Там, где много всякой синевы

Кроме нас, на нашем секторе лежала загоревшая до черноты дама с огромными бедрами. Я бы сказал, она не просто лежала, а священнодействовала. Сколь раз я не бывал в последние годы во Фрязино, она всегда здесь лежала. Дама вся была в золоте, а ее подстилка была а ля шкура леопарда.

— «Подальше от нарсуда, подальше от черных женщин», — сказал я. — Теперь понятно, что имел в виду Визбор?

— Визбор имел в виду судей.

— Наверняка, тоже отличница, — сказал я.

Дело в том, что институте Волкова досрочно сдавала сессии, и когда ее товарищи с зелеными лицами, получали с четвертого раза зачеты, она возвращалась с Эльбруса, загорелая до черноты, потому что всегда каталась в купальнике. Вездесущая женская неприязнь провожала ее в Терсколе и поджидала на вокзале в Москве.

— Это тетка из дома Сташевской!

— Ну и что? — я продолжал держать ее за руку.

— Что она про нас подумает?

— Она подумает, что мы парочка.

— Тогда делай вид, что ты в меняв люблен.

— Я и так в тебя влюблен.

— Не ври! Ты ненавидел меня до восьмого класса!

— С середины первого до февраля восьмого.

— Так точно все помнишь?

— Я обычно все помню. Ты была такой манерной дамой полусвета.

— Ты все врешь! — она взвизгнула. — Я уже в школе была артисткой!

— Вот-вот! Сережа Парамонов и детские хоры... Убил бы!

Черная женщина поднялась на локтях и пристально посмотрела на нас.

— Все донесет матери Сташевской! — сказала Волкова.

— Не цикай зубом! Пусть доносит.

— Твоя Сташевская меня когда-нибудь убьет!

— Кто про что, а поп про панихиду.

— Ничего смешного! За тобой когда-нибудь бегали с топором?

— Что такое расчленение топором по сравнению с использованием человека в своих интересах?

— Серьезно?

— Трехгрошовая опера. Брехт.

— А я никогда не забуду, как твоя Сташевская бегала за мной с топором!

— Все лучше, чем от водки и от простуд.

— Просто за тобой никогда не бегали с топором!

Волкова схватилась за колено.

— Допрыгалась? Попридержи коней.

— И то верно! Пора переходить на медляк! — сказала она и затянула. — Голуби летят над нашей зоной...

Мы как раз поравнялись с дамой на леопардовом покрывале. Та приподнялась на локте и проводила нас взглядом.

— Ты сегодня все конкуренции! — сказал я.

— А девочка ваша просто статуэтка! — услышали мы за спиной.

Волкова обернулась и подарила даме свою самую очаровательную улыбку.

Чуть смущенные мы легли на свою подстилку.

— Вот так думаешь о человеке черт знает, что... — сказала Волкова.

— Помнишь, что мы первый раз подумали про Далёкова?

— Он тебе звонит?

— Нет, а тебе?

— Иногда.

— А мне почему не звонит?

— Он сказал, что ты не любишь Пастернака.

— Я не люблю Пастернака?!

— Ты сказал, что русский Гамлет провонял пастернаком.

— Я сказал, что русский Гамлет провонял пастернаком?!

— Ты сказал!

— Значит, провонял.

— Если честно, мне он тоже не весь нравится, хотя я не дура.

— А кто сказал, что ты дура?

— Спасибо! От кого еще это услышишь?

— Обращайся!

— Хоть с тобой можно поговорить о Далёкове. Сташевская о нем и слышать не хочет.

— Это из-за Абрам.

— Вы все просто помешались на вашей Абрам. Глаза ангела и водку не пьет!

— Между прочим, ангелы только водку и пьют.

— Все так смеются, когда ты её защищаешь, а я всегда говорю: «Что вы смеетесь, дураки? Может, она ему просто нравится?»

— Может… может… может, вам она — как кляча, мне — так просто в самый раз!

— Нет! Правда! С кем еще можно так поговорить, как с тобой!

— Это потому, что я говорю с тобой языком Шекспира.

— Ты говоришь со мной языком Шекспира?

— А ты думала, на ком я с тобой говорю языке?

— Шекспира!

— Ты модная! На каком это я сказал?

