Идеологическая трагедия

– Куда ставить искусственный интеллект?

Распределив оргтехнику, что на стол, что под стол, познакомились.

– Лопухов Виталий! Компьютерный гений этого предприятия!

– Тюбиков Игорь Сергеевич. Идеологический менеджер

– Это ты пищал, или мыши?

– Я. Только не пищал, а вырабатывал начальственный голос.

– Советую матом орать. Это язык животного происхождения, и люди его, лучше всего понимают. И советую всем «тыкать». – Лопухов бросил взгляд на пыльный подоконник. – А сколько грязи здесь! И розетка всего одна. Плохо

– Пыль и грязь ерунда. Не мешают работе.

–Тебе нет, а оборудованию да.

Повозившись пару минут с проводами, Лопухов доложил:

– Так… всё подключил, сбегаю за принтером. А ты, пока, тестируй.

– Понял.

Глава идеологического ведомства аж урчал от удовольствия, любуясь, принадлежащей ему казенной атмосферой. Насытившись радостью, спросил у «гения»

– Интернет, когда подключишь?

– Завтра утром. Будешь на месте?

– Куда же я денусь.

Появление оргтехники превратило чулан в настоящий офис. И единственное, чего не хватало его начальнику, так это должностной инструкции. Без этого важнейшего документа, любой руководитель, всё равно, что рыба без воздушного пузыря. Вмиг пойдёт ко дну, беззвучно шамкая губами. Не желая для себя такой печальной участи, Тюбиков, энергично, принялся за дело. Несмотря на кажущуюся простоту задачи, над её решением Игорь Сергеевич провозился почти три часа. А закончив, поспешил в приемную.

– Как мне завизировать документ? – спросил идеолог у секретаря.

Звонарёва ответила с лёгкой неприязнью в голосе:

– Как и всем.

– А как всем?

Секретарь взяла двумя пальцами творение Тюбикова, и процедила сквозь зубы:

– Приходите через час. Директор подпишет в порядке общей очереди.

Про очередь Звонарева упомянула намеренно. Никакой очереди, на самом деле, не существовало. Просто Великий Идеолог должен смириться с тем, что он такой же чугуноболвановец, как и все остальные, и никто перед ним пресмыкаться не собирается. Ровно через шестьдесят минут Тюбиков вернулся. Лариса Ивановна протянула ему утверждённую инструкцию. Увидав на последней странице фиолетовую печать, и размашистую подпись Кудряшова, Тюбиков радостно хрюкнул, и, с улыбкой на лице, покинул приемную.

«Слизняк небритый. Чему радуется? И на свиные туши печати ставят» – прошипела Звонарева

– Это вы мне? —забеспокоился командировочный, прибывший из соседней области. Мужчина провел рукой по щеке, проверяя качество бритья

–Нет, нет! Вы здесь, точно ни при чём. – успокоила его Лариса Ивановна.

Сжимая в руках бесценный документ, Тюбиков поднялся в офис. Посмотрел на часы. «Почти два. Обед прозевал. Надо вытребовать себе чайник, и в случае аврала, питаться прямо здесь». Перекусив бутербродом, предусмотрительно захваченным из дома, идеолог принялся разрабатывать план мероприятий на месяц. Работа так его захватила, что больше на часы он не смотрел.

В половине восьмого, Кудряшов позвонил водителю, и велел через пятнадцать минут ждать его возле проходной. По заведённому много лет назад порядку, исполнительный пробежался по территории, и, проходя мимо механического цеха, заметил одинокий огонёк, пробивавшийся через мутные стекла полу чердачного помещения здания администрации. «Тюбиков. Вот зараза!» – огорчился Кудряшов —«Припозднился идеолог. Плохо, что я раньше ухожу. Завтра переиграю свой график».

Сев в машину, Кудряшов поинтересовался у Сапрыкина:

– Не знаешь, магазины с электроникой до которого часа работают?

– До девяти точно.

– Поехали в ближайший. Телефон барахлит, надо новый купить.

––

За ужином, Лев был рассеян, почти не слушал Марину, и, она обиделась.

