Песни Забытых Предков. Этническое фэнтези

Он протянул руку, чтобы помочь ей перейти через разбитую калитку. Юки, после мгновения колебания, приняла его помощь. Его ладонь была тёплой и твёрдой.

Они не победили Пожирателя духов. Не остановили корпорацию. Но они отстояли дом. Отстояли знания. И сделали это вместе. Впервые с момента их встречи у святилища, они шли не параллельными путями, а рядом. Сумка с наследием предков тянула плечо Юки вниз, но внутри, сквозь страх и гнев, теплилось что-то новое. Не уверенность. Но уже и не полное одиночество.

Первая совместная победа пахла пылью, потом и опасностью. Но это была их победа. И это меняло всё.

Глава 9: Бегство в горы

До рассвета они шли вверх по склону, оставляя деревню далеко внизу, погружённую в сон, который был больше похож на забытьё. Юки вела без колебаний, её ноги помнили тропы, по которым водила её бабушка, – узкие, почти невидимые проходы между валунами, петляющие вдоль ручьёв, уходящие в густые заросли бамбука. Это были не туристические маршруты. Это были пути предков, по которым ходили шаманы и охотники.

Кейджи шёл следом, его городская выносливость быстро истощалась под тяжестью рюкзака со снаряжением и свитками, но он не жаловался. Он наблюдал за Юки: как она безошибочно находила едва заметные зарубки на камнях, как прислушивалась к шелесту листьев, как будто лес говорил с ней на своём языке. Впервые он видел её в своей стихии – не защищающейся, не отчаявшейся, а уверенной, почти грациозной.

К полудню они поднялись достаточно высоко, чтобы увидеть долину, раскинувшуюся внизу, как лоскутное одеяло. С этой высоты деревня казалась игрушечной, уязвимой. Где-то там бродили наёмники, составлялись бумаги, планировалось разрушение. А здесь, среди древних скал, время текло иначе – медленно, вечно.

– Здесь можно отдохнуть, – сказала Юки, указывая на небольшую расщелину в скале, защищённую от ветра и любопытных глаз. – Бабушка называла это «укрытием оленя».

Они разожгли маленький, почти бездымный костёр из сухого кедра. Огонь трещал успокаивающе. Юки достала из своей сумки немного сушёной рыбы и лепёшек. Они ели молча, но тишина между ними уже не была неловкой. Она была уставшей, насыщенной пережитым.

Когда солнце начало садиться, окрашивая небо в оттенки персика и лаванды, Кейджи наконец заговорил.

– Ты всегда знала эти тропы? Даже в детстве?

Юки кивнула, глядя на пламя.

– С тех пор, как научилась ходить. Бабушка брала меня с собой собирать травы, искать особые камни для ритуалов. Она говорила, что горы – это не просто земля. Это тело великого духа, и тропы – его вены. Если идти правильно, они приведут тебя куда нужно.

Она помолчала, подбрасывая в костёр щепочку.

– А ты? В детстве… где ты был?

Кейджи улыбнулся безрадостно.

– В основном – между. Между домом отца на холме и деревней внизу. Между японской школой в городе и айнскими историями, которые иногда рассказывала мать, пока была жива. Я не умел лазить по таким тропам. Я умел прятаться в библиотеках. Там было безопасно. Книги не спрашивали, кто я такой.

– А кто ты? – спросила Юки прямо, глядя на него через костёр.

Вопрос, который он задавал себе всю жизнь, повис в воздухе. Раньше он ответил бы: «учёный», «археолог», «исследователь». Но сейчас, после всего, что произошло, эти слова казались слишком узкими.

– Я не знаю, – честно признался он. – Долгое время я думал, что если достаточно глубоко изучу культуру айну, если стану в ней экспертом, то это даст мне право… принадлежать. Но чем больше я узнавал, тем больше понимал, что знание – это не то же самое, что кровь. Или вера. Я могу переводить твои свитки, но я никогда не услышу голосов, о которых в них говорится.

Юки слушала внимательно, не перебивая.

– У меня противоположная проблема, – сказала она тихо. – У меня есть кровь. Есть вера. Вернее, была. И я выросла, зная каждую тропу, каждый ритуал. Но когда бабушка умерла, и духи начали исчезать… я почувствовала себя мошенницей. Как будто я надела её платье, но оно мне велико и не по росту. Все смотрят на меня и ждут, что я буду такой же, как она. А я… я просто Юки. И мне страшно.