Волкова закатилась. Как всегда — с пол-оборота.

— Фашнэбл. Фасон платья стареет быстрей своего хозяина. Венецианский купец. «Троил и Крессида»: «Фо тайм из лайк э фашнэбл хоуст зат слайтли шейкс хиз партин гэстбай зэ ханд». Ибо время подобно модному хозяину, который слегка пожимает руку своему гостю на прощание.

— Нет, серьезно?

— Что б ты знала, слово фрэндить — «дружить» первый употребил Шекспир.

— Не фрэндИ!

— Не фрэнди! Лежишь тут в неглиже.

— Ты меня еще в неглиже не видел!

— Вот только не надо пугать! Андрэст. Раздетая. Укрощение строптивой.

— С чего это ты, правда, заговорил по-английски?

— Я всегда говорю по-английски. Всегда говорю по-английски, когда я в охоте.

— А ты в охоте?

— Я всегда в охоте. Всегда в охоте, когда ты андрэст.

Поднялся сильный ветер, и мы накрылись своей подстилкой.

— Первый раз в жизни загораю под одеялом! — сказал я.

— Я должна спросить у тебя одну вещь.

— Какую еще вещь?

— Что ты думаешь о Славике?

— А должен?

— Как он тебе? Только честно! Мне важно знать твое мнение.

— Зачем тебе мое мнение?

— Я тебя первая спросила. Ты сказал обращайся.

— Я взял ее за руку.

— В качестве аванса. Так сказать, брейк зэ айс растопить лёд. Укрощение строптивой.

Волкова дернула руку, но я не отдал.

— Что ты думаешь о нем?

— О нем или о Нем?

— Я серьезно!

— Это один из этих хлопцев из МГУ? Друзья Абрам? Я же, правда, о нем ничего не знаю... Знаю, что не сидел, а почему не сидел...

— Он там директор какой-то в фирме.

— Да ладно, директор и на рыжей «пятерке»?

— Ну я не знаю, они там крыши что ли чистят.

— Слушай, а у этого твоего Стасика сестра есть или там секретарша, а?

— Не Стасик, а Славик.

— Один черт! Слушай вы чего сегодня вечером делаете?

— Вообще-то собрались в ресторан. Правда, еще не решили точно. Может к его родителям. — Волкова хохотнула. — Знакомиться.

— К родителям я не пойду.

— Что так?

— А давай типа я с вами в ресторан? Долже же я знать, в какие руки тебя отдаю. Понаблюдаю в естественной среде.

— Не знаю, мне надо со Славиком посоветоваться.

— А у него секретарша есть? Или массажистка?

— Нет, правда! Как он тебе? Мне важно знать твое мнение.

— Если говорить о первом впечатлении — он серьезный мужчина.

— Правда?

— Мне так показалось. А у него это с тобой серьезно? Или постоянно? Сколько лет, говоришь, не пьет?

— Дурак! Они шесть дней висели на Кюкюртлю.

— Поздравляю!

— Да ну тебя! Начинаешь опять.

— Да, нет, правда, я знаю: такие рождаются на заводе «Серп и молот», роды принимают механики. Сразу видно сильная личность.

— Правда? Нет, правда? Он в армии он был военным пловцом.

— Не фашист, но парень закаленный.

— Все! Отдай назад мою руку!

— Я проверял твои чувства.

— Ну, конечно!

— Я веру твою испытую!

— Я тебя не слышу!

— Если серьезно, то он мне понравился.

— Отстань!

— Кстати, Кукуртли.

— Что Кукуртли?

— Стена Кукуртли-Баши. Кюкюртлю это река.

— Ну, я же так и сказала Кукуртли! Ты что глухой?

— Просто ты еще сказала, он пловец.

— Я тебя не слышу!

Волкова отвернулась.

— Да, нет. Этот твой Стасик... Славик! По-моему, он серьезный человек.

Волкова опять повернулась.

— Как ты непостоянна!

— Нет, правда? Ты, правда, так думаешь?

— Просто флюгер!

Волкова положила мне голову на плечо.

— О чем мы говорили?

— Ты сказал, он серьезный человек.

— Я человека сразу вижу.

— Я знаю.

— Там, откуда я родом, мы это называем менеджер.

— Вы это кто?

