Песни Забытых Предков. Этническое фэнтези

Угроза прозвучала вежливо, упакованно в заботу о их же благополучии. Но её услышали все.

Кейджи почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он видел такие методы раньше, в городах. «Зелёный шантаж». Сначала – сладкое предложение. Потом – намёк на силу. Он вышел вперёд.

– Господин Танигучи, – сказал он, и все взгляды повернулись к нему. – Кейджи Сато, университет Саппоро. Ваш проект, если я правильно понимаю из брошюры, затрагивает территории, которые являются объектами предварительного археологического и экологического обследования по заказу университета. Любые работы до завершения экспертизы —

– Доктор Сато, – перебил его Танигучи, и его улыбка стала чуть шире, холоднее. – Мы знакомы с вашей работой. И мы ценим ваш вклад. Наша компания готова спонсировать ваши дальнейшие исследования. Щедро спонсировать. В нашем новом культурном центре. – Он посмотрел прямо на Кейджи, и в этом взгляде было предложение, от которого многие учёные не смогли бы отказаться: деньги, оборудование, признание. И предупреждение: не становись на пути.

Кейджи замолчал. Он видел, как Юки смотрит на него – не с гневом, а с каким-то странным ожиданием. Как будто проверяла, чью сторону он выберет.

– Экспертиза должна быть независимой, – наконец произнёс он, но это прозвучало уже слабее, официально.

– Конечно, конечно, – легко согласился Танигучи, как будто только этого и ждал. – Независимой. В рамках закона. – Он кивнул своим помощникам. – Ну что ж, мы не будем больше отнимать ваше время. Подумайте. Поговорите с семьями. Мы свяжемся через неделю.

Они сели в машины и уехали так же быстро, как и появились, оставив после себя облако пыли и тяжёлую, гнетущую тишину.

Люди не расходились сразу. Образовались маленькие группы. Кейджи слышал обрывки фраз: «…а деньги-то хорошие…», «…предадим всё, за что боролись…», «…а что нам делать, если они всё равно построят?..»

Юки всё ещё стояла посреди площади, смотря в ту сторону, где скрылись чёрные машины. Её плечи были напряжены, но подбородок поднят. Когда она повернулась, её взгляд встретился с взглядом Кейджи. В её глазах не было уже прежней неприязни. Был вызов. И вопрос.

Они оба понимали, что только что произошло. Появился общий враг. И этот враг не был призраком или духом. Он был реальным, могущественным и безразличным. И у него были сроки.

Кейджи медленно свернул брошюру и сунул её в карман. Глянцевая бумага хрустела, как кости. Он посмотрел на холмы, на ту самую священную рощу, которую он должен был документировать. Теперь эта работа приобретала новый, срочный смысл. Не просто сохранение памяти. Возможно, сбор доказательств.

Битва за эту землю только что перешла из мира духов в мир очень земных, очень жестоких договорённостей и угроз. И он, Кейджи Сато, археолог-полукровка, застрявший между двумя мирами, вдруг понял, что нейтралитета больше не существует. Придётся выбирать сторону.

Глава 6: Первое исчезновение

Юки пришла в главное святилище на рассвете, когда первые лучи солнца только начинали золотить вершины кедров. Воздух был холодным и чистым, пахло хвоей и влажным мхом. Она принесла свежие подношения – немного сушёного лосося, горсть лесных ягод, заплетённую из травы верёвочку. Последняя попытка. Последняя мольба.

Вчерашняя встреча с Танигучи оставила в душе тяжёлый осадок бессилия. Слова о деньгах, о будущем, о «переносе» святынь звенели в ушах, смешиваясь с шёпотом страха, который она видела в глазах односельчан. Но сейчас, стоя перед инау, она пыталась отогнать всё земное, суетное. Нужно было сосредоточиться. Вспомнить каждое движение бабушки, каждый звук её голоса.

Она начала ритуал медленно, тщательно выговаривая древние слова. Не напев, а почти разговор – тихий, доверительный. Она рассказывала духам о засохших деревьях, об исчезнувшей выдре, о страхе, который поселился в деревне. Просила дать знак. Любой знак.

И знак пришёл.