Они сидели, и костёр отбрасывал их удлинённые тени на скалу, которые сливались в одно целое в дрожащем свете.

– Я сбежал в науку, – сказал Кейджи. – Ты сбежала в горы.

– Мы оба сбежали, – поправила она. – Просто теперь мы бежим в одном направлении.

Он посмотрел на неё, и впервые за много лет почувствовал, что кто-то действительно понимает эту щемящую боль непринадлежности. Не как сочувствующий, а как живущий своей версией той же раны.

– Что мы ищем там, в горах? – спросил он. – Сердце Земли… если оно действительно существует.

– Надежду, – просто ответила Юки. – Что не всё потеряно. Что есть ещё место, где духи могут быть в безопасности. И что есть способ остановить то, что происходит. Бабушка верила, что мир держится на балансе. Что если одна сторона становится слишком тяжёлой… нужно найти точку опоры. Может быть, мы и есть эта точка опоры. Ты со своим знанием. Я с моей… с моей связью, какой бы слабой она ни была сейчас.

Ночь опустилась окончательно, и небо усыпали звёзды – такие яркие и близкие в горном воздухе, что казалось, можно протянуть руку и коснуться их. Внизу, в долине, мир продолжал жить своей жизнью – жестокой, прагматичной, спешащей. А здесь, у костра, двое потерянных людей из разных миров сидели вместе, и их тихий разговор о прошлом, страхе и идентичности был первым шагом к созданию чего-то нового. Не чисто айнского. Не чисто японского. Не научного и не духовного в отдельности. А, возможно, того, что могло бы стать мостом.

– Завтра будет трудный день, – сказала Юки, заворачиваясь в свой плащ. – Тропа станет круче.

– Я готов, – ответил Кейджи, и в этих словах было больше, чем просто готовность к физическому испытанию.

Они дежурили по очереди, прислушиваясь к ночным звукам гор – далёкому вою, шелесту, тихому журчанию ручья. И если вчерашняя битва в доме была их первой совместной победой над внешним врагом, то этот вечер у костра стал первой тихой победой над стенами, которые они годами возводили внутри себя. Дорога впереди была неизвестной и опасной, но теперь они шли по ней не просто вместе, а начав слышать шаги друг друга.

Глава 10: Святилище в облаках

Они достигли святилища на третий день пути, когда облака спустились так низко, что казалось, будто они идут сквозь белую, влажную вату. Воздух стал разрежённым, холодным, и каждый вдох обжигал лёгкие. И вдруг – расступилось.

Перед ними открылась небольшая каменная платформа, вырубленная в самой скале. Её защищал естественный козырёк из горной породы, а по краям стояли инау, но не покосившиеся и заброшенные, как внизу. Они были свежими, стружки белыми и упругими, будто их установили неделю назад. Воздух здесь вибрировал. Не метафорически – Кейджи физически чувствовал лёгкое давление в ушах, как при изменении высоты, но более… осмысленное.

– Это одно из последних мест, где связь ещё не прервана, – тихо сказала Юки. Её голос звучал благоговейно, почти шёпотом. – Бабушка называла его «Оком горы». Здесь камуи ещё слышат нас.

Она подошла к центру платформы, где лежал гладкий, тёмный камень, отполированный ветрами и руками поколений. Она опустила свою сумку, повернулась к Кейджи. Её лицо в рассеянном свете облаков было серьёзным, но спокойным.

– Ты вошёл сюда с намерением помочь. Но твои сомнения, твой гнев, твоя боль – всё это создаёт шум. Духи его чувствуют. Им трудно приблизиться. – Она сделала паузу, глядя прямо на него. – Я могу провести обряд очищения. Но только если ты позволишь.

Кейджи почувствовал знакомый внутренний протест. «Очищение» – это суеверие, психологический ритуал, эффект плацебо. Но он посмотрел на свежие инау, на камень, на лицо Юки, в котором не было и тени сомнения. Он вспомнил пустоту в долине, мёртвые деревья, её крик, когда исчез дух-лиса. Он кивнул.

– Да. Позволяю.

Юки достала из сумки небольшой пучок сушёных полыни и шалфея, зажгла его от походной зажигалки. Дымок был густым, ароматным и горьковатым. Она подошла к Кейджи, который стоял, скованный и неловкий.