––

Глава 4

Тюбиков засветился перед равнодушными взглядами охранников в половине девятого вечера, а в начале одиннадцатого уже лежал в кровати. Жажда деятельности, иссушавшая его, была так велика, что, когда утром следующего дня зазвонил будильник, он не стал раздражённо бить по нему ладошкой, как делает большинство людей, а улыбнувшись, бережно взял в руки, и поцеловал в электронный бочок. Будильник, смущенно, затих. Скрипнул диван, и холостяцкие, оттого студёные ноги Игоря, коснулись пола. Посидев с минуту на краешке плацкартной постели, молодой человек встал и, совершив с телом манипуляции, предписанные всякому цивилизованному человеку, позавтракал завтраком. Вышел на улицу, и убедился, что вселяющие оптимизм «минус два», осложнённые пронзительным и сырым ветром, на самом деле, дискомфортят намного больнее, чем недавние «минус пятнадцать». В воздухе плавал мелкий, влажный бисер, который нанизывался не только на деревья и заборы, но и на одежду прохожих. В результате климатических проделок, выйдя из дома сугубо штатским человеком, к проходной «Чугун-Болвана» Тюбиков подошёл средневековым рыцарем в красивых ледяных доспехах, переливающихся в свете фонарей пятью цветами радуги. Великий Идеолог открыл тяжёлую железную дверь, с крахмальным хрустом достал из кармана пропуск, показал его заспанным очкам охранника, и, звеня как коробка с леденцами, поднялся в свой скворечник. В половине девятого он явил себя Софье Геннадьевне, и попросил сделать копию штатного расписания.

– Я не могу вручить вам секретный документ без разрешения Кудряшова. —заявила обиженная им женщина.

– Уверен, что директор не откажет мне в просьбе.

– Вот, когда, уверенно, не откажет, тогда, уверенно, и приходите! И я вам, уверенно, предоставлю штатку, – Софья Геннадьевна обворожительно улыбнулась, по-змеиному сверкнув при этом глазами.

Из кабинета начальника отдела кадров Тюбиков промаршировал в приёмную.

– Здравствуйте, —Игорь Сергеевич, излучая доброжелательность походкой, лицом, взглядом и голосом, поздоровался с секретарём, – директор может меня сейчас принять?

Звонарева ответила не сразу. Пауза, в её исполнении, была выверена, продумана, и своими границами, указала идеологу на скромный масштаб его личности. При этом, время ожидания, выпавшее на долю Тюбикова, не вышло за рамки бюрократического приличия. Второй укол по самолюбию Тюбикова, Лариса Владимировна нанесла с помощью амнезии. Чтобы досадить идеологу, она сделала вид, что забыла его фамилию:

– Простите, запамятовала как вас… Баночкин? Мензуркин?

– Тюбиков.

– А, точно, Тюбиков. Заходите…

К великому разочарованию Звонарёвой, Тюбиков даже не поморщился, проглотив два намёка на отношение к нему со стороны секретаря. Более того, все так же доброжелательно, он поблагодарил её за информацию, и отправился на приём к большому боссу. Кудряшов разговаривал по телефону, и лишь кивнул в ответ на тюбиковское «Здрасьте». Усевшись на ближайший к директору стул, идеолог навострил ушки, пытаясь вникнуть в суть диалога между директором, и его телефонным собеседником. Кудряшов больше молчал, периодически бросая в трубку то короткое «да», то, «нет». И так долгие десять минут. Наконец, Лев Борисович положил телефон, причем экраном вниз, и переключил внимание на идеолога:

– Слушаю вас, Игорь Сергеевич. Да…как вам офис?

– Спасибо, всё просто замечательно. Уже и компьютер установили.

– В первый же ваш отпуск сделаем ремонт. Просто всё случилось так неожиданно. Вы сообщили Мозгоеду о том, что у вас есть личное пространство?

– Это не повод, чтобы беспокоить Генерального.

– Согласен. Тогда приступим к делу! Чем могу быть полезен?

– Лев Борисович, свою работу на предприятии я хочу начать с насыщения рабочей среды наглядной агитацией. Цель акции подготовить сознание людей к тем переменам, что грядут в самое ближайшее время.

– Вы считаете, что перемены неизбежны? – спросил Кудряшов. Ему хотелось узнать, в какой мере идеолог владеет стратегической информацией.

