаря богатой добыче, которую добывал в походах Кирьян, и которую можно было продавать или менять на хлеб и другие продукты. Он вместе с родственниками держал несколько быков, коров, свиней, а также овец и коз. Была в хозяйстве и разная птица. Сотник, несмотря на свою суровость и жёсткость, помогал многим небогатым казакам выправлять хозяйство, даря скота или цыплят. Но более всего славился Ведьмедь своим табуном. У Кирьяна была мечта – завести свою породу коней, но пока он ходил по походам, она была неосуществима. Ногаи, которые были у него в работниках, знали много интересных вещей, позволяющих выводить идеальных степных рысаков, крепких, надёжных, практически выращенных в диком табуне. Такие лошади не нуждались в конюшне зимой и могли найти корм под снегом или объедая кустарник.

Дети за столом сидели тихо, быстро жуя сало с хлебом, доставая деревянными ложками пшённую кашу и хрустя солёными огурцами. На столе лежало три жареных сазана и кусочки вяленой щуки. Запивали еду узваром из сушёных слив и груш да простоквашей. После ужина Наталья наказала дочерям прибрать со стола в голбец остатки пищи, а сама ушла в коровник, позвав татарку Фатиму и Найдёну на подмогу. Кирьян накинул шубейку, треух и взяв люльку и трубку, вышел на крыльцо. Сыновья увязались за ним смотреть, как казаки скота бьют. «Через два дня – поход!» – думал Кирьян, посмотрев в вечернее небо. – Как сложится, кто знает? С Божьей помощью разрешим, что да как!»

На базу казаки уже свежевали пару бычков. Кирьян посмотрел, что всё идёт нормально, и похвалив родню, пошёл в сторону атаманского куреня. Затем остановился, глянув на сыновей и сказал:

– Дядьку Андрея слухайте! Да не лезьте куда и попадя! Привыкайте, то наша забота – ростить скота и бить потом, чтобы есть было што в дому. Я до атамана по делу пойду, тута и так казаков хватат.

Кирьяну просто захотелось побыть одному, вдыхая морозный воздух и наслаждаясь свободой. Впереди ещё была долгая жизнь, его жизнь, жизнь его детей, внуков и правнуков. Кирьян понимал в этот момент, что Бог есть на Земле, и он ведёт сотника верным путём!

Глава IV

«Пришли казаки с Дону, погнали поляков до дому»

Зимний поход казаков Нижнекурманъярского юрта 1604 года начался ранним студёным утром за неделю до Рождества Христова. Вестовой из Раздор за день до того привёз наказ атамана Ивана Корелы, в котором он приказывал «прибыть сотнику Кирьяну Ведмедю со товарищи на Воронеж-реку» и ждать там остальное войско, разведав округу и городки под Тулой. Это было нужно для понимания, где стоят царские войска, а где находятся отряды самозванца, к которым и должны примкнуть донцы. Кирьян прочёл грамоту и сунув за пазуху крикнул:

– Пошли, браты!

Всё население городка провожало казаков, ведь без них здесь оставались у атамана Стародуба только два десятка стариков и столько же молодых казаков, которые в случае нападения вряд ли могли оборониться от врага. Но атаман заверил Кирьяна, что постоянно будет посылать гонцов на Раздоры, чтобы знать, нет ли опасности нападения со стороны татар, черкесов или ногаев. Казачьи разъезды продолжали рыскать по степи южнее Дона, откуда часто приходили незваные гости, но сейчас количество дозоров уменьшилось, потому что тысячи станичников ушли в Московию и Речь Посполитую в надежде «найти зипунов» и посадить нового царя в Москве. В основном, это была голутва, у которой не было семей и хозяйства, а домовитые казаки или сидели по куреням, или несли службу здесь, на Дону.

Царь Борис, не раз пытался силой или уговорами заставить казаков служить ему под началом присланных воевод, и тем обижал станичников. Не хотели казаки по стрелецкому образцу давать присягу и служить у царя. Поэтому голутва и стремилась помочь Лжедмитрию сесть на московский престол, поверив увещеваниям его послов из днепровских черкас, что это будет истинно казачий царь.

Жонки казаков выводили коней, брали узду в руки, ожидая пока казаки не сядут в сёдла, а потом держась за стремя шли за мужьями до околицы, заливаясь слезами и крестя их во след. Наталья тоже шла рядом с Кирьяном, уже попрощавшимся с детьми, а за оградой городка он, наклонившись с коня, поцеловал её и тихо сказал:

– Весной вернусь и больше не уйду. Сестриц привезу. Детей береги и себя храни. Атаман поможет, если что. Да не реви, сказал же – приду! Господи, благослови!