– Закрой глаза. Дыши.

Он подчинился. Сначала он чувствовал только запах дыма, тепло тлеющих трав. Потом он ощутил, как она мягко проводит пучком вокруг его головы, плеч, вдоль рук. Она что-то напевала – негромко, монотонно. Это не была песня в привычном понимании. Это был поток звуков, похожих на журчание воды, шорох листьев, отдалённый гром.

«Примитивный звуковой ряд, – автоматически анализировал его мозг. – Воздействует на альфа-ритмы мозга, может вызывать состояние лёгкого транса…»

А потом что-то изменилось.

Тепло от дыма стало не внешним, а внутренним. Оно потекло по его жилам, мягкое и очищающее. Мысли о графиках, данных, скептицизме – всё это начало отступать, как мусор, смываемый потоком. Он почувствовал… лёгкость. Странную, непривычную лёгкость, будто он годами нёс на плечах невидимый груз, и только сейчас его сняли.

Голос Юки стал фоновым элементом этого нового состояния. И в этой тишине ума он начал чувствовать.

Он почувствовал пульсацию камня под ногами. Тёплую, медленную, как сердцебиение спящего гиганта. Он почувствовал, как влага в облаках вокруг них не просто висит, а движется с тихой, разумной целью. И потом… он их увидел.

Не глазами. Или не только глазами. Это было восприятие всего существа сразу.

На краю платформы, в клубящемся облаке, сформировался силуэт – высокий, стройный, с ветвистыми отростками на голове. Дух оленя-самца. Он стоял, не двигаясь, и его тёмные, бездонные глаза смотрели прямо на Кейджи. В них не было ни дружелюбия, ни враждебности. Было присутствие. Абсолютное, неоспоримое, как факт существования горы.

Рядом, у одного из инау, замерцал мягкий, золотистый свет. Из него возникло что-то маленькое, похожее на барсука, но с мехом, отливающим перламутром. Дух-землекоп. Он копошился у основания столба, будто что-то проверял, потом поднял морду и… кивнул. Чётко. В сторону Кейджи.

Это не было галлюцинацией. Галлюцинации – хаотичны, они коренятся в страхах или желаниях смотрящего. Это было вне его. Это обладало собственной, независимой реальностью. Он стоял, заворожённый, и его научный ум, лишённый теперь защитного слоя скепсиса, беспомощно фиксировал данные: детализация, постоянство образа, отсутствие искажений при изменении угла зрения (он медленно повернул голову), согласованность восприятия разными органами чувств – он не только видел, но и чувствовал исходящее от них тихое, прохладное сияние.

Ритуал закончился. Юки опустила тлеющий пучок трав, затушила его в небольшой каменной чаше. Она смотрела на него, и в её глазах читалось понимание. Она знала, что он видел.

Кейджи медленно открыл глаза. Духи не исчезли. Они всё ещё были там, на краю святилища, полупрозрачные, но реальные. Оленье-камуи сделал шаг вперёд, его копыта не издавали звука на камне. Он остановился в двух метрах от Кейджи, склонил свою величественную голову.

И Кейджи понял. Это был не просто показ. Это было признание. Признание его присутствия. Его права быть здесь. То, чего он так жаждал всю жизнь и в японском мире, и в айнском, ему только что даровало существо, которое не принадлежало ни к одному из них.

Он не знал, что делать. Не было протокола для таких ситуаций. Инстинктивно, следуя глубинному импульсу, который шёл из самого сердца, он тоже склонил голову. Не низко, не в поклоне подчинённого, а как равный, признающий другого равного.

Когда он поднял взгляд, духи начали растворяться. Не как исчезающая лиса в долине – не от боли и истощения. Они просто становились частью облака, частью горы, уходя туда, откуда пришли. Но ощущение их присутствия осталось в воздухе, как вибрация после колокольного звона.

Наступила тишина. Только ветер гудел в скалах.

– Теперь ты видишь, – просто сказала Юки. В её голосе не было торжества. Было облегчение. Как будто она долго несла тяжёлую ношу одна, и наконец кто-то взял её край.

Кейджи кивнул. Он не мог говорить. Эмоции переполняли его – не страх, не экстаз, а глубокая, потрясающая до основ ясность. Мир был не таким, как он думал. Он был больше. Сложнее. Чудеснее и страшнее одновременно.