Сначала это было едва заметное движение воздуха у основания инау. Потом – слабое свечение, похожее на свет светлячка, но не зелёное, а золотисто-янтарное. Юки замерла, сердце заколотилось в груди. Из света начала формироваться фигура – небольшая, грациозная, с длинным пушистым хвостом и умными, раскосыми глазами. Кицуне. Дух-лиса, хранительница этого святилища, та самая, что по легендам когда-то научила первых шаманов понимать язык ветра.

Но она была… прозрачной. Как акварельный рисунок, на который капнули водой. Очертания дрожали, свет мерцал неровно, будто пламя свечи на сквозняке.

– Камуи-кицуне, – прошептала Юки, протягивая руку. – Ты здесь. Ты слышишь меня.

Дух посмотрел на неё. В его обычно игривых, лукавых глазах Юки увидела нечто новое – усталость. Нет, больше, чем усталость. Истощение. Как будто что-то высасывало из него жизнь с каждой секундой.

– Почему ты уходишь? – голос Юки дрогнул. – Что происходит?

Дух приоткрыл пасть, но вместо голоса послышался лишь тихий, печальный шелест, словно сухие листья. Он сделал шаг в её сторону, и его световая форма стала ещё более призрачной. Юки почувствовала, как её собственная связь с этим местом – та нить, что шла от сердца прямо в землю, – натянулась до предела, а потом начала истончаться, превращаясь в паутинку.

– Нет, – прошептала она, уже понимая, что происходит. – Держись. Пожалуйста.

Но дух-лиса уже терял форму. Свет не погас резко. Он стал рассеиваться, как туман под утренним солнцем. Сначала исчезли контуры хвоста, потом – лап, затем туловища. Последними растворились глаза – те самые мудрые, печальные глаза, смотревшие на неё. Исчезновение было беззвучным, но в нём была такая окончательность, такая пустота, что Юки физически ощутила удар в грудь.

Будто кто-то вырвал у неё кусок души. Не метафорически, а по-настоящему – острую, режущую боль, которая прошла от сердца к вискам и вытеснила из лёгких весь воздух. Мир поплыл перед глазами, зазвенело в ушах. Земля ушла из-под ног.

Тьма.

Кейджи шёл по тропе к святилищу раньше, чем планировал. После вчерашнего разговора с Танигучи он не мог спать. Брошюра лежала на столе, и каждый раз, глядя на неё, он чувствовал тошнотворный комок в горле. Он решил начать детальную съёмку святилища сегодня – вдруг эти данные действительно понадобятся, если дело дойдёт до суда или общественной кампании.

Он услышал её голос ещё издалека – тихий, прерывистый. Потом наступила тишина. Слишком резкая. Он ускорил шаг, и когда святилище открылось перед ним, он увидел её лежащей на земле, у самого подножия инау.

На мгновение его охватила паника чисто академического свойства – протокол действий при обнаружении человека без сознания в удалённой местности. Но следующий шаг был уже инстинктивным. Он бросил рюкзак и планшет на землю, подбежал и опустился на колени рядом.

– Юки! – Он осторожно коснулся её плеча. Она не реагировала. Лицо было бледным, почти восковым, губы синеватыми. Он двумя пальцами проверил пульс на шее – бился, частый, нитевидный. Дыхание поверхностное.

«Шок. Но почему?»

Он быстро осмотрел её – нет видимых ран, кровотечения, признаков укуса или перелома. Аккуратно приподнял её голову, попытался привести в чувство.

– Юки, ты меня слышишь?

Она не отвечала. Её веки вздрогнули, но не открылись. Кейджи достал из рюкзака небольшую бутылку с водой, смочил край своей рубашки, провёл по её лбу и вискам. Прохлада, казалось, немного подействовала. Она слабо зашевелилась, издала стон.

– Всё хорошо, – сказал он, и его собственный голос прозвучал странно успокаивающе, хотя внутри всё сжалось от тревоги. – Ты в безопасности. Дыши глубже.

Она медленно открыла глаза. Сначала в них не было осознанности, лишь пустота и боль. Потом взгляд сфокусировался на нём. И Кейджи увидел в этих глазах то, что заставило его забыть обо всех своих скептических теориях. Абсолютный, животный ужас. И горе. Такое глубокое, что ему стало физически не по себе.

