Нота бессмертия

Сергей Журавлёв

Нота бессмертия

Глава 1. Великий Далёков из 6-й полубочки

Я давно заметил, что некоторые люди ближе к ангелам, чем к нам, простым смертным. Взять того же Далёкова. Никогда не мог, например, заметить, как он появляется на волейбольной площадке. Нет его, и вдруг — гам, тарарам, восторженные междометия, и он уже стоит среди нас и протирает очки с резинкой от трусов, придирчиво и, кривясь, смотрит на свет: чисто ли вытер? (С трамвая он что ли спрыгнул, как одноглазый бандит, который Васю Векшина зарезал заточкой?)

И вот он, значит, появляется ниоткуда, и, как типичный призрак, сразу х же прячет платок в задний карман рейтуз, одевает очки и давай растирать ноги. Меня всегда странно тревожило это зрелище — как он делает себе массаж. Слишком быстро, энергично, профессионально. (Будто не себе — своему телу). Как реаниматор массирует сердце. И я думаю: так, наверное, и должен массировать себя профессиональный массажист. Странное, смутное зрелище.

И всегда так было: очередь, не очередь, его тут же пускают и в нападение, на первую линию, в четвертый номер. Точно подчеркивая: да, игра на вылет, но Великий Далёков из 6-й полубочки — это зрелище, это удовольствие для всех.

И вот начинается. Он стоит, размахивает руками, разминает ступни, приседает, подпрыгивает, мается, как скаковой жеребец на старте. Мяч уже летит с подачи, а он все размахивает руками. Доразогревается. И вот мяч принят, мяч уже над головой распасующего. В эту секунду, я как никогда уверен: нет, великий Далёков — не совсем человек. Он напрягся как пума. Поправляет последний раз очки. Близоруко и отвратительно морщится. Он страшно близорук. Словно это еще пробная модель, временное тело, еще более временное и необязательное, чем среднестатистический хомосапиенс. И вот мяч приняли, второй номер дает подачу, и, конечно же, на него.

Дальше всегда происходило то, что ни мне, ни даже Глебу Сердитому, никогда было не понять. Как бы отвратительно ни был подан мяч, Великий Далёков успевал оказаться именно в этом месте и чуть ли не по пояс над сеткой. Нет, конечно, он при своем среднем росте редко выпрыгивал выше, чем по грудь, но впечатление было такое — он весь туда сейчас перевалится. Как он добежал, как прыгнул? Замечаешь лишь, что перед прыжком он низко и винтообразно приседает, словно ввинчивается в землю, и вот он уже не выпрыгивает, не летит — он висит в воздухе, и всем корпусом изгибается назад и влево, кажется, касается земли позади себя, его рука описывает круг, оставляя в глазах след, как от пропеллера. А сам он, сгибаясь пополам вперед и вправо навалившись пупком на трос, выстреливает мяч, и тут же его рука, словно в диснеевском мультфильме, вытягивается метров на десять и дотрагивается до земли в том самом месте на стороне противника, куда мяч в тот же миг грохает с жутким пушечным звуком.

Таких звуков вообще не бывает в волейболе, да еще на открытой площадке. Они рождаются и начинают грохотать с появлением (на площадке) Великого Далёкова. Белый след в воздухе — и гулкий грохот на стороне противника. Как бы низко, над самым тросом не висел мяч, какой бы блок ни маячил перед ним, происходило всегда одно и то же. Блок и Далёков не встречались в пространстве и времени, хотя я видел отчетливо, как его, казалось, уже загородили — мухе не пролететь. Нет, эта мельница взлетала в воздух, и тут же грохотал удар на стороне противника.

Для меня, как человека, чье детство, отрочество и юность прошли на волейбольной площадке второго городка в Болшево, это было что-то абсолютно непостижимое. Сколько я не смотрел, я не мог понять этого фокуса. Иногда мяч катился по тросу, как шаровая молния по проводам, или был уже казалось в руках противника, недосягаем для нас, и, если эта летающая мельница, отступив перед очевидностью, то есть силой, над которой не властна даже его магия, не перегибалась пополам над тросом, то и тут: по тигриному подкравшись, обрушивалась одной кистью, сверху, и мяч все равно падал вертикально вниз, будто его выстрелили из катапульты, я не мог понять, как не вертел эту проблему со всех сторон.

