Нота бессмертия

— У гроба карманов нет.

(Смех в аудитории).

— Рома, как всегда, афористичен… И вот, оказывается, те состояния, которые мы называем мыслью, они, даже если и есть, не поддаются владению или удержанию. То есть они обладают следующим признаком: в них нужно каждый раз снова впадать. Слово «впадать» здесь звучит примерно, как «впадать в ересь». Пастернак в известных стихотворных строках говорил так: «Впадать в неслыханную простоту».

Я знал Мамардашвили еще по Тбилиси. На войсковом чемпионате мы выступили так себе, и Демченко отправил нас на Ушбу по маршруту Габриэля Хергеани (дяди великого Михаила-Чхумлиана Хергеани). В качестве отдыха.

Я почти не звонил Абрам, разве что пригласить на свой день рождения, но после войскового чемпионата, Ушбы и камня размером с дом, который слега погладил меня на лысых водопадах (мы проскочили наш кулуар) мне было не до условностей. Как всегда, Абрам что-то затараторила, но единственное, что я понял из ее несвязной речи, Мамардашвили - в Грузии. В те дни он читал в ТГУ лекции о Прусте.

Окончательно изгнанный из МГУ грузинский Сократ и великий русский философ Мераб Константинович Мамардашвили гастролировал тогда лекции по всему миру. В Тбилисском университете — на своем родном языке. В России и республиках СССР — на своем втором родном языке — русском. В Париже — на своем третьем родном языке — французском. Но цикл лекций о Прусте он и в Грузии читал на русском. Причин тому было много, но главная, по словам самого Мераба, — Пруст тогда еще не издавался на грузинском.

Вместо дома я поехал в Тбилиси.

В Москве я никогда не просил Абрам нас познакомить, но в Тбилиси все было иначе. Деревянные балконы старого города, платановые аллеи, как в Сочи, в районе серных бань, которые Пушкин назвал земным Раем, мне показалось, что Тбилиси имеет три измерения: город был везде — вокруг меня, надо мной, подо мной — у набережной. Прямо из Куры поднималась скала и уходила за поворот реки, на скале стоял храм.

Я проник в университет на лекцию Мераба. Вход, впрочем, оказался свободным для всех желающих.

Знакомый по телевизору образ: лысая голова, огромные глаза, горнолыжные (по размеру) очки. Своей басистой скороговорочкой он говорил о подлинности и мнимости бытия, смерти при жизни, параболе воссоединения, о пути движения в глубины самого себя и прочих вещах, которые много лет спустя были частично воплощены на экране в первой части эпопеи братьев Вачовски «Матрица».

— Мы уже прорыли много подходов и путей, но еще не подступили к сложным пунктам темы, и, наверное, сам предмет таков, что нужно внимательно следить за всем одновременно, чтобы вытянуть все вещи, о которых, впрочем, ни один человек не может сказать, что они ему до конца понятны.

В той лекции Мераб сделал большое отступление об Антонене Арто — одном из любимых своих героев, хотя обычно, рассказывая о Прусте, он не касался этой темы подробно. Возможно, на эти образы вывела его родная Грузия и близость гор.

Такие души можно было бы назвать мучениками мысли или мучениками духа. В конце XIX и в XX веке таких было несколько. В каком-то смысле Арто можно поставить в один ряд с Ницше — это в европейской культуре, а в русской культуре, более близкой нам, Достоевский, очевидно, был таким мучеником исполнения мысли.

- Арто на себе знал, и мы тоже можем знать, что создание ситуации, в которой может что-то рождаться (а то, что есть, может быть только снова рождаясь), похоже на то, что происходит в грозовой атмосфере, в каком-то медиуме, в какой-то среде, насыщенной электрическими разрядами, силами, которые вообще несовместимы с физическими способностями человеческого существа, опасны для него, могут его разрывать, раздирать его тело, наносить ему кровоточащие раны. Мысль есть нечто рождаемое в грозе, мысль — событие, а не дедуцируемое и логически получаемое содержание.

После лекции я подошел к нему, чтобы передать привет от Абрам, хотя он и не могла предположить, что я его увижу, но Мераб Константинович заговорил первым. По моему побитому виду и высокогорному загару он сразу «прочёл» меня. Он спросил, доводилось ли мне на высоте попадать в грозовое облако.

— Далеко за примером ходить не нужно, — сказал я, и рассказал, как на Ушбе, едва мы сфотографировали у таблички, посвященной Михаилу Хергеани, буквально из ниоткуда над вершиной появилась небольшая тучка. Все как будто затихло, и вдруг грохнула где-то рядом ослепляющая вспышка — гром и молния одновременно, метрах в пятидесяти от нас. Кинули в сторону ледорубы, железо и спрятались между камней. Все как будто перестали дышать. Вспышка, еще вспышка и грохот, как на войне. Потом Ушба начала засыпать нас снежной крошкой, я буквально почувствовал ее зловредность. Будто гора решила, что мы слишком легко подобрались к вершине, и напоследок решила нас припугнуть. Длился это удовольствие максимум полчаса, но казалось целую вечность.

— А кожей ощущалось покалывание?

— Надо повторить, как-то не обратил внимания… Камни гудели, железо звенело… Гораздо сильней атмосфера накаляется, когда видишь разбросанные вещи (рюкзаки, кариматы, очки, снаряжение), как правило, это вещи погибших.

Я рассказал, как на Ушбе мы встретили большую группу людей не похожих на альпинистов. Оказалось, что это родственники погибших в прошлом году ребят из МГУ, когда сорвалась связка из четырех человек. Люди пришли установить табличку в память о своих близких, кто-то из них пытался нас отговорить от восхождения, кто-то просил тщательно страховаться на маршруте, а на ветру раздавался звонкий шелест старых мемориальных табличек.

Мерабу понравился мой рассказ, услышав слово МГУ, он вздохнул, а когда он узнал, что мы с Абрам — близкие друзья, то просто расцвел. Он сказал, что его всегда восхищала сочетание в Абрам, казалось бы, несовместимых качеств: философа и экстремала, странника. Она напоминала ему его любимого Рене Декарта, ученого и дуэлянта, один из трактатов которого был посвящен искусству ставить точку в критически важной для собственной жизни дискуссии летальным для оппонента уколом шпаги.

— Насколько близкие друзья? — спросил он, сверкнув очками, но совершенно серьезно, без тени пошлости.

О физической стороне любви он говорил, как врач — бесстрастно и весело, даже с каким-то истинно парижским плутовством.

В своих скитаниях он часто вспоминал Абрам, по его словам — это воплощение Духа Москвы, той Москвы, которую он любил. Он часто вспоминал их беседы. На Психфаке, где после увольнения с философского факультета Леонтьев пригрел их с будущим «богом всех слепоглухонемых» Эвальдом Ильенковым, у него уже не было лекций — только семинары, и Абрам обязательно солировала на каждом.

К моему удовольствию он очень высоко отозвался о «сомнамбулических приступах» Абрам и рассказал, что похожая странность наблюдалась современниками у великого русского критика Виссариона Белинского.

Он часто думал об Абрам и о том, как сложилась ее судьба.

Называл он ее Марией.

Подошёл местный студент и что-то сказал Мерабу по-грузински.

Я привык к грузинским бандитам в московских институтах, и этот парень порадовал меня своей неподдельной интеллигентностью.

— Говорите по-русски, мой друг — из России, — сказал Мамардашвили.

— Профессор, я из вашей лекции я почти ничего не понял! — сказал студент.

— Такая задача не ставилась, — невозмутимо ответил Мамардашвили.

Глава 9. Русский Шекспир

Мы плыли в черной воде Фрязинскогоозера.

— Не удивительно, что пляжипустые! — сказала Волкова. Она держала меня за плечи.

— Просто никто не догадалсяплавать вдвоем.

Я притормозил быстрыми движениямиладоней, и Волкова врезалась в меня, повиснув на моей спине.

— Не надо встряхивать меня, какрюкзак!

— Так теплей.

— Ты мной воспользовался!

Взявшись за руки, мы вышли наберег. Волкова все еще прихрамывала.

Пляжи были разделены на небольшиесектора акациями. Кругом росли кривенькие, как на севере, берёзы. Лавочки,урны, песчаный пляж на половину зарос высоким бурьяном.

Кроме нас, на нашем секторе лежалазагоревшая до черноты дама с огромными бедрами. Я бы сказал, она не простолежала, а священнодействовала. Сколь раз я не бывал в последние годы воФрязино, она всегда здесь лежала. Дама вся была в золоте, а ее подстилка была —а ля шкура леопарда. «Подальше от нарсуда, подальше от черных женщин», —вспомнилось мне из Визбора.