– Он… исчез, – прошептала она, и голос её был разбитым, осипшим. – На моих глазах. Кицуне. Просто… растворился.

Кейджи хотел спросить: «Кто?», предложить логическое объяснение – возможно, обморок из-за стресса, гипогликемия, что угодно. Но слова застряли в горле. Он смотрел на её лицо, на дрожащие губы, на слёзы, которые, наконец, прорвались и потекли по вискам в её чёрные волосы. Это была не истерика. Это было свидетельство настоящей, невыразимой потери.

Он вдруг с абсолютной ясностью понял: она не лжёт. Не фантазирует. Что бы ни произошло здесь за мгновение до его прихода – для неё это было так же реально и болезненно, как если бы у неё на руках умер близкий человек.

Он не нашёл, что сказать. Вместо этого он осторожно помог ей сесть, поддерживая за спину. Потом протянул ей бутылку с водой.

– Пей. Маленькими глотками.

Она послушно взяла бутылку, её руки дрожали так, что он помог ей поднести её ко рту. Она сделала несколько глотков, закрыла глаза, снова открыла.

– Ты… веришь мне? – спросила она так тихо, что он едва расслышал.

Кейджи посмотрел на святилище. На инау, который стоял безмолвно. На подношения у его основания. На абсолютную, мёртвую тишину, что висела в воздухе. Он вспомнил свои данные – аномальное падение температуры, биологическую невозможность синхронного отмирания.

– Я не знаю, во что верить, – честно ответил он. – Но я верю, что ты видела что-то. И что тебе от этого больно. И что… что-то здесь очень не так.

Это было далеко от его обычной научной осторожности. Но это было правдой. И он увидел, как в её глазах, полных слёз и отчаяния, мелькнула крошечная искра – не облегчения, а чего-то другого. Признания. Что он, по крайней мере, не отвергает её опыт с ходу.

Она кивнула, попыталась встать. Он помог ей, крепко взяв под локоть. Она качнулась, но устояла.

– Они уходят, – сказала она, глядя в пустое пространство, где только что был дух. – Один за другим. И я не могу их удержать.

– Мы найдём причину, – сказал Кейджи, и эти слова вырвались у него сами, прежде чем он успел обдумать их. «Мы». Он не планировал становиться частью этого «мы». Но сейчас, глядя на её беспомощность и свою собственную растерянность, это слово казалось единственно возможным.

Он поднял свой планшет и рюкзак. Планшет был покрыт тонкой плёнкой утренней росы. Данные, графики, измерения. Всё это вдруг показалось ему смехотворно малым перед лицом того, что только что произошло. Но это было всё, что у него было.

Юки стояла, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться. Утреннее солнце освещало её лицо, высветляя следы слёз. Она посмотрела на него – не как на учёного, не как на чужака, а как на человека, который случайно оказался рядом в момент крушения её мира.

– Спасибо, – прошептала она.

Кейджи лишь кивнул. Он не знал, как ответить. В его мире не существовало протоколов на случай, когда исчезают духи-хранители. Но он знал, что больше не может просто наблюдать, документировать и уезжать. Что-то сломалось здесь сегодня. И не только в святилище.

Первая трещина появилась в стене его скепсиса. И, что более важно, – в стене неприязни между ними. На их месте осталось нечто новое, хрупкое и неопределённое: общая растерянность перед лицом непонятной, нарастающей беды.

Глава 7: Поиск ответов

Дом Наоко пах старым деревом, сушёными травами и временем. Юки провела Кейджи через низкий вход в главную комнату, где на полках вдоль стен стояли связки свитков, керамические сосуды с засушенными кореньями и странные резные фигурки из дерева. В центре комнаты на очаге тлели угли, отбрасывая трепещущие тени на стены.

– Бабушка собирала это всю жизнь, – тихо сказала Юки, проводя рукой по стопке свитков, перевязанных верёвкой из волокон крапивы. – Некоторые тексты ей переписывали старые монахи из монастыря на Хонсю. Другие передавались в нашем роду из поколения в поколение.

Кейджи осторожно осмотрелся, его учёный взгляд жадно впитывал детали. «Этнографическая сокровищница, – подумал он. – Ничего подобного нет даже в университетских архивах». Он надел тонкие хлопковые перчатки, которые всегда носил с собой для работы с хрупкими материалами.