– Конечно. Но не факт, что коллектив правильно воспримет линию руководства. Моя задача убедить людей в том, что комплекс таких мер как снижение тарифных ставок и процента премиальных, с одновременным увеличением объёма работ, полностью отвечает интересам сотрудников, и служит дальнейшему повышению их благосостояния.

Несмотря на владевшую им неприязнь по отношению к идеологу, Кудряшов, в складывающейся ситуации, был даже рад появлению Тюбикова на заводе. Он прекрасно понимал, что старый порядок будет разрушен, а температура нового будет иметь некомфортную температуру. Чугуноболванцев, либо, начнет трясти от холода, либо, они почувствуют своим мягким местом, что такое раскалённая до красна сковородка. И в условиях шторма, на первый план желательно выдвинуть идеолога. Пусть весь негатив вулканического пепла осядет на его костюмчике, а Лев Борисович, останется в стороне, сохранив шкурку белой и пушистой. Чтобы подзарядить Тюбикова энтузиазмом, директор не стал изобретать ничего нового, и надавил на тщеславие работника:

– Трудно внушить человеку, что его вынуждают работать больше за меньшие деньги, исключительно, ради его блага. Боюсь, такая задача не под силу самому квалифицированному идеологу. Если тебя ущемляют, то ущемляют, как это не назови.

Кудряшов заметил, как Тюбиков сжал кулаки, что на языке жестов означало: «Ах, вы сомневаетесь в моём профессионализме? А вот я возьму, и докажу, что вы ошибаетесь». Вслух же, идеолог высказался кратко, но с вызовом:

– У меня получится.

– Прекрасно. Теперь, конкретней, если можно. Что нужно для осуществления вашего замысла?

– Немного денег на приобретение краски, кисточек, и, само собой, потребуется художник.

– Покупать ничего не надо. На производстве имеется модельный участок, где трудится художник Фёдор Оганесян. Он, с радостью, выполнит вашу просьбу.

– Поручение. – уточнил идеолог.

Кудряшов скрипнул зубами, и спросил:

–У вас всё?

– Да.

– Вот и прекрасно! Я предупрежу Рабиновича, чтобы оказал вам содействие. Желаю удачи!

– Большое спасибо, Лев Борисович, за понимание важности порученного мне дела. И вот еще…на двери моего офиса нет таблички.

– Федя вам и табличку изготовит.

– И еще… мне хотелось бы получить список работников завода.

– Получите.

Спровадив Тюбикова, директор атеистически перекрестился, но прежде, чем вернуться к нормальным производственным делам, позвонил начальнику литейного цеха.

– Надолго ему художник? – разволновался потомственный металлург.

– Думаю, что нет! Плакаты напишет, и свободен.

– Мне, Лев Борисович, не понятно! Что за должность такая – менеджер по идеологии? И кто он такой, этот Тюбиков?

– Я сам, еще, не разобрался. Но ты с ним деликатнее… сам знаешь чей он человек.

– Как скажете. Наше дело маленькое.

Закончив разговор с директором, Рабинович связался с Оганесяном, и попросил художника вести себя прилично. Тот обещал соблюдать все нормы протокола. Когда в мастерской нарисовался Великий Идеолог, живописец встретил гостя, весьма, учтиво. После процедуры знакомства поинтересовался, чем бедный художник может помочь столь важной персоне. Тюбиков, с фальшивой печалью в голосе, признался, что в мастерскую его привела, увы, не страсть к высокому искусству, а чувство вины перед коллективом. Заметив недоумение на лице Фёдора, Игорь Сергеевич пояснил:

– Понимаешь, Федя, люди в наше время не понимают зачем живут. У них нет цели, а если таковые имеются, то они ложные. Моя задача ликвидировать нравственную безграмотность коллектива.

– Может, тебе поменять фамилию? —не удержался от сарказма Оганесян.

– Зачем? – удивился Тюбиков.

– Будешь Тюбиков-Моисей.

– А.…ты к этому клонишь! Да, в некотором смысле, на меня возложена миссия по выводу народа из идеологической пустыни в оазис познания истины.

– Тогда глаголь, что от меня требуется.