Мне даже казалось, в этом есть что-то сугубо университетское, нужно было иметь, например, отца с тремя высшими образованиями и мать, профессора кафедры программирования в МЭИ, чтобы твоя расхлябанная кисть работала, как настоящая клюшка для гольфа. Как правило, Великий Далёков считал ниже своего достоинства обмануть блок — банально перебросить мяч за спину. В крайнем случае пробьет блок насквозь. И я долго не понимал, почему никто не может закрыть его, остановить его, пока однажды сам не закрыл ему все ходы выходы. Он ударил прямо в руки, и меня просто отшвырнуло назад. Я даже успел подумать: и не удивительно, ведь я вишу в воздухе, без опоры. Он был не выше меня и вряд ли сильнее, но он вкладывал в удар абсолютно все, и все это обрушилось на меня: его позвоночник, его копчик, поясница, руки, плечи, ноги, кисть. Ладони у меня обожгло, а руки вывернуло назад так, словно я пытался остановить электричку. Когда мяч был не у него, и дела шли плохо, он или немилосердно матерился, или то и дело вопил вверх, но время от времени, он извинялся своим профессорским тоном, просил сделать паузу, и вытащив из рейтуз платок, торопливо, но тщательно протирал очки. Мало кто мог так вот запросто остановить игру и несколько секунд при гробовой тишине протирать очки. Но стоило Великому Далёкову попасть в аут. И что тут начиналось! И обмани! И не лупи со всей дури, Шура! И перебрось! А он все лупил и лупил, и чем больше ему улюлюкали с обеих сторон площадки, тем больше он мазал. И поскольку он считал ниже своего достоинства обмануть блок, команда проигрывала игру.

Но, в любом случае, это было Зрелище. И не просто зрелище, все вокруг него начинали играть на порядок лучше. Кто не бил обычно, начинал бить, кто бил плохо, бил красиво. А я выкидывал такие фортели, что сам Великий Далёков охал что-нибудь одобрительное. Молодчик! — буркнет, бывало, своей московской скороговорочкой. Есть у него такое дурацкое словечко. А я и сам не понимал, как это у меня получалось: в тот день, когда я видел его игру, я мог бы повторить любое его движение, а, забивая безнадежный мяч, я часто не понимал, какая сила помогла мне успеть.

Именно от Далёкова я впервые услышал про «зимний лёд соло». Зимний лед, на котором невозможно остановиться.

***

— Юрий Аделунг....

Я заставив себя сфокусироваться намногоголовой гидре зрительного зала. Много лиц, много знакомых лиц. Я почтиуспокоился.

— Мы с тобой давно уже не те. Исполняет квартет «Алушта». Солист— Шура Далёков. Он же — Великий Далёков из 6-й полубочки. Он же Человек с неформальным прозвищем "Файв".

Девушки были в двусмысленных длинных футболках. Абрам вышлас бубном, Полина — со скрипкой, Волкова — с гитарой. Взъерошенный солист, понятно,был без инструмента. Видавшие виды плавки, на носу — древние очки в роговой оправе. В те далекие времена Великий Далёков разительно напоминал Шурика из "Кавказской пленницы".

По залу пробежал легкий ропот. Впрочем, очень даже не легкий. Позже я ненавидел ходить с ним по студгородку — оностанавливался перекинуться «парой слов», буквально с каждым встречным-поперечным. Одновремя меня это бесило, но по зрелом размышлении я понял, что к такими, какДалёков, нельзя подходить с общим аршином. К тому же своего пика они достигают,как ни странно, в институте. Пика во всем — в спорте, в любви, в дружбе, в общении,в чувстве жизни, в счастье. Социальная реальность, работа, семья — для них это,как жизнь после смерти. Как сказал Макс Онипченко, «работа – как страшный сон»,хотя это относилось, скорей, к работе Макса преподавателем. Позже Макс стоялу истоков МЧС. Один из его, можно сказать, воспитанников десять лет был начальникомзнаменитого «Центроспаса», а его заместитель и брат-близнец — стал ГероемРоссии. Это не значит, что первый брат не заслужил этого звания. Просто народных братьев дают только одного Героя.

— Шура, ты будешь петь? — крикнули из зала.

— Ну, как не запеть в молодежной стране? — Далёков развёл руками и с тем бесконечным чувством, с каким он читал толькоПастернака, продекламировал финал песни Семакова «Если б я был гитарой».

Будь я самим собою,

Спел бы я, а затем

Я бы сгорел в запое

Честно и без затей.

В зале заорали, зааплодировали, и, девушки, словно спеша отработать аплодисменты, тут же запели, пританцовывая бедрами и играя на своих инструментах.Получалось у них неплохо, особенно у Волковой — с первого класса со сцены былоне выгнать.