– Можно? – он показал на ближайший свиток.

Юки кивнула, но её лицо было напряжённым, будто она впускала чужого в самое святое пространство. Она сама развязала верёвку и развернула первый свиток на низком столике. Бумага была плотной, желтоватой, с водяными пятнами времени. Знаки на ней были смесью старых японских иероглифов и символов, которые Кейджи сразу узнал как раннюю письменность айну, используемую лишь для сакральных текстов.

– Здесь говорится о первых временах, – сказала Юки, её палец не касался бумаги, а водил в сантиметре над строками. – Когда камуи и люди жили как братья и сёстры. Они делились землёй, водой, пищей.

Кейджи сел напротив, придвинул поближе свою портативную лампу и начал фотографировать страницы на специальную камеру с щадящей вспышкой. Потом открыл на планшете программу для распознавания и анализа текста.

– Этот иероглиф… – он указал на сложный символ, повторявшийся несколько раз в середине текста. – Он встречается в более поздних хрониках, но всегда в контексте опасности. «Поглощающий» или «пожирающий».

Юки вздрогнула, её глаза расширились.

– «Курайямбе» – Тёмный Пожиратель. Бабушка рассказывала о нём, но я думала, это просто сказка, чтобы пугать детей. Легенда о духе, который питается не плотью, а самой сущностью других камуи. Который появляется, когда нарушается великий баланс между мирами.

– Давай поищем упоминания, – предложил Кейджи. Его пальцы быстро работали, он создал в программе поиск по ключевым символам. – Если это архаичный термин, он должен иметь устойчивое написание.

Они проработали несколько часов, пока солнце за окном не начало клониться к закату. Кейджи переводил, сверяясь со своими базами данных и словарями, делая пометки. Юки слушала, иногда поправляла его, объясняя духовный контекст, который невозможно было вывести из сухих текстов.

– Здесь не просто «уходит» или «исчезает», – она указала на строку, которую Кейджи перевёл как «дух покидает место обитания». – Смотри, этот знак рядом – он означает «насильственное отделение». Как будто что-то вырывает духа из его природного дома. И этот волнистый знак… бабушка говорила, что он обозначает боль. Духовную боль.

Кейджи посмотрел на неё, потом на текст. Его научный ум сопротивлялся таким интерпретациям, но последовательность знаков, их расположение действительно указывали на более сложную семантику, чем простая констатация ухода.

– Вот! – он вдруг оживился, показывая на отсканированный фрагмент из другого, более позднего свитка. – Прямое упоминание. «Когда приходит Курайямбе, свет камуи гаснет, как угли без огня. Земля становится пустой скорлупой, и песни предков затихают». Дальше… – он пролистал, – описывается период «великой тишины», который длился несколько поколений. И указано, что это случилось после «великого разрушения священных рощ».

Юки побледнела.

– Как сейчас, – прошептала она. – Курорт… вырубка леса… и тишина, которая наступает.

– Но есть и это, – Кейджи развернул ещё один, самый древний на вид свиток. Бумага была почти рассыпчатой, знаки выцвели. – Здесь описывается не только Пожиратель, но и «Сердце Земли» – место, где все духи соединены. И способ… «запечатать тьму», если «два сердца – духа и человека – забьются в унисон».

– Это из песни! – воскликнула Юки. – Из той самой, которую бабушка пела в самые важные ритуалы, но никогда не учила меня полностью. Говорила, что я узнаю её, «когда придёт время, и когда найдёшь второе сердце».

Они замолчали, глядя друг на друга через стол, заваленный свитками. В трепещущем свете очага тени играли на их лицах. Грань между миром Кейджи – миром текстов, переводов, анализа – и миром Юки – миром устных преданий, духовных смыслов и пророчеств – вдруг стала призрачной, проницаемой.

– Ты думаешь, это метафора? – спросила Юки, и в её голосе была не прежняя конфронтация, а искренний вопрос. – Поэтическое описание экологической катастрофы или войны?

Кейджи откинулся назад, снял очки, протёр переносицу. Он хотел сказать «да». Хотел найти рациональное объяснение: изменение климата в древности, эпидемию, миграцию. Но слова не шли.