Тюбиков посвятил Оганесяна в свои планы, и оказалось, что художник не лишён идеологического чутья. Во всяком случае, когда в назначенное время Тюбиков явился в мастерскую, и просмотрел эскизы, то пришел в восторг.

– Федя! Ты гений плакатной живописи! – воскликнул заказчик. – Когда в натуральную величину сделаешь?

– Если ты, по-прежнему, настаиваешь на черно белом варианте, то завтра к вечеру.

– Прекрасно! Насчет отсутствия цветовой гаммы у меня нет сомнений. Всё должно быть чётко и лаконично. По-армейски сурово. Никакой радуги!

Через два дня, усилиями рабочих строительной группы, все шедевры плакатной живописи заняли места, указанные Тюковым. Территория «Чугун Болвана» преобразилась. Идеологический пустырь превратился в роскошный цветник, на клумбах которого распустились разнообразные по смыслу нравоучения. Именно они, по мнению автора идеи, должны изменить внутренний мир чугуноболванцев, настроив его на правильный лад. Теперь каждого, кто переступал порог «Чугун – Болвана» встречал грозный взгляд мужчины во фраке и цилиндром на голове. Мужчина держал за шиворот неприятного субъекта с длинным носом, собираясь вышвырнуть его за проходную, чьё сходство с чугуноболвановской было неслучайным. Мерзкий тип в засаленной спецовке барахтался в воздухе как котенок. Из глаз мерзавца текли запоздалые слёзы раскаяния, а к груди он прижимал источник своих бед —потрёпанную книжонку под названием «КЗОТ». Оганесян, гениально, передал ту степень брезгливости, что испытывал добропорядочный господин к любителю дешевого чтива. В свою очередь, будущий безработный производил отталкивающее впечатление паническим ужасом, застывшим в глазах, и, сходством с крысой, которое, по просьбе Тюбикова, Федя умело передал его физиономии. Плакат был прост и понятен, но на всякий случай, Игорь Сергеевич велел дополнить его угрожающим текстом следующего содержания:

СЕГОДНЯ ИЗУЧАЕШЬ КЗОТ,ЗАВТРА ПЛАЧЕШЬ ПО ТУ СТОРОНУ ВОРОТ

Еще один шедевр агитационного искусства, высмеивающий тех, кто озабочен лишь собственным благосостоянием, строители закрепили на стене литейного цеха. Два человека, изображенные на нём, олицетворяли диаметрально противоположные взгляды на мир. Один из них, одетый в строгий костюм, сидит за рабочим столом. Он сосредоточен, и напряженно вглядывается в лежащие перед ним бумаги. Мужчина погружен в раздумья, раскрытые традиционным способом – в виде небольшого облачка над головой. В облаке находятся вещи необходимые производству. Там тебе и новый станок, и грузовая автомашина и даже фраза «производительность труда». Сразу становится понятно, что этот человек озабочен в первую очередь тем, как сделать предприятие более эффективным и конкурентоспособным. Второй персонаж картины носит модное лицо, пустое, как воздушный шарик. Нахал стоит, опираясь плечом о стену особняка. На заднем плане виден бассейн, и роскошный лимузин. Ясно, что парень не бедствует. Но работяге в комбинезоне этого мало. В его «облаке мыслей», или, точнее, «желаний», роскошная яхта и личный самолёт. Пояснение к рисунку Тюбиков считал откровенно слабым, но ничего лучшего придумать не смог, ограничившись взыванием к совести подобного рода типов:

ПОПРОСИЛ ПРИБАВКУ К ЖАЛОВАНИЮ —ПЛЮНУЛ В ДУШУ РУКОВОДИТЕЛЯ

Всего Оганесян изготовил восемь плакатов. И надо признать, спланированная Тюбиковым акция не осталась без внимания. Наблюдая за тем как сотрудники завода рассматривают и обсуждают плоды его инициативы, Тюбиков довольно потирал ручки. Хотя, он был реалистом, и понимал, что ждать мгновенных результатов не приходится. Сила рекламы в назойливости, и беспардонности. Её можно сравнить с водой, которая камень точит. "Дело времени. Будут ходить, читать и тупеть. Никуда не денутся.» – рассуждал автор проекта. Он не сомневался в успехе мероприятия, и теперь гадал в какой форме начальство выразит ему свою благодарность. Почти час Тюбиков фантазировал на тему поощрения, перебирая различные варианты, в том числе, вручение чугунного ордена первой степени. Однако, телефонный звонок секретаря разделил область сладких мечтаний от суровой реальности:

– Игорь Сергеевич, вас вызывает директор. Срочно!!!