— Наверняка, тоже отличница, —сказал я.

Дело в том, что институте Волковадосрочно сдавала сессии, и когда ее товарищи с зелеными лицами, получали счетвертого раза зачеты, она возвращалась с Эльбруса, загорелая до черноты,потому что всегда каталась в купальнике. Вездесущая женская неприязнь провожалаее в Терсколе и поджидала на вокзале в Москве.

— Это тетка из дома Сташевской!

— Ну и что? — я продолжал держатьее за руку.

— Что она про нас подумает?

— Она подумает, что мы — парочка.

— Тогда делай вид, что ты в менявлюблен.

— Я так в тебя влюблен.

— Не ври! Ты же ненавидел меня довосьмого класса!

— С середины первого до февралявосьмого.

— Так точно все помнишь?

— Я обычно все помню. Ты былатакой манерной дамой полусвета.

— Ты все врешь! — она взвизгнула. –Я в школе была настоящей артисткой!

— Вот-вот! СережаПарамонов, детские хоры, убил бы!

Волкова засмеялась. Черная женщинаподнялась на локтях и пристально посмотрела на нас.

— Все донесет матери Сташевской!

— Пусть доносит.

— Твоя Сташевская менякогда-нибудь убьет!

— Кто про что, а поп про панихиду.

— Ничего смешного! За тобойкогда-нибудь бегали с топором?

— Что такое убийство топором посравнению с использованием человека в своих интересах?

— Серьезно? А я никогда не забуду,как твоя Сташевская бегала за мной с топором!

— Все лучше, чем от водки и отпростуд.

— Просто за тобой никогда небегали с топором!

Волкова схватилась за колено.

— Допрыгалась?

— Пора переходить на медляк! — сказала Волкова и затянула блатным голосом. — «Голуби летят над нашей зоной».

Дама на леопардовом покрывалеприподнялась на локте и проводила нас взглядом.

— Ты сегодня все конкуренции! —сказал я.

— А девочка ваша — простостатуэтка! — услышали мы за спиной.

Волкова обернулась и подарила даме свою самую очаровательную улыбку.

Чуть смущенные мы легли на своюподстилку.

— Вот так думаешь о человеке чертзнает, что... — сказала Волкова.

— Помнишь, что мы первый разподумали про Далёкова?

— Он тебе звонит?

— Нет, а тебе?

— Иногда.

— А мне почему не звонит?

— Он сказал, что ты не любишьПастернака.

— Я нелюблю Пастернака?!

— Ты сказал, что русский Гамлетпровонял пастернаком.

— Я сказал, что русский Гамлетпровонял пастернаком?!

— Ты сказал!

— Значит, провонял.

— Если честно, мне он тоже не весьнравится, хотя я не дура.

— А кто сказал, что ты дура?

— Спасибо! От кого еще этоуслышишь?

— Обращайся!

— Хоть с тобой можно поговорить оДалёкове. Сташевская о нем и слышать не хочет.

— А Далёкове — понятно, а ты чем провинилась?

— Правда, не помнишь ничего?

— Помню ночь, степь, еду верхами...

— Верхами он едет! А тебе говорили, а ты — северноесияние, северное сияние. Правда, ничего не помнишь?

— А было, что помнить? Не пугай меня! Я не должен былтакое пропустить!

— А вот пропустил! Пропустил!

— Нет! Ты не могла так поступить!Я должен был закрыть гештальт!

— Не закрыл! Не закрыл! Нет! Правда! С кем еще можно так поговорить, как с тобой!

— Это потому, что я говорю с тобойязыком Шекспира.

— Ты говоришь со мной языкомШекспира?

— А ты думала, каким я с тобойговорю языком?

— Ну, давай чего-нибудь из этоготвоего, понимаешь… Уильяма.

— Ты — модная!

— Это язык Шекспира?

Волкова прыснула.

— Венецианский купец. Фашнэбл.Фасон платья стареет быстрей своего хозяина. В "Троил и Крессида" тоже. Фо тайм из лайк э фашнэбл хоуст зат слайтли шейкс хиз партин гэстбай зэ ханд. Ибо время подобно модному хозяину, который слегка пожимает рукусвоему гостю на прощание.

— Чо серьезно?

— Слово фрэндить - «дружить» первый употребилШекспир.

— Не фрэнди!

— Не фрэнди! Лежишь тут в неглиже.

— В чем хочу, в том илежу!

— Андрэст. Раздетая. Укрощениестроптивой.

— С чего это ты, правда, заговорилпо-английски?

— Я всегда говорю по-английски.Всегда говорю по-английски, когда я в охоте.

— А тыв охоте?

— Я всегда в охоте. Всегда вохоте, когда ты — андрэст.

Поднялся сильный ветер, и мынакрылись своей подстилкой.

— Первый раз в жизни загораю пододеялом! — сказал я.

— Я должнаспросить у тебя одну вещь.

— Какую еще вещь?

— Что ты думаешь о Славике?

— А должен?

— Как он тебе? Только честно! Мневажно знать твое мнение.

— Зачем тебе — мое мнение?

— Я тебя первая спросила. Тысказал — обращайся.

Я взял ее за руку.

— В качестве аванса. Таксказать, брейк зэ айс — растопить лёд. Укрощение строптивой.

Волкова дернула руку, но язадержал. Она не стала возражать.

— Что ты думаешь о нем?

— О нем или о Нем?

— Я серьезно!

— Я же, правда, о нем ничего не знаю. Знаю, что не сидел… а почему не сидел.

— Он там директор какой-то… вфирме.

— Да ладно, директор и нарыжей «пятерке»?

— Ну я не знаю, они там крыши что ли чистят…

— Слушай, а у этого твоего Стасикасестра есть или там секретарша, а?

— Не Стасик, а Славик.

— Один черт! Слушай вы чегосегодня вечером делаете?

— Вообще-то собрались вресторан. Правда, еще не решили точно. Может к его родителям. — Волковахохотнула. — Знакомиться.

— Ну, не, к родителям я непойду…

— Почему? — она удивленно расширила глаза.

— А давай типа я с вами в ресторан?

— Не знаю, мне надо со Славикомпосоветоваться.

— А у него секретарша есть? Илимассажистка?

— Нет, правда! Как он тебе? Мневажно знать твое мнение.

— Если говорить о первомвпечатлении — он серьезный мужчина.

— Правда?

— Мне так показалось. И у него стобой серьезно? Или постоянно? Сколько лет, говоришь, не пьет?

— Дурак! Они шесть дней висели наКюкюртлю.

—Поздравляю!

— Да ну тебя! Начинаешьопять.

— Да, нет, правда, сразу видно —сильная личность.

Правда? Нет, правда? Он в армии онбыл военным пловцом.

— Не фашист, но пареньзакаленный.

— Все! Отдай назад мою руку!

— Я проверял твои чувства.

— Ну, конечно!

— Я веру твою испытую!

— Я тебя не слышу!

— Если серьезно, то он мненравится.

— Отстань!

— Кстати, Кукуртли.

— Что Кукуртли?

— Стена — Кукуртли-Баши. Кюкюртлю— это река.

— Ну, я же так и сказала —Кукуртли! Ты что глухой?

— Просто ты еще сказала, онпловец.

— Я тебяне слышу!— Волкова отвернулась.

— Да, нет. Этот твой Стасик...Славик, по-моему, он серьезный человек.

Она опять повернулась ко мне.

— Нет, правда? Ты, правда, такдумаешь?

Она положила мне голову на плечо.

— О чеммы говорили? — спросил я.

— Ты сказал, он серьезныйчеловек.

— Я человека сразу вижу.

— Я знаю.

— Сразу вижу менеджера. Вэа из южал менедже оф мис? Кто тут у нас распорядитель веселья? Сон в летнюю ночь. Ты, знаешь, что Сталин тоже был южал менедже? Не закончив школу, ограбил банк, убил жену, ничего не оставил детям, окромя инвалидности и умер без сапог. Его скоро реабилитируют.

— Правда? Ты правда так думаешь?

— Что Сталина реабилитируют?

— Отстань! Ты сказал, он серьезный человек.Ты правда, так думаешь?

— Да!

— Нет, правда?

— Да, он мне сразу показалсясмышленым.

Волкова рывком сбросила с себяпокрывало.

— Да ну тебя! Я сейчас сама станунесерьезной!

—Только не это!

— И с таким еще невиннымвидом!