– Они… реальны, – наконец выдохнул он, и это было самым большим признанием, на которое он был способен.

– Так же реальны, как эта скала, – подтвердила Юки. – Просто сделаны из другого вещества. Из памяти земли. Из веры. Из любви.

Кейджи посмотрел на свои руки. Те самые руки, что набирали тексты, держали инструменты, наносили удары наёмникам. Теперь они были частью этого нового, расширенного мира. Он не перестал быть учёным. Но поле его исследований только что увеличилось на порядки.

Он повернулся к Юки, и в его глазах, всегда таких сдержанных и аналитических, горел новый огонь – не фанатичный, а ясный, решительный.

– Значит, мы защищаем не просто традиции или землю, – сказал он. – Мы защищаем их. Живых существ. Исчезающий вид, который нельзя задокументировать в музее.

Юки улыбнулась – впервые за многие дни настоящей, не печальной улыбкой.

– Да. Именно так.

Облако снова накрыло святилище, скрыв их от внешнего мира. Но внутри этого белого кокона два человека стояли плечом к плечу, и пропасть между их мирами, которая ещё вчера казалась непреодолимой, теперь была bridged не доводами, а совместным опытом невероятной реальности. Кейджи больше не был просто сторонним наблюдателем. Он стал свидетелем. И, возможно, защитником.

Путь вперёд был окутан туманом, но теперь они знали наверняка – они идут в правильном направлении. К Сердцу Земли. И к истине, которая оказалась прекраснее и страшнее любых их предположений.

ЧАСТЬ II: ПУТЬ ПРЕДКОВ

Глава 11: Видения прошлого

Ночь после посещения святилища была беспокойной. Облака рассеялись, открыв чёрное бархатное небо, усыпанное звёздами, но воздух по-прежнему вибрировал скрытой энергией. Юки и Кейджи устроились под скальным навесом, завернувшись в свои плащи, но сон не шёл ни к одному из них.

– Ты чувствуешь это? – тихо спросила Юки, глядя на россыпь Млечного Пути над головой.

– Да, – так же тихо ответил Кейджи. – Как будто что-то… настраивается. Или собирается.

Он не добавил, что это ощущение было похоже на предчувствие перед грозой, только без угрозы. Скорее, как ожидание. Как будто само пространство гор готовилось показать им что-то важное.

– Ложись рядом с каменной плитой, – сказала Юки, указывая на гладкий тёмный камень в центре их импровизированного укрытия. – Это не просто камень. Это… записывающее устройство предков. Бабушка говорила, что в таких местах память земли особенно сильна.

Кейджи, обычно скептически относившийся к подобным формулировкам, без возражений прилёг у самого края плиты, положив ладонь на её прохладную поверхность. Юки легла рядом, их плечи почти соприкасались. Закрыв глаза, она начала тихо напевать ту же мелодию, что звучала во время ритуала очищения, но теперь более плавно, убаюкивающе.

И началось.

Сначала Кейджи подумал, что это сон. Но сны были хаотичными, субъективными. Это было иное. Он не просто видел – он был там. Он ощущал солёный ветер с моря, холодную воду у своих ног, грубую фактуру древесной коры под пальцами.

Первая сцена: Прибытие.

Он стоял на берегу дикого, нетронутого Хоккайдо. Не как наблюдатель – он был одним из них. Мужчиной с тёмной кожей, в одежде из звериных шкур, с длинными спутанными волосами. Рядом с ним были другие – мужчины, женщины, дети. Их лодки из выдолбленных стволов были вытащены на песок. В их глазах читался не страх, а изумление и уважение. Они смотрели на густые леса, высокие горы, кричащих в небе орлов, и не видели пустынной земли для завоевания. Они видели дом. И хозяев.

Камуи пришли не сразу. Сначала это были лишь намёки – необычно крупный олень, вышедший на опушку и смотревший на них умными, оценивающими глазами. Птица, севшая на лодку и оставившая перо. Но однажды ночью, у костра, появилась Она.

Женщина, но не совсем. Её фигура мерцала, как отражение в воде. Её кожа отливала цветом коры, а волосы были сплетены из живого плюща. Дух леса. Она подошла к старейшине – не к Кейджи, а к вожаку, – и протянула руку. В ладони у неё лежала горсть земли.