«Мы с тобой давно уже не те,

Мы не живем делами грешными,

Спим в тепле, не верим темноте,

А шпаги на стену повешены».

Далёков, согласно сценарию, лишь поправлял очки, глядявдаль и пытаясь разглядеть там Кавказскую Пленницу. Согласно тому же сценарию,я должен был, как баскетбольный тренер, жестами и мимикой подбадривать квартет,но меня буквально засосало за кулисы, словно там была самая настоящая Чернаядыра. Так и поверишь во всякие легенды.

В закулисье, точнее, в пространстве, огороженном ширмами, вотуж минут десять, как заседал, другого слова не подберешь, на единственном стуледовольно грузный, лысоватый мужчина лет пятидесяти, известный большинствунаселения СССР, как «Борман» из «Семнадцати мгновений весны».

Рядом с ним крутились два Серёги — культорги «Алушты».

Серёга-1 был «в образе»: фартук горничной, сделанный из кружевнойбелой скатерти, на шее — гирлянда дешевых бус, на голове — белый парик с двумятолстыми косами и заячьими ушами, глаза подведены. Вскоре он прославится какодин из главных создателей телепередачи «Веселые ребята», и честно говоря, я невстречал в своей жизни более артистичного человека. К сожалению, он совсемуйдёт в классическую музыку.

Серёга-2 тоже был в образе перса — подрисованные бородка,усы, брови, вытянутые глаза, на животе — маленький круглый доспех из метательнойпластиковой тарелки. В правом ухе — серьга. В 85-м он перепоёт на русском хитыгруппы Bad Boys Blue и Модерн Токинг, за что попадёт в «чёрный список»московской рок-лаборатории Министерства культуры СССР, а когда переменитсяветер, станет главным диск-жокеем СССР.

— Да я вырос за кулисами! — сказал Серёга-1.

— Вот черт! — нахмурился Борман. — А меня шпана воспитывала! И на гитаре научила играть.

— Аккорды показали? — с невинным тоном поинтересовался Серега-1.

— Так то ж какое было время! — сказал Серёга с серьгой.

— Юрьосич, — осклабившись вдруг и почти прося, сказал Серега-1. — Двенадцать строк... маловато... хотя бы еще четыре... Какая-то недосказанность... Просится...

— А вы всё повторите сначала, — предложил Серёга с серьгой, пританцовывая бедрами.

Борман посмотрел на него с добродушной улыбкой, потом на Серегу-1 и вдруг из добродушного медвежонка оборотился в самого настоящего партайгеноссе Бормана из "Семнадцати мгновений весны".

— Так, Сережа... отчеканил он низким, начальственно-небрежным тоном (точно обращался с какому-нибудь Мюллеру). — Твоё дело это — "до", "ре"...

Между тем, наши уже горланили третий куплет.

— Мы с тобой не те уже совсем,

И все дороги нам заказаны...

Далёков продолжал упорно молчать — постоянство признак мастерства.

Последний куплет был кульминацией номера.

— Море ждет, а мы совсем не там!

Такую жизнь пошлем мы к лешему!

— Боцман!!! — выкрикнула Волкова со своим деревенским прононсом.

И вот тут Далёков, наконец, дождался своего звездного часа. Он широко и с удовольствием шагнул вперед и что есть мочирявкнул:

— ЯЯЯ!!!

— Ты будешь капитан! Наденем шпаги потускневшие…

— Далёков, ай лав ю! — крикнул из зала Саит, и скрипкаПолины захлебнулась в еврейском проигрыше.

— Неслабо исполняет! — сказал Борман.

Серёга-1 поднял бровь и посмотрел на Бормана своим знаменитымсаркастически-мечтательным взглядом: он закончил консерваторию!

Второй Серёга тоже что-то буркнул, он, хотя и закончилтолько музыкалку, но зато по классу скрипки.

Под несмолкающие крики и аплодисменты на сцену вышел Серега-1. Заячьи уши подрагивали. Вслед заним, сильно сутулясь, Борман с гитарой. Зал взорвался. Борман поклонился. Дажекланяясь, он смеялся.

— У меня тоже нет слов… — сказал Серега-1. — Поэтомуговорить ничего не буду, просто выражу радость, по поводу того, что мы видимЮриосича…

— Живым... — сказал Борман.

В зале захлопали. Серега-1 поднял руку. Наконец, овации ивыкрики поутихли.