— Мы — это я и интеллектуальная фронда Лондона. Вэа из южал менедже оф мис? Кто тут у нас распорядитель веселья? Сон в летнюю ночь. Ты, знаешь, что Сталин тоже был южал менедже? Не закончив школу, ограбил банк, убил жену, ничего не оставил детям, окромя инвалидности и умер без сапог. Его скоро реабилитируют.

— Правда? Ты правда так думаешь?

— Сталина-то? Пятьсот процентов.

— Отстань! Ты сказал, он серьезный человек. Ты правда, так думаешь?

— Да!

— Нет, правда?

— Да, он мне сразу показался смышленым.

Волкова рывком сбросила с себя покрывало.

— Да ну тебя! Я сейчас сама стану не серьезной!

— Только не это!

— И еще с таким невинным видом!

— Нормальный у меня вид.

— Но ведь ты издеваешься!

— Никогда не издеваюсь над людьми.

— Ну, конечно!

— Я проверял твои чувства.

— Делаешь из меня идиотку!

— Ты не идиотка. И твой Стасик тоже умный.

— Ты не сказал умный, ты сказал смышленый!

— Ну, я не могу буквально: я же не публицист.

— Ты бесстыжий! Я сейчас начну видеть его твоими глазами!

— Смотри, не влюбись.

— Все! Не мешай, я буду загорать.

— Я тебя предупреждал. Еще на твердой суше.

— Отстань!

Волкова перевернулась на спину, предоставив мне возможность созерцать её античную фигуру безо всякого ограничения. Мне опять показалось, что Абрам и вправду вылупилась когда-то, как бабочка, из красавицы гусеницы Волковой.

Я тряхнул головой.

— Нарколепсия! Знаешь, что такое?

— И знать не хочу!

— От слова «наркоз». Когда видишь сны посередь дня... Умный, смышленый. Какая разница?

— Нет, я не могу этого слушать!

Она повернулась ко мне спиной.

— Я и сама знаю, что он такой!

— За то скромный. Это теперь такая редкость. Да, Тань? На редкость скромный человек! И имеет на это полное право.

Черная женщина, видимо, убедилась, что нравственности на вверенном ей участке ничто больше не угрожает, и тоже отвернулась.

— Все от меня отвернулись!

— А мне показалось, ты ей нравишься.

— На мой вкус слишком много золота. Ол зат глитэз из нат гоулд. Не всё то золото, что блестит. Венецианский купец. Вот золотые бабочки — другое дело.

— Бабочки...

— Ты знаешь, ирландцы (они же — шотландцы) рисуют на могиле золотою бабочку и верят, что теперь душа точно отлетит на небеса.

— И в Ирландии такие есть?

— В основном, в тропиках. Но встречается и на нашей холодной земле. Металловидка золотая Diachrysia chrysitis. Можно встретить и у нас. Да, можно встретить. Встретить и получить Синдром Стендаля. Термин предложен итальянским психиатром Грациэллой Магерини, но не включен в научные классификации. В книге «Рим, Неаполь и Флоренция» Стендаль описал свои ощущения во время визита во Флоренцию. Я достиг уже той степени душевного напряжения, когда вызываемые искусством небесные ощущения сливаются со страстным чувством. Выйдя из Санта-Кроче, я испытывал сердцебиение, то, что в Берлине называют нервным приступом: жизненные силы во мне иссякли, я едва двигался, боясь упасть. Что-то я много говорю.

— С тобой всё в порядке?

Я достал из сумки свои таблетки.

— И ты все их пьешь? Ты обещал и мне дать попробовать! Сташевской ты давал!

— Общак! — сказал я.

— Какую?

— Это — от депрессии, это от неусидчивости, это — сам не знаю. Выпей желтую — от фригидности.

— Помогает?

Как всегда, это начиналось постепенно. Время буксовало и медленно останавливалось. Взявшись с Волковой за руки, мы лежали на песке, укрывшись нашей подстилкой, и смотрели, как по небу, словно барашки по поверхности воды, плывут корабли. Вдруг, знакомый мне с детства фрязинский лес на другом берегу озера, начал приближаться, поглотил озеро и придвинулся к нам вплотную, сохранив только женщину с палочкой, как какого-нибудь отдыхающего в чаще медведя. Я скосил глаза и застал характерный жест сухой кисти и голубыми прожилками. На запястье — с кожаные фенечки.

Я боялся поворачивать голову.

— Похоже на Шишкина! — я услышал голос Абрам.

— Маша?

— Для Шишкина непостижимость и величие Творца, сотворенной им жизни, проявляется уже в том, что даже маленький ее кусочек такой простой формы, даже краешек леса — сама непостижимость…

— Да! Это ты!

Рядом со мной, в одном купальнике, откинув назад голову и закрыв глаза, сидела Абрам собственной персоной.

— Черт возьми!

Но она меня не слышала и продолжала говорить, водя в воздухе одной рукой, как дирижер.

— …и нужен гений художника, нужны годы учения, кропотливого труда, долгая подвижническая жизнь, чтобы хоть в ничтожной степени, хоть на одну триллионную в триллионной степени, но передать вселенскую мощь и неисчерпаемость Того, кто сотворил эти дебри, эту чащу, этот космос ветвей, и хоть на крошечный, человеческий шаг, но как-то приблизиться к этой визитке Бога.

Абрам привстала и начала озираться по сторонам.

— Где мы?

— Не волнуйся.

Я взял ее за руку, но она её вырвала.

— Что у меня на пальцах? И на животе?

— Ничего там нет.

— Там — пятна!

— Какие там могут быть пятна?

— А это?! Это?

— Это — знаки.

— Нет ничего тотальнее знака!

— Это знаки любви.

— Но они убегают!!!

— Потому что ты их все время стряхиваешь!

Выходов с озера было с десяток. Сопровождаемые эльфами, мы долго искали нужный, пока Абрам, напугав до смерти черную женщину своими пассами и, в очередной раз отряхнув с пальцев пятна, не исчезла черном провале между кустов акации. Не задумываясь, я последовал за ней в Темноту.

«Так и будем теперь мерцать?» — подумал я.

Мы стояли в каком-то супер аутентичном гадюшнике, где, наверное, снималась похожая сцена в «Сталкере» Тарковского. Пол был заплеван и испачкан, как шкура гигантского леопарда. Перед нами стояла пустая бутылка водки и зеленый огнетушитель Советского шампанского, похоже, тоже порожний, а Абрам опять стала Волковой.

— Советское шампанское! При звуках этого оксюморона хочется встать и снять шляпу!

— Ты как? — Волкова нахмурила лоб, не боясь морщин.

В школе у меня земля уходила из-под ног, когда она так делала.

— Полет нормальный. Настроение рабочее. Бутылки, как из какого-то рассказа Антоши Чехонте. Нам пора на платформу.

— Не пойду!

— Боишься упасть Туда?

— В детстве боялась, а потом мама сказала, что Там есть куда спрятаться.

— Главное не хвататься за контактный рельс.

— Какой же ты умный!

Волкова стала осматривалась по сторонам, пытаясь еще что-то сказать, но не решалась и только указывала рукой, то туда, то сюда.

В гадюшник зашла парочка глухонемых и, жестикулируя, направилась к прилавку.

— Ты видел? — сказала Волкова. — Нет, ты видел Это?

— Я вижу то же, что и ты. Главное, держись за меня.

— Нет, ты видел? Они со мной говорили!

— Это ребята из Загорска. Они еще и споют.

Откуда-то взялись Глеб и Митяй.

— Вот вы где, бородыги! — сказал Митяй. — Мы вас потеряли!

— Как он меня назвал?

— Где вас носит? — спросил я.

— Нет, как он меня назвал?

— Это вас где носит! — сказал Глеб.

— Молодец, что догадался позвонить, — сказал Митяй. — Ну, вы хороши!

— Вы как? — спросил Глеб.

— Чуть пьяны, а значит — вечны! — сказал я.

— Слышал, Митяй, они чуть пьяны.

— Я обычно все слышу. Если клиент считает, что он трезв…

— Нет! Хорошо, Танюха догадалась позвонить!

Они вывели нас на улицу. На улице было уже темно.

— Это мои ноги? — сказала Волкова. — Какие послушные! Почему они разговаривают?

— Это — физические лица, — сказал я.

— Мы давно ходим пить, есть, писать и какать, — сказала Волкова.

— Ну, вы хороши! — сказал Глеб.

— Какой ты сердитый, дядя! — сказала Волкова.

— Фамилия у меня такой.

— Дядя, дай патироску!

— Не положено.

— Виновата!

— Нет! Вы, правда, хороши! — сказал Митяй.

— Ты батюшка или Нестор Махно? — спросил я.

— Болван он! Вот он кто! — Волкова закатилась.

Возле нас остановилась копейка. Глеб и Митяй переговорили с водителем и стали загружать нас с Волковой в салон.

— Так вот оно какое небо в алмазах! — завопили мы с Волковой хором.

Волкову они усадили на заднее сиденье, между собой, а я оказался рядом с водителем.

— А почему нас рассадили? — возмутилась Волкова. — А! Ты пять убежал от меня за другую парту!

Всю дорогу она крутила головой по сторонам и что-то шептала.

Огни за черным окном слились в сплошные линии. Волкова ткнула меня в спину. Я обернулся. Волкова показала рукой в окно. По ее губам я прочёл: «Смотри!»

Я посмотрел.

По всей длине дома полыхала надпись: «Подвиг народа бессмертен!»

— Какая скорость? — спросила Волкова.

— Шеф, тут некоторые особы интересуются, с какой скоростью мы едем.

Шофер молча улыбнулся, но ничего не ответил.

Я обернулся.

— По-моему, мы не едем, мы летим!

Глава 11. Ветер над городом

— Я как увидела тебя с одним букетом, сразу поняла, что ты подаришь его Машке.

Я промолчал.

— Простая логика: букет один, меня ты и так встречаешь, а Абрам никто. Значит, ей — букет.

— Это ж нарциссы. Тебе меня мало?

— Да щучу я! В общем, ты ее увидел, и тебе стало ее жалко.

— Я, вообще, жалею людей. Мой единственный недостаток. Ты отвыкла от меня?

— У нас дома тоже самое. Как мама приезжает из отпуска — у дома скандал: мама отвыкла от папы.

— Может правда, закатить скандал?

— Хорошая мысль.

— Там было, правда, так хорошо?

— Мне все дико здесь. Никак не приду в себя. Ни о чем не могу думать сейчас, кроме Алтая. Ты обижаешься?

— Тебе было там хорошо?

— Мне было так хорошо — не могу выразить.

— Это было настолько хорошо? Хотя, конечно, что я спрашиваю.

— Я не хотела домой. Нет, не в том смысле: я хотела, чтобы мы были там вместе. Мне все дико здесь. Никак не приду в себя. Ни о чем не могу думать сейчас, кроме Алтая. Ты обижаешься?

— Не знаю.

— Ну, ты ведь понимаешь меня?

— Разумеется!

— Какие это люди! А я в Иркутске останавливалась у родственников. Моя троюродная сестра — вот уж сибирячка так сибирячка! Такая статная, тихая, коса до земли... Как в книгах... Представляешь, она моет посуду на кухне -— а движения такие плавные, плавные! Ты бы сразу влюбился!

— Я уже...— сказал я.

— Я знаю! Я сама влюбилась. А какие в Сибири мужики!

— И какие в Сибири мужики?

— С нами были ребята по восемнадцать лет — а какие они все взрослые.

— Суровый край!

— Нет, правда, они все там какие-то взрослые не по годам, по сравнению с вами. С нами были ребята лет по восемнадцать. Нет, ты не представляешь, какие они все там взрослые. Настоящие мужики! Ну, ты ведь понимаешь меня?

— Не совсем по адресу, но понимаю. Никого так не тянет на каторгу, как человека, только что вышедшего из неё.

— Очередной афоризм?

— Сначала я подолу лежал и просто представлял, как вы идёте там… темно-зеленый ветер тайги надувает ваши спины, как паруса…

У меня и вправду были довольно яркие видения. Густые туманы встают на их пути, тысячелетние сосны тают в таежном мареве, цапли летят на юг, а они беспечно бредут от привала к привалу, вдоль берегов, среди гейзеров, цветов и голых ветвей, под студеным дождем и ветром осенней поры…

— Только, умоляю, не говори красиво!

— Это из старых японцев… А последние сутки я мог только лежать и смотреть на часы.

— То, что мы делаем — это разврат.