– Я думаю, – сказал он медленно, подбирая выражения, – что наши предки описывали реальные события так, как могли их понять. Был некий катаклизм, возможно, вызванный человеческими действиями (разрушение рощ), который привёл к… ослаблению или исчезновению духовной жизни. Они персонифицировали эту силу как Пожирателя. А «Сердце Земли»… возможно, это метафора ключевого экосистемного или геологического узла, от которого зависит вся остальная жизнь.

– А «два сердца»? – не отступала Юки.

Кейджи посмотрел на неё. На её серьёзное, усталое лицо, освещённое пламенем. На руки, которые бережно лежали на свитках её бабушки.

– Возможно, это означает союз. Союз между знанием… и верой. Между теми, кто понимает мир умом, и теми, кто чувствует его сердцем.

Он сам удивился своим словам. Это было слишком поэтично для него. Но в этой комнате, среди древних текстов, под грузом нарастающей реальной катастрофы, это звучало правдоподобно.

Юки долго смотрела на него, потом кивнула, будто приняв какое-то внутреннее решение.

– Тогда нам нужно найти Сердце Земли, прежде чем Пожиратель поглотит всех камуи. И прежде, чем корпорация уничтожит все священные места, которые могут быть к нему путями или… защитой.

Она сказала «нам». Кейджи заметил это. И, к своему удивлению, не стал поправлять её.

– Сначала нужно закончить перевод этих текстов, – сказал он, возвращаясь к своему планшету. – И найти все упоминания о местоположении. Если это реальное место, в описаниях должны быть географические ориентиры.

– А я попробую вспомнить, – сказала Юки, закрыв глаза. – Всю песню, которую пела бабушка. Каждое слово.

Они снова погрузились в работу, но теперь уже не как чужие, случайно оказавшиеся рядом, а как два исследователя, у каждого из которых есть свой ключ к разгадке. Снаружи сгущались сумерки, а в комнате, освещённой очагом и экраном планшета, два мира – древний и современный, духовный и научный – начали медленно, осторожно сходиться, сплетаясь в единый поиск ответов на вопрос, который вдруг стал общим для них обоих.

Глава 8: Ночная засада

Тишина, опустившаяся на деревню после заката, была обманчивой. Юки чувствовала её тяжесть, как будто воздух сгустился в ожидании чего-то. Они закончили работу со свитками поздно, расшифровав ещё несколько ключевых отрывков о «Сердце Земли», которое, судя по описаниям, находилось где-то в глубине горного массива Дайсецузан. Кейджи, ссылаясь на поздний час и отсутствие транспорта, осторожно предложил остаться, чтобы продолжить на рассвете. Юки, после секундного колебания, кивнула. Одиночество внезапно показалось ей опаснее, чем присутствие этого сдержанного, но странно надёжного чужака.

Он устроился на полу в главной комнате, свернув куртку под голову. Юки ушла в смежную комнату, но сон не шёл. Она ворочалась, прислушиваясь к скрипу старых балок и далёкому уханью совы. А потом услышала другие звуки.

Тихий скрежет гравия под окном. Сдавленный шёпот. Щелчок.

Она замерла, сердце уйдя в пятки. Это были не деревенские звуки. Она метнулась к двери, но было уже поздно. Первое окно на кухне разбилось с глухим хрустом, и в темноту комнаты влетела светошумовая граната.

Мир поглотил ослепительная вспышка и оглушительный грохот. Юки вскрикнула, отшатнулась, ударившись спиной о стену. В ушах звенело, в глазах плавали зелёные пятна. Сквозь шум она смутно различала тяжёлые шаги, грубые голоса.

– Ищи свитки! И эти деревяшки!

– Хозяин сказал всё, что выглядит старым!

Двое. Может, трое. Фигуры в чёрном с фонариками метались по главной комнате, сгребая со столов свитки в большие мешки. Один из них потянулся к резной фигурке медведя-духа, реликвии, вырезанной прадедом Юки.

– Нет! – вырвалось у неё хрипло, и она бросилась вперёд, не думая, ослеплённая яростью и ужасом.

Сильная рука схватила её за волосы, резко дёрнула назад. Она вскрикнула от боли.