— Из воспоминаний Мартина Бормана-младшего — сына «нациномердва», заместителя Гитлера Мартина Бормана! — прочитал Серёга-1 твердым баритономи вдруг по-женски осклабился, и посмотрел в зал. — Сестра мне рассказывала, чтолет десять назад в Берлине она случайно увидела по кабельному ТВ один советскийсериал, он был черно-белый. Вот там, говорила она, актер, игравший Бормана, былпросто вылитый отец!

Борман подошёл к микрофону.

— Как говорил все тот же персонаж, — сказал он смеющимся жужжащимбаритоном. — все это детали. Теперь о главном! В отличие от киноролей… — онопять засмеялся. — почти все мои песни достаточно документальны… потому что ятак устроен: не могу писать ни о том, чего я не видел, ни о том, чего я незнаю, ни о том, во что не верю. Песня, с которой я хочу начать, была написанана Кавказе, в хижине «Алибек». Я туда попал впервые в 1960 году в компании физиков наших замечательных… Нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм, Дмитрий Иванович Блохинцев, физик тоже замечательный, ну и несколько таких шаромыг, вроде меня…

Серёга-1 покачал заячьей головой в белом парике, сказал с чувством«Отец!» и с достоинством удалился.

Мы сели на пустые места на первом ряду. Борман все еще что-торассказывал своим смеющимся голоском добродушного толстяка, хотя его грузностьбыла обманчива. Я знал, что только гипертония мешала ему ходить в горы наравнес своей командой – командой Московского «Спартака», а на горных же лыжах он катался,как профессионал, и даже потом, в марте 84-го за день преодолевал до шестисложных спусков длиной почти в три километра, словно надеясь заговорить смерть.

— Мы подходили к хижине в темноте. Навстречу нам вышлаженщина, как сейчас помню, Алла Веретенникова, и голосом врача спросила:«Товарищи! Есть ли среди подошедших люди с техническим образованием?» Как потомвыяснилось, в хижине сломался движок – Л-3. Ну, мы, естественно, подталкивая впередобоих академиков, залезли все в палатку, где стоял сломанный генератор. Осветилиего фонариками, и нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм при гробовой, надо сказать, тишинедолгое время рассматривал то, что было перед ним. Потом, обращаясь кБлохинцеву, он сказал: «Дмитрий Иванович, а ведь это же — двигатель внутреннегосгорания!». На что Блохинцев ему ответил: «Да, вы знаете… (смеется) …и оченьоригинальной конструкции». (перебарывая смех, голосом Бормана) На этом, собственно говоря,помощь со стороны Академии наук была закончена. Утром снизу пришел механик ипочинил движок. Вот собственно в такой атмосфере и была написана песня«Домбайский вальс».

Глава 2. Кино и немцы

В «Ноте» никого не было. Я выбросил для очистки совести мусорное ведро и пошел играть в теннис с Сашкой-фашистом. Начинался обед.

То ли возраст, то ли натура тут были причиной, но этот юный обалдуй был самым живым лицом на кафедре. Люблю общаться с мальчишками. В сущности, я всегда хотел иметь студию.

Фашист опять выигрывал у меня у меня с разгромным счетом. Стоило мне увлечься атакой, как этот алкоголик призывного возраста мгновенно ловит меня на этом желании, и дает полную волю, нападай сколько хочешь, а сам холодный как змий, запирается в защите и, ничем не рискуя, только и делает, что возвращает легкие резанные мячи, которые я не выношу, и ждет, когда я ошибусь, и я перестаю чувствовать крошечный шарик, когда вот так нагло дают нападать и провоцируют на промах. Мне бы сменить тактику, а этот дьявол меня еще и провоцирует:

— Да не гаси ты, чудак-человек, обмани!

— Я никогда не обманываю!

— Ну и опять проиграешь.

— А ты не каркай!

— Говорю же, обмани!

Так я и послушаюсь этого сопляка! Я нарочно решил выиграть у него в нападающем стиле, но это была игрушечная злость. Я мог бы разозлиться и разбить его в пух и прах, будь я таким я был в «Алуште» и потом — в альпинистском СК-4, но теперь я ощущал этот мир, как карамель во рту. Я подумал, что не хотел бы я в этом состоянии фехтовать с ним на дуэли.

— Обмани! — да он просто давил на меня.

— Как все просто у вашего поколения!

Сашка выиграл и неотразимо улыбнулся своей белой, как рыбья кость, улыбкой юного варяга.

— Давай из трех партий!

— Ты две уже проиграл.

— Да ты у нас — бухгалтер! Вот поэтому в твоей игре нет эстетики. Ладно, все равно обед закончился.

Мы вышли на лестницу и закурили — на кафедре курить запрещалось. В здании института — тоже, но это была черная лестница.

Как всегда, от антидепрессантовбыло легкое беспокойство, но тревоги тонули в приподнятом настроении иощущении, что меня с ног до головы натерли вьетнамской звездочкой. Я был немного раскоординирован, но голова работалаидеально. Я даже вспомнил много такого, о чем, казалось, безвозвратно забыл. Теже заячьи уши культорга "Алушты".

— Стеклодув обижается на тебя, — сказал Сашка.

— За что это Стеклодув обижается на меня?

— Стеклодув говорит: что это он никогда покурить ко мне даже не зайдет.

— Я не курю. Так и передай Стеклодуву.

— Не курю... — Сашка засмеялся. — Я так ничего и не понял, о чем мы в прошлый раз говорили.

— Такая задача не ставилась.

— Такая задача не ставилась…

— Ты мне лучше расскажи, вы там что там все — «Семнадцать мгновений весны пересмотрели»?

Сашка опять засмеялся и лениво замахнулся нам меня.

У него, вообще, была такая манера разговаривать. Внешностью он был совершенно юный варяг. Белозубый, высокий, мужественно-красивый, рубленные черты лица. Когда он смеялся и грозился меня убить, его голубоватые белки мгновенно розовели.

— Вот и старший брат мне тоже все время: Все в зарницу играешь?

— А кто у тебя брат?

— Мент. Но, вообще, он штангист.

— Ну, и семейка, прости, Господи!

— Ты, как ребенок прямо! А ты думаешь, зачем в менты идут?

— А чего тут думать? У тебя у самого бананы в глазах крутятся.

— Как дам!!!

Он опять замахнулся на меня со счастливой улыбкой. Этакий Медведь из сказки Шварца.

— Да нет! Раньше, если напоить и нож в руки — кого хочешь, пырнул бы. Хоть — тебя. Но пытать, медленно вырывать ноготь, лампочку под веко — не смогу просто физически.

— Ну хоть не отпираешься, молодец!..

— Не отпираешься… — он захихикал. — Правда! Некоторые вещи просто противно делать. Недавно шел через пустырь и встретил толпу из соседнего района. Человек двадцать. Первым желанием было убежать, а потом думаю: что они меня — убьют? Пошел на них. Убить не убьют, за то потом не краснеть. Один раз отступишь, и всю жизнь будешь пятиться. Остановили, спросили, откуда. Где живу? Потом говорят: а ты смелый парень! А я просто не понимаю, как и зачем убегать от двадцати.

— Цельная ты личность, Шур, вот только кличка у тебя — дурацкая.

— Какая?

— Другая.

— А-а… Пил, вот и приклеилась.

— И который год не пьешь?

Сашка замахнулся на всю свою сажень в плечах.

— Да, теперь мало. Только, когда в кабак свой приходишь, тебе: Бормота, ты, что кликуху не оправдываешь? Вот и приходится. На кафедре то же. Вечно собираемся у Стеклодува.

— Загремите вы под фанфары со своим Стеклодувом.

— Нет, я теперь тоже — не каждый день. А раньше мог бутылку водки без закуски. Но отходил легко, голова всегда ясная. Раньше, по крайне мере была.

— Раньше — это, когда? В октябрятах что ли?

Сашка повторил свой ритуал с каким-то особенным удовольствием.

— Ну, чего ты размахался, как деревенщина? Ты ж — с Москвы! У Стеклодува они — вечно… Смотри, мозги совсем сгниют.

Он перестал скалится.

— Я думал, наоборот, все дезинфицируется.

— Это просто праздник какой-то! Который всегда с тобой! Это тебе Стеклодув так сказал? А про цирроз печени Стеклодув ничего не говорил?

Сашка вышел из оцепления и опять с удовольствием замахнулся.

— Да, нет, на самом деле, я совсем забросил кабаки и моду. Это из-за моей девчонки. Я за нее — любого убью на месте! Серьезно! За малейший намек на оскорбление моей девчонки — убью на месте. Даже тебя!

— Тренируйся на кандидатах наук.

— Да, нет, мне, вообще, все равно, какие кроссовки и джинсы. Я даже с этих лейбл спорол. Нет, одеваю, конечно, несколько джемперов один на один — чтобы уж совсем не позориться.

— Ты просто — Хемингуэй!

Сашка не знал такого слова, но на всякий случай замахнулся.

— То есть ты созрел для альпклуба. Мы тоже — четверо штатов: двое шерстяных, синтепоновые, одни ветрозащитные, два-три свитера, пуховка, ветрозащитная куртка…

Сашка засмеялся и соответственно — приготовился бить, аккуратно, но сильно.

— Потом — шерстяные перчатки, пуховые рукавицы, маска-респиратор, горнолыжные очки… А ты хоть знаешь, откуда вся эта мода на свитера пошла?

— Я в моде — поскольку постольку.

— От Нирваны.

— От Нирваны? Кобейна? Правда? Или гонишь опять?

— Кобейну тоже было дико, что его шпана в школе гнобила, гнобила, а потом вознесла до небес.

— Не гонишь?

— Кстати, Кобейн всегда завидовал таким, как ты.

— Каким таким?

— Не ковыряются в себе, радуются жизни, физически сильны, женщины для них — игрушки, а не наоборот. Ты думаешь, почему он по три свитера надевал?

— Почему?

— Его дразнили дохлым голубем.

На это раз Сашка просто расплылся счастливой улыбке. Прогресс!

— Убью! — сказал он, сияя. — А ты сам чем-нибудь, кроме альпинизма интересуешься?

— В смысле?

— Вот Женя Белый — композитор.

— Белый — Композитор? Классное погоняло! Или, как у вас говорят в Гестапо — псевдоним?

— Кстати, Стеклодув спрашивал — ты не сидел?

— У себя на Родине — в Сицилии. Меня выпустили, чтобы я мог умереть на свободе.

Сашка захихикал.

— На свободе… Правда, у тебя какое-то серьезное хобби есть?

— Пишу роман.

— Серьезно? Роман?

— А чего мелочиться?

— Ты что писатель?

— Волшебную лампу Алладина читал? Я написал!

— Здорово! Есть у меня знакомый композитор, а теперь будет еще и писатель!

— Тебе бы на скачках играть?

— Там слишком много экспертов. В итоге — все выиграли. Получаешь копейки. Ерунда это все!

— Вопросов больше не имею!

— А кто твои родители? Женя Белый говорит, что талант только по наследству передается. Вот у него отец — композитор.

— Отец у меня — архитектор. Главный архитектор.

— Тогда тебе нужно было в архитекторы пойти.

— Главный архитектор информационных систем. Слышал про Союз — Аполлон?

— Это что?

— Ну, и фашисты пошли!

— У меня с наукой никто не связан.

— Ну, допустим, с наукой у тебя никто не связан, но о встрече на Эльбе хотя бы ты должен был слышать?

— Ну, слышал.

— Это то же самое — только в космосе.

— Так у тебя отец космонавт или архитектор?

— Главный архитектор информационного пространства военного и гражданского космоса.

— Вот это да! Так ты что, мажор что ли?

— Можешь звать меня просто — Принц.

— А чего же у тебя даже машины нет, принц?

— Кризис социализма как системы.

— Младшая Абрам так и сказала, — Сашка загадочно и хитро улыбнулся.

— Что младшая Абрам сказала?

— Что ты — ее принц.

— О боже! Абрам! Да еще младшая!

— В общем, ты ей нравишься.

— Нет! Это пионерлагерь какой-то!

Но и, как и только что за столом, никакие мои аргументы не могли расстроить его планы в отношении меня. Сашка быстро и ловко набрасывал сценарий моей сладкой жизни рублеными фразами.

— Да, брось ты! Хорошая девчонка. Будет твой кафедральной любовью.

— А я сказал, что плохая? Но, Лариса! — я показал все еще пустой безымянный палец. — Я обручен!

Он замахнулся с удвоенной амплитудой и оскалился шире прежнего.

— Лариса! Ну, и что? Она знает.

— Что она знает?

— Что ты женишься. Сестра, наверное, сказала.

— Сестра!.. Я, кстати, выбрал бы другую, когда б я был, как ты, поэт.

— Ну и выбери. Какие проблемы?

— Какие проблемы! Она — невеста друга.

— Она уже ничья невеста.

— Ничья невеста! Нет, ты — поэт! Тебе самому сколько лет-то?

— Восемнадцать. А зачем тебе?

— Волнуюсь. В чьи руки попадет воздвигнутое нами здание?

— Нет, правда, зачем тебе?

— Для статистики. Не бойся, никому не скажу.

— Да нет, я из-за своего возраста не волнуюсь. Я даже говорю — восемнадцати еще нет: бабы жениться не заставят.