«Мы делиться, – прозвучал голос не в ушах, а прямо в сознании Кейджи. – Вы – братья с моря. Мы – хранители земли. Будем жить вместе. Вы будете брать ягоды, ловить рыбу, охотиться на оленя. Но вы будете благодарить. Вы будете оставлять дары. Вы будете помнить наши имена. И мы будем защищать вас».

Это был не договор в юридическом смысле. Это был обет, высеченный в самой реальности. Священное партнёрство.

Вторая сцена: Союз.

Видение сменилось. Теперь Кейджи был молодым резчиком. Он чувствовал под пальцами упругость ивы, запах свежей стружки. Он вырезал инау – не просто палку, а послание. Каждый завиток, каждая стружка была словом благодарности, просьбой, именем духа. Рядом с ним сидела Юки – нет, не Юки, а девушка с её глазами, её улыбкой, шаманка того времени. Она напевала, и в её песне звучали имена камуи: Кимун (медведь), Хоркев (косатка), Репун-камуи (божество моря). И когда она пела, из леса выходили звери и слушали. Не с агрессией, а с пониманием. Дух-медведь подходил, клал свою огромную лапу на плечо резчика – и в дереве, под ножом, сами собой проявлялись идеальные формы.

Кейджи-археолог внутри этого переживания лихорадочно фиксировал детали: технологии, социальную структуру, взаимодействие с экосистемой. Но Кейджи-человек чувствовал нечто большее: глубокое, взаимное уважение. Это не было поклонением. Это был союз двух разумных видов, разделяющих одну землю.

Третья сцена: Создание священных мест.

Они шли через лес – шаман, резчик, охотник и сам дух-проводник в облике белой лисицы. Дух подвёл их к месту, где из-под земли бил чистый ключ, а старые кедры образовывали естественный купол.

«Здесь, – сказал дух. – Здесь сильна связь между слоями мира. Здесь вы будете разговаривать с нами. Здесь вы будете оставлять ваши песни, чтобы они не терялись во времени».

И они начали работать не как строители, а как садовники мироздания. Они не вырубали деревья, а подрезали ветви, чтобы открыть вид на небо. Они не копали фундамент, а аккуратно очищали камень у источника. Они не возводили стены, а устанавливали инау – не как идолов, а как антенны, настроенные на частоту духов. Каждое действие сопровождалось песней, каждое прикосновение было наполнено намерением. Место не построили. Его выпестовали.

И когда работа была закончена, Кейджи почувствовал, как пространство зазвучало. Тихая, мощная гармония, вибрация чистого баланса. Это был не храм в человеческом понимании. Это был живой узел в сети мироздания, точка, где мир людей и мир духов соприкасались самым естественным образом.

Возвращение.

Видение начало растворяться, как краски в воде. Последним образом стала толпа предков – айну всех поколений, стоящих плечом к плечу с камуи всех обличий. Они смотрели прямо на Кейджи и Юки, и в их взглядах не было упрёка. Была надежда. И огромная, тихая грусть.

Кейджи резко сел, делая судорожный вдох, как человек, вынырнувший из глубокой воды. Рядом с ним так же тяжело дышала Юки. На её щеках блестели слёзы.

Долгое время они молчали, пытаясь осмыслить пережитое. Звёзды над головой казались теперь не просто небесными телами, а свидетелями той древней клятвы.

– Это… было не воображение, – наконебрезил Кейджи. Его голос дрожал.

– Это была память, – прошептала Юки. – Память, хранящаяся в камне, в земле, в самих духах. Они показали нам… кто мы есть. Кем были.

– И что мы теряем, – добавил Кейджи. Теперь он понимал с беспощадной ясностью. Курорт «Восходящего солнца» был не просто строительным проектом. Он был актом величайшего святотатства, разрыва того самого союза, скреплённого тысячелетиями. Уничтожение священной рощи было не вырубкой деревьев – это было вырыванием страницы из живого договора, молчаливым убийством целого мира отношений.

– Бабушка всегда говорила, что традиции – это не правила для правил, – сказала Юки, вытирая слёзы. – Это язык. Язык, на котором мы разговариваем с миром. Если мы забываем слова… мы становимся немыми. И тогда мир перестаёт нас слышать.

Кейджи посмотрел на свои руки. Всего несколько часов назад он видел в них инструмент учёного, способный только фиксировать угасающее прошлое. Теперь он видел в них руки резчика, способные участвовать в диалоге. Пусть он не умел вырезать инау или петь старые песни. Но у него были другие инструменты – знания, логика, доступ к современным системам. Он мог стать переводчиком. Мостом между древним союзом и жестокой реальностью, которая угрожала его растоптать.

Он поднялся, подошёл к краю утёса. Внизу, в темноте долины, угадывались огоньки деревни. Где-то там сидел Танигучи со своими планами и цифрами, совершенно не понимая, против чего он на самом деле воюет.

– Они не просто строят курорт, – тихо, но твёрдо произнёс Кейджи. – Они объявляют войну. Войну памяти. Войне самому понятию священного.

Юки встала рядом с ним.

– А мы? Что мы можем сделать?

Кейджи повернулся к ней. В его глазах, отражавших звёзды, горела новая решимость – не ярость фанатика, а холодная, отточенная ярость учёного, нашедшего, наконец, объект своего исследования и понявшего его безмерную ценность.

– Мы можем напомнить им об условиях договора, – сказал он. – Всеми доступными нам способами. Ты – голосом предков и духов. Я – голосом фактов, законов и науки. Мы покажем им, что они пытаются разрушить. И мы найдём Сердце Земли не только чтобы спасти духов, но чтобы восстановить сам союз.

Ночь медленно отступала, на востоке заалела первая полоска зари. Они стояли плечом к плечу на краю утёса – потомственная шаманка и учёный-археолог, носители двух половинок одной забытой истины. Путь предков, который они только что прошли в видениях, теперь стал их собственным путём вперёд. Они больше не просто беглецы. Они стали наследниками. И защитниками.

Глава 12: Испытание огнём

Путь, указанный духами в видениях, привёл их к чёрному провалу в скале, из которого тянуло сухим, раскалённым дыханием. Это была не пещера в обычном смысле – больше похоже на трещину в самой плоти горы. Запах серы висел в воздухе, смешиваясь с ароматом хвои.

– Здесь живёт Апе-камуи, дух огня, – сказала Юки, останавливаясь перед входом. Её лицо было серьёзным. – Он страж. Проверяет тех, кто идёт дальше, к Сердцу Земли. Он видит не лицо, а намерения. Если в сердце есть ложь, страх ради самого страха или жажда власти… огонь его поглотит.

Кейджи посмотрел в чёрную пасть пещеры. Оттуда доносилось глухое потрескивание, и в глубине мерцал оранжевый отсвет. Его научный ум тут же предложил объяснение: геотермальная активность, выход горючих газов, возможно, природный угольный пласт. Но после видений прошлого, после встречи с духом-оленем, он знал – этого объяснения было недостаточно. Здесь было и нечто другое.

– Что я должен делать?

– Пройти через его зал. От одного конца до другого. Не бежать. Не закрывать глаза. Принять его суть и пройти сквозь неё, – Юки повернулась к нему. – Я буду с тобой. Не физически. Но моя песня, моя вера… они будут щитом. Но только если твоё намерение чисто. Оно чисто, Кейджи?

Он задумался. Боялся ли он? Да, до дрожи в коленях. Сомневался ли? Ещё как. Но было ли его желание помочь, защитить, понять – настоящим? Он вспомнил мёртвые деревья, страх в глазах старейшин, призрачные силуэты камуи на святилище. Вспомнил решимость Юки, её одиночество под грузом ожиданий.

– Да, – сказал он твёрдо. – Я хочу помочь. Хочу остановить это безумие. Это чистая правда.

Юки долго смотрела ему в глаза, словно ища в них последние следы обмана. Потом кивнула.

– Тогда иди. Я начну песню, когда ты войдёшь.

Кейджи сделал глубокий вдох, поправил рюкзак за спиной (инстинктивный жест учёного, готовящегося к полевым работам) и шагнул во тьму.

Температура резко возросла. Воздух стал густым, обжигающим гортань. Он шёл по узкому проходу, освещённому лишь зловещим отсветом впереди. Треск становился громче, превращаясь в низкий, яростный рёв.

И вот он вышел в зал.

Это было огромное подземное пространство. Посередине, от стены до стены, бушевала река огня. Не лава – это было живое, дышащее пламя, которое вздымалось волнами, образовывало вихри и фигуры, похожие на разъярённых зверей. Жар был невыносимым, даже стоя у входа. Пройти через это? Это было самоубийство.