– Храни тебя Бог, Кирюша! – причитала Наталья, крестя мужа, и никак не могла убрать руку со стремени. Кирьян немного поддал коню плёткой, скрывшись за пригорком, а она осталась стоять в предрассветном зимнем сумраке, подняв руку с платком. На щеках Натальи двумя ручейками замёрзли слёзы, поблёскивая и морозя раскрасневшуюся кожу. Жена сотника повернулась, выпрямилась и утерев слёзы твёрдо пошла к своему куреню, раздумывая уже о хозяйственных делах и заботах для детей и себя.

Когда последние сани обоза отъехали на расстояние версты от городка, все провожающие стали разворачиваться и идти по куреням и хатам, чтобы начинать этот день без станичников, ушедших в поход к какому-то якобы царевичу Димитрию на подмогу. Сотня шла намётом, временами переходя на рысь или шаг, в зависимости от глубины снега и заносов на шляхе. Дорога была хорошо известна, но зимой её временами просто не было видно, поэтому впереди постоянно шёл дозор, разведывающий лучший путь, чтобы не вязнуть в глубоких снегах по балкам и буеракам. Справа и слева также были дозоры, а сзади обоз прикрывал десяток Андрея, ехавший в арьергарде. Сотня не растягивалась, и первый день похода прошёл скоро. Второй и третий день также позволили преодолеть по полусотне вёрст. Дальше нужно было поберечь коней, дав им роздых. На пути встречались зимовья и новые городки, но казаки никуда не заходили, обходясь войлочными шатрами – юртами, как у ногаев, которые они устанавливали в местах ночлегов, нагревая кострами внутри. Спали в юртах на войлоке, завернувшись в попоны и тулупы.

Кирьян следил, чтобы на походе шла служба и никто не напивался, потому что по степи бродили ватажники, искавшие кого ограбить, а может и съесть. Несколько раз за сотней увязывались волки, которых казаки выстрелами отгоняли в степь. Но волчий вой всю дорогу преследовал станичников, пугая коней. Дойдя через четыре дня до Вешек, сотня остановилась в городке, чтобы передохнуть и отойти от мороза, не отпускавшего ни на один день.

Здесь Кирьян разрешил казакам расслабиться, они вволю погуляли, подравшись с местными станичниками стенка на стенку. Когда, на следующий день Кирьян увидел разбитые носы и синяки под глазами своих братов, он посмеялся над ними, но строго сказал:

– Ну боле бражничать не дам! Не просите! Впереди дело и все нужны во здравии, а не с побитыми мордами. Ещё неделю идти, а тамо неизвестно шо будет. Атаманов дождёмся, поглядим, в какую нам сторону надоть.

Сам сотник был счастлив тем, что встретил Ерёму, обосновавшегося в Вешках с семьёй. У него было два мальца и дочка. Ерёма стал старшим писарем у Веженского атамана Петра Курдюка. Городок был маленьким и здесь жило не больше пятидесяти семей казаков и столько же несемейных. Кирьян увидел Ерёму в атаманском курене и поразился тому, как тот возмужал и окреп.

– Ну здорово, братуха! – крикнул Кирьян, подходя к Ерёме сбоку, – ну и здоров же ты стал!

– А ты кто будешь? – сначала не узнал его Ерёма. Потом его глаза сверкнули и они крепко обнялись, не стесняясь слёз.

– Вот чертяка, нашёл меня всё-таки, мне ж гутарили, что спрашивал когда-то меня Кирьян, а я был в Раздорах с Битюгом тогда на круге. Откуда ты, куда? Видал, что творится на земле-то? Голодовка не кончается, зима да зима! Эх, Кирюха, как же я рад тебе!

– Давай-ка сядем, погутарим, расскажешь, что да как. Постоим тута у вас пару дён, кони притомились, да и сами на морозе сколько дён жили.

– Дак ко мне в курень счас пойдём. Ты накажи юрты ставить вона на майдане, а я котлы покажу где и дрова. Пусть станичники шулюм да кашу варят, а мы пойдём ко мне!

В курене у Ерёмы было тесно, но чисто и опрятно. Он хоть и не ходил за зипунами, зато получал хорошее жалование сразу от трёх атаманов, потому что был главным грамотеем в нескольких городках. Все атаманы Верхних городков шли к нему за советом и просили написать грамоту или челобитную. Жена Еремея Анфиса была невысокого роста, полная и очень весёлая. Её приятное округлое лицо всегда выражало добродушие и человеколюбие. За эти качества характера и полюбил её Ерёма, встретив однажды в городке Лиски, где они с матерью прятались от холопов своего дворянина, от которого сбежали из-за постоянных домогательств и побоев. А через год, когда он решил остаться в Вежках и построил курень, привёз свою невесту и сказал: «Будь хозяйкой здесь!» Уже через неделю на круге их благословили казаки и атаман.