– Успокойся, девчонка. Мы только заберём твой хлам, – прошипел над ухом мужской голос, пахнущий табаком и потом.

И тут из темноты за очагом возникла тень. Быстрая, тихая, как дым. Кейджи.

Он не кричал, не говорил. Его движения были резкими, экономичными и смертельно точными. Первый удар ребром ладони в шею человека, державшего Юки. Тот захрипел, ослабив хватку. Юки вырвалась, откатилась в сторону. Второй наёмник, услышав шум, развернулся с фонарём, но Кейджи был уже рядом. Блок, захват, резкий бросок через бедро. Тело с грохотом рухнуло на деревянный пол, фонарь откатился, выхватывая из мрака дикие глаза, открытый от боли рот.

– Ёбари! – крикнул третий, появившийся в дверном проёме. В его руке блеснуло лезвие ножа.

Кейджи отступил на шаг, принял устойчивую стойку. Его лицо в мелькающем свете упавшего фонаря было спокойным, сосредоточенным, но в глазах горел холодный, рациональный гнев. Он никогда не любил драться. Боевые искусства, изученные в юности в Токио от скуки и желания обрести контроль над своим телом, были для него дисциплиной ума, а не инструментом насилия. Сейчас этот инструмент был единственным, что у него было.

Нож ринулся вперёд. Кейджи уклонился, пропустил руку с лезвием мимо груди, наложил свою ладонь на локоть нападавшего и надавил в точку, где нерв был ближе всего к поверхности. Рука противника онемела, нож со звоном упал на пол. Кейджи тут же нанёс короткий, жёсткий удар основанием ладони в солнечное сплетение. Наёмник сложился пополам, захватывая воздух.

Юки, опомнившись, увидела первого, которого ударил Кейджи. Тот, потирая шею, поднимался с пола и тянулся к пистолету за поясом. Без раздумий, движимая чистой адреналиновой яростью, она схватила с полки тяжёлый керамический сосуд с золой для ритуалов и что есть силы швырнула ему в голову. Сосуд разбился с удовлетворяющим твёрк! Человек рухнул обратно, застонав.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и хрипами побеждённых. Запах пыли, разбитой глины и страха висел в воздухе.

Кейджи стоял над поверженным человеком с ножом, его грудь равномерно вздымалась. Он посмотрел на Юки. Она стояла, сжимая в руках осколок сосуда, её глаза были огромными в полумраке.

– Ты цела? – спросил он, голос немного хриплый.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он быстро обыскал наёмников, отшвырнул в сторону пистолет и ещё один нож. Ни документов, ничего опознавательного. Только дешёвые часы и корпоративные пропуски с логотипом «Восходящее солнце». Кейджи взял один, сжал в кулаке, чувствуя, как пластик впивается в ладонь.

– Танигучи не теряет времени, – пробормотал он.

Один из наёмников застонал, приходя в себя. Кейджи наклонился к нему.

– Передай своему боссу, – сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. – Что следующая встреча будет для него менее приятной. И что украденные знания он не получит. Ни сегодня, ни когда-либо.

Он выпрямился, посмотрел на разгромленную комнату, на рассыпанные, но уцелевшие свитки. Потом на Юки.

– Здесь оставаться нельзя. Они могут вернуться с подкреплением.

Она снова кивнула, опустила осколок. Её руки начали дрожать – запоздалая реакция. Она попыталась собрать свитки, но пальцы не слушались.

– Давай я, – мягко сказал Кейджи. Он быстро, аккуратно сложил самые важные свитки и артефакты в её дорожную сумку из оленьей кожи. Действовал методично, как и во всём, но теперь в его движениях не было отстранённости. Была решимость.

Когда они вышли на холодный ночной воздух, луна уже скрылась за облаками. Деревня спала, никто не услышал короткой, жестокой схватки в старом доме шаманки.

Юки, накинув плащ, обернулась, чтобы взглянуть на дом в последний раз. Затем посмотрела на Кейджи, который стоял рядом, настороженно вглядываясь в темноту. На его скуле краснела свежая ссадина, рукав куртки был порван.

– Ты… умеешь драться, – сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как открытие.

– Я умею защищаться, – поправил он. – И защищать.

В его словах не было бахвальства. Была простая констатация факта, который только что стал частью их новой, общей реальности.