– Иду.

Кудряшов встретил идеолога приветливо. Поздоровался за ручку, усадил за стол, и спел дифирамбу:

– Должен признаться, Игорь Сергеевич, что идею наглядной агитации я смог оценить лишь после её реализации. Поздравляю! Как раз, тот редкий случай, когда воплощение превзошло замысел. Чаще бывает наоборот.

– Это только начало, Лев Борисович. Пристрелка, так сказать – широко улыбаясь, заверил начальство Тюбиков.

«Если так, то нам не позавидуешь» – подумал Кудряшов, и перешел к решающему моменту разговора, ради которого он и затевался: – Смысл ваших творений мне понятен, и я полностью согласен с вами. Но один из плакатов…

– Какой? – насторожился Тюбиков.

– … мне показалось некорректным ваше решение поместить над стелой с фотографиями членов совета директоров корпорации, агитку следующего содержания:

ЧЕМ ЛУЧШЕ ВЫ БУДЕТЕ РАБОТАТЬ – ТЕМ ЛУЧШЕ МЫ БУДЕМ ЖИТЬ

—И что, вам показалось странным? – удивленно вскинул брови Тюбиков. – Коллектив обращается к верховным жрецам…

– Кому?

–…к верховным менеджерам. Ясно ведь, что чем грамотнее они будут нами управлять, тем лучше мы станем жить! Разве не так?

– Боюсь, люди воспримут всё наоборот! Они решат, что это члены совета директоров призывают нас вкалывать, что бы им жилось припеваючи! Нужно было раскрыть тему! Упомянуть про общие цели, задачи и ценности. Обрисовать экономическое положение.

– Вы извините, Лев Борисович, но формат плаката не позволяет растекаться слезной лужицей. Плакатное слово должно быть как апперкот. Кратким, молниеносным, и бить наповал.

– Я не Маяковский, и не знаю, каким должно быть плакатное слово, но я дал указание снять плакат. —заявил Кудряшов.

– Почему? – возмутился Тюбиков.

– Неужели вы не понимаете, что данное высказывание, с учетом места его местонахождения, выглядит как провокация? – начал закипать Кудряшов. —Нетрудно представить, какой будет реакция Мозгоеда, если кто-нибудь из сотрудников сфотографирует ваше художество и выложит снимки в Интернет! Давайте повесим этот плакат в вашем офисе. Заодно, и трещину в стене прикроем.

– Не разделяю вашу точку зрения, но, вынужден согласиться. Вы директор, а не я.

– Игорь Сергеевич, надеюсь это небольшое разногласие не скажется на уровне нашего взаимодействия?

– Нет! Как говорится, в споре рождается истина, причем, у каждого своя. – заметив, что собеседник испытывает чувство неловкости за вспышку гнева, Тюбиков решил помочь ему загладить вину: – Лев Борисович, мой стул совсем прохудился. Того и гляди рухнет. Мне бы кресло руководителя. Как у вас. Ну, почти, как у вас.

– Что-нибудь, придумаем. – пообещал Кудряшов.

В тот же день, самая обшарпанная стена в офисе Тюбикова украсилась приснопамятным плакатом, а сам он восседал в кожаном кресле руководителя. Бывшим в употреблении, но, вполне, приличного вида. Кресло было высоким, черным, с широкими подлокотниками, и стоит в него сесть, как сразу же, возникает желание лишить кого-нибудь премии. Впоследствии, по заводу долго ползали слухи о том, что Тюбиков страдает манией величия. Якобы, он выражается о себе исключительно в третьем лице, считает бухгалтеров личными пажами, и добирается на работу в позолоченном такси. Впрочем, досужие сплетни легко опровергаются записью телефонного разговора секретаря с идеологическим менеджером.

––

Женщина (спокойным голосом, похожим на голос Звонарёвой):

– Алло! Тюбиков Игорь Сергеевич?

Мужчина (тонким голосом, похожим на голос Буратино):

– Да. Это я.