— А, вот, как это называется?

— Зачем мы это делаем?

— Все это делают.

— Я соскучилась по дому.

— Наш дом — здесь.

— А это не наш дом — это дом твоих родителей.

— Хочешь, я тебя провожу к твоим родителям.

— Не хочу.

— Тогда я один пойду.

— К моим родителям? Нет, конечно, это что-то новое. Но все новое становится старым.

— Новое?

— Всю ночь вместе.

— Тебе плохо?

— Синий иней на Садовом, двушка в кулаке. Рыжий клоун, Белый клоун. Снег на парике. Ведь это — про нас?

— Я тогда читал «Делать фильм» Феллини.

— А помнишь, как мы искали дюны? И, правда, клоуны! Причем, оба рыжих. Ладно, не расстраивайся.

— Я и не расстраиваюсь.

— Точно?

— Меня овевает ветер перемен.

— Ветер перемен? Да, тогда на заливе был сильный ветер.

— Точно! И Брюлловский закат.

— Брюлловский закат. Значит, ты можешь все прекратить? А как же я? И потом, я теперь уже не могу без мужчины.

— Это просто разврат какой-то!

— Если мы разбежимся сейчас, то получится, что ты меня как бы бросил, а если мы поженимся и разведемся, то тогда я буду — Дама.

— Как сказал бы Далёков, если очень хочется стать Дамой, то просто берется и становится Дамой.

— Почему ты не сказал, что звонил Далёкову?

— Мне, по-моему, пора изобрести тайнопись.

— Ну, хорош, хорошо, хорошо, не говори.

— Просто не хотел лишний раз напоминать тебе о нем.

— Нет, напоминай! Напоминай мне о нем почаще! Напоминай мне о нем как можно чаще, и тогда я поверю, что он живой, а то, как будто он умер. Нет человека и нет. Как у него дела вообще?

— Нормально. Хотя и безнадежно.

— Есть какие-то новости?

— У Васи, его учителя, — белая горячка.

— У Васи — учителя математики Далёкова?!

Далёков когда-то учился в единственной в стране литературной школе, на Волхонке, недалеко от Пушкинского музея. Неприметный особняк. Учителя в этой школе были, как из Царскосельского лицея. Даже по математике.

— Ему чудится, что жена говорит дочке: сходи в булочную, купи батон и папе — бутылочку коньяку.

— Бедный Вася!

— Ты Далёкова не знаешь? Его ловит вся КСС Баксана, и вся милиция Приэльбрусья идёт по его следу.

— Ты уже знаешь?

— Что знаю?

— У Абрам был парень на Алтае. Хороший парень. Сережа из Иркутска. Он катал ее на лошадках. Веселый парень. Никогда так не смеялась!

— Значит, Абрам разбирается теперь еще и в лошадях?

— Ты что ревнуешь?

— Я? Да она влюблена в меня, как кошка!

— Бедный Сережа! Все вы — бедные!

— Почему это мы бедные?

— У всех наших ладони горячие, а у Абрам, как ледышки.

— А я люблю северные ракурсы — там стены посерьезней. И солнце только с утра — ничего не течет.

— Вот-вот, такие ракурсы и доводят мужиков до исступления.

— Исступление — отличное слово! Повторяй его почаще.

— Нет, странная она.

— Именно так и выглядят инопланетянки, прошедшие заочный курс по человеческом поведению.

— Я должна тебе сказать одну вещь.

— Какую вещь?

— Один человек меня любит.

— Я думал, тебя укусил клещ.

— Своих не кусают. И тебе не интересно, кто он?

— Вася?

— Нет, правда, тебе не интересно, кто Он?

— Интересно. А знаешь ли ты, что такое клещ? Это такая вещь. Щербаков. Новое имя.

— Тебе это не интересно!

— Да, нет, любопытно.

— Нет! Тебе это не интересно!

— Мне интересно!

— Ты, правда, хочешь знать?

— Сгораю от нетерпения.

— Нет, ты, не хочешь знать!

— Ладно, не говори.

— Он — это ты!

— Он — это я? Такого тумана даже Мераб не напускает.

— Но ведь это правда?

— Нет.

— Нет, правда! Ты меня никогда не обманешь. У тебя все всегда написано на лице.