Женщина:

– Завтра в девять часов утра, в кабинете директора, состоится расширенная планерка. Вам необходимо на ней присутствовать.

Мужчина:

– Я обязательно приду. Благодарю вас за звонок.

––

Нетрудно заметить, что в разговоре со Звонарёвой, Тюбиков не стал делать высокопарных заявлений, вроде: «Мы, Тюбиков Игорь Сергеевич, король идеологов, почтим своим присутствием сборище жалких плебеев, недостойных целовать подошвы моих кроссовок». Нет. Менеджер по идеологии отреагировал просто, и скромно: «Буду», и тем самым, снял все обвинения в свой адрес. Имелось еще одно обстоятельство, оправдывающее Тюбикова в глазах общественности. Человек, страдающий манией величия, не будет столь легкомысленно относиться к своему внешнему виду. А Игорь Сергеевич, придя в тот день домой, долго шарил в гардеробе, надеясь отыскать приличный костюм, но такого, увы, не нашлось. Брюки, купленные к выпускному вечеру, оказались малы. На единственном пиджаке красовалось неизвестного происхождения пятно. Пришлось остановиться на джинсах, и новом свитере.

На совещание идеолог явился за полчаса до его начала, и, томя себя ожиданием, нервно прогуливался по коридору, сожалея о том, что он некурящий. Хотелось выйти на лестницу и, законопатив легкие сажей, отвлечься рассуждениями на тему, где можно дешевле вылечить онкологию лёгких.

– Доброе утро, Игорь Сергеевич! На планерку?

Тюбиков вздрогнул от неожиданности, но, увидев Генриха Семеновича Эйтноса, начальника строительной группы, успокоился. Имитируя раздражение, ответил:

– Конечно. Не хотел время тратить, дел невпроворот, но Кудряшов настоял. Не могу, мол, без хорошего советника.

За фасадом бравады, идеолог прятал сильное волнение. Ему впервые предстояло участвовать в заседании такого уровня, и, он не имел ни малейшего представления о том, как себя вести в присутствии грамотных и опытных специалистов. Интернет пестрел подсказками, как правильно войти в "хату", набитую рецидивистами, или подпольное казино, а вот дельного совета относительно поведения на планёрках, найти не удалось. Рекомендации принять утром душ, не ковыряться в носу, не плеваться на коллег, не выдувать жвачные пузыри, не орудовать зубочисткой, не зевать, широко отрывая рот, и не выкрикивать националистические лозунги, звучали как издевательство, и, ничем не могли помочь начинающему бюрократу. Оставалось одно – наблюдать, и учиться. Вслед за Эйтносом, идеолог проследовал в приёмную, забился там в уголок, и терпеливо ждал, пока масса управленцев приобретёт критическое значение, и Звонарёва пригласит всех в кабинет. Как только данное событие наступило, Тюбиков запаниковал. «Ну, хорошо, зайду в пенал. А дальше? Куда мне сесть? Вот, Кудряшов! Не мог ничего объяснить заранее». Управленческий поток занёс Тюбикова в кабинет, где он прижался спиной к стене, продолжив паниковать. Но как вскоре выяснилось, Кудряшов, будучи неплохим капитаном, не забыл о том, что их в команде появился безусый юнга. Еще до того, как стих звук отодвигаемых стульев, он обратился к коллективу:

– Знакомьтесь господа! Наш новый сотрудник. Тюбиков Игорь Сергеевич. Менеджер! Садитесь, Игорь Сергеевич, рядом со Светланой Пустельга.

Странно, но при наличии трёх свободных мест рядом с дамами, Тюбиков, не имея чести знать упомянутую особу, прекрасно понял о ком идет речь. Под прицелом любопытных взглядов, идеолог занял место рядом с девушкой в фиолетовой кофте. Одарив новоиспечённого соседа презрительной улыбкой, она, демонстративно, от него отодвинулась.

– Коллеги! – начал Кудряшов. – К сегодняшнему совещанию я просил вас представить варианты решения проблемы УЗИ. Начнем с главного инженера. Прошу, Юрий Константинович.

Сидящий рядом с директором мужчина поднялся во весь немалый рост, и, поправив поочередно очки и усы, изложил свою точку зрения: