Идущие алой тропой часть вторая

Йорен мысленно возрадовался тому, что удалось захватить неповреждённого конструкта — редкостная удача в этой буре смерти и безумия.

— Ну а потом нас атаковало дерево. Одного из сопляков эта тварь раздавила, как гнилой фрукт, — смяло доспехи, словно бумагу, выдавив изнутри всё, что было живым. А второй, будучи схваченным, подорвал себя вместе с зажигательными бутылками, подпалив как следует этому бревну морду. Ну а дальше появился Борх и всё испортил, украв мою блистательную победу, о которой не стыдно было бы сложить балладу.

— Сложи балладу, что не мочишься в штаны, когда бываешь пьян, — для тебя это уже событие, — надменно фыркнул Борх, не глядя на Пинта.

— Я во всяком случае могу держать свой конец без риска стать евнухом, — ощерился Пинт, угрожающе сжимая кулаки — костяшки побелели, жилы на шее вздулись.

— Сейчас и этого лишишься, — с готовностью прорычал Борх, разминая плечи — механические руки издали тихий, зловещий скрежет.

— А может, вы оба заткнётесь?! — повысил голос Йорен, и в этом окрике прозвучало нечто такое, от чего оба воина мгновенно сникли. — Мы проявляем неучтивость, заставляя хозяина башни ждать, споря чья борода длинее.

Он указал на одинокую стройную фигуру, стоявшую в арочном проходе башни — чёрную на фоне тусклого багрового света, исходившего из внутренних покоев. На незнакомце не было брони. Его облегающая одежда больше напоминала праздничную, украшенную дорогой узорчатой вышивкой — серебряные нити вились по вороту, как паутина. Чёрный сюртук с широкими полами, атласный зелёный кушак — цвет заплесневелой меди, — коричневые сапоги с высоким голенищем, сверкающие бережным уходом владельца.

Йорен с некоторой завистью оценил обувь — во всём остальном этот эльф не уступал в напыщенности своим соплеменникам. На нём была серебряная маска скорби, украшенная драгоценными каменьями в виде слёз — бриллианты тускло мерцали, ловя отсветы догорающего пожара. Незнакомец шагнул вперёд, сжимая в одной руке рапиру, а в другой — посох, больше похожий на серп: изогнутое лезвие которого, покрытое магическими рунами искрилось в сумерках.

— Наконец достойный противник! — восторженно взревел Пинт, подняв молот над головой.

— Ну нет, у меня не меньше причин сразиться с ним! — вмешалась Орша, преградив дорогу щитом — тяжёлым, исцарапанным, с потускневшим ликом предка.

— Наверно, вы забыли, что я всё ещё ваш командир? — сухо произнёс Йорен покусывая нижнюю губу. — Не хотелось бы спорить до хрипоты — ни к чему хорошему это не приведёт. Я возьму его сам. Один!

— А если нет? — с вызовом спросил Пинт, явно разочарованный таким исходом — Его молот нехотя опустился на землю, но в глазах ещё бесновалась голодная ярость.

— Что ж... Если нет — моим преемником станет Борх.

Железнорукий воин принял слова Йорена как данность, бросив ироничный взгляд на Пинта — чем ещё больше распалил задетую гордость воина.

Командиру Кованных было всё равно. Пусть после его смерти они вцепятся друг другу в глотки — но пока он жив, ни у кого не хватит духа пойти против железной воли лидера.

Он медленно шёл навстречу эльфу, чувствуя напряжение в руках — тяжёлое, липкое, словно чувствовал саван смерти на кончиках пальцев. Меч покоился в ножнах, и Йорен не спешил его доставать — каждый шаг давался с трудом,полученные ушибы напоминали о себе тупой, пульсирующей болью.

Когда до эльфа оставалось не больше шести шагов, тот угрожающе выставил перед собой рапиру, заставив гнома остановиться. Лезвие мерцало, источая холодное, болезненно-голубое сияние.

— Для простого звездочёта у тебя серьёзная защита. — Йорен невесело усмехнулся, пытаясь не думать о боли. — Похоже, это место много для тебя значит, раз ты вышел лицом к лицу и не сбежал трусливо поджав хвост.

Эльф молчал, игнорируя слова гнома, всем своим видом выказывая противнику, полное равнодушие.

— Похоже, надменность — излюбленное оружие вашего народа. Если бы молчание могло убивать, эльфы определённо в этом пресупели. Меня зовут Йорен, и я хочу знать имя своего противника.

— Меня зовут Калигест, гном. — Голос эльфа звучал из-под маски приглушённо, но в каждом слове слышались боль и усталость — такая глубокая, что, казалось, он нёс её на плечах не одно столетие. — И я вижу перед собой лишь инструмент. Твой хозяин побоялся появиться лично — подослал вместо себя убийц.

— У меня нет хозяина, эльф. За хорошую цену моими услугами может воспользоваться любой, — слегка улыбнувшись, произнёс гном. В улыбке его не было ни капли тепла — только хищное предвкушение.

— Скорее всего, твои услуги не по карману честным людям?! — в голосе эльфа не было упрёка, лишь тоска и разачарование тем что в этот раз Столас не побрезговал воспользоваться помощью низших рас.

— На монетах не чеканят совесть — иначе они бы ничего не стоили. — Йорен пожал плечами, и пластины доспеха тихо скрипнули. — Не пытайся меня разжалобить или упрекнуть. Я делаю это потому что получаю удовольствие.

— Даже прислуживая демонам? Подвергая мир опасности?

Йорен самым поскудным образом ухмыльнулся.

— Миру постоянно что-то угрожает. Войны. Болезни. Чёрная магия, ритуалы крови. Я лишь пытаюсь во всём этом извлечь выгоду. Пока в наших интересах действовать заодно, а дальше — кто знает. — Он помолчал, глядя в непроницаемую маску. — Быть может, в ближайшем будущем кто-то предложит хорошую цену за разукрашенную голову Данзо.

Налитые злобой, глаза гнома кровожадно блестели в свете лун.

— Не откажу себе в удовольствии также стоять напротив него.

— Тогда не будем затягивать этот момент, — с вызовом произнёс Калигест и сделал молниеносный выпад вперёд — быстрее, чем мог уследить глаз.

Лезвие рапиры скользнуло по шлему, и Йорен ощутил на лице обжигающий холод магического оружия — такой, что, казалось, кожа вот-вот потрескается и осыплется ледяной крошкой. Атака была столь внезапной, что гном слегка опешил — звездочёт не собирался играть благородно. Он источал твёрдую решимость, нанося удары уверенно, выверенно, каждый раз целя в щели доспеха.

А этот выскочка не так плох, мысленно восхитился Йорен.

Широкий клинок, покрытый рунами, выскочил из ножен — почти бесшумно, и сразу же запел в руках убийцы , — парируя удары морозной стали. На краткий миг Йорену показалось, что эльф заколебался, когда сталь со звоном столкнулась и магические руны ярче замерцали. Не рассчитывал ли противник с помощью магии сломать клинок и добиться лёгкой победы? Обманные атаки не принесли результата — в последний момент звездочёт предугадывал их и весьма болезненно контратаковал, оставляя на доспехах оплавленные следы, от которых шёл едкий дым.

Отравленные иглы, выпущенные из перчатки, рассыпались, врезавшись в ледяной щит, возникший, когда эльф скрестил рапиру и серп — иглы упали на землю мёртвым градом ледяных осколков. Йорен начинал нервничать. Его атаки утратили элегантность, превратившись в серию яростных выпадов, проделанных впустую. Его второе «я» рвалось наружу — то самое, бесконтрольное, необузданное, получившее по праву прозвище Забойщик. Он знал, что рано или поздно потеряет контроль, но ничего не мог с этим поделать — эльф словно читал его мысли.

Читал мысли? — страшная догадка чуть не стоила Йорену жизни. Серп в руке эльфа очертил круг, и из образовавшейся воронки в лицо гнома полетели бритвенно-острые шипы — каждый размером с кинжал. Он выставил вперёд руку, чувствуя, как зачарованная сталь, пробивая наручи, достигает плоти — холодная, острая боль, от которой темнеет в глазах.

Боль взяла верх. Забойщик радостно взревел, вырвавшись наружу — на лице заиграла безумная улыбка, губы прикушены до крови, капающей на доспех.

— Ну давай, эльф, угадай, о чём я сейчас думаю! — прохрипел гном не своим голосом — низким, звериным, идущим из самой глубины.

Звездочёт явно заколебался — сделал шаг назад, впервые за весь бой. Воздух загудел от яростных ударов меча — Йорен рубил слева, справа, сверху, каждый удар нёс в себе нечеловеческую силу. В попытке сдержать звериный натиск звездочёт вновь сотворил ледяной щит — но тут клинок в руках гнома вспыхнул, словно факел, и с лёгкостью разрушил барьер, попутно опалив одежду эльфа и оставив кровавый рубец на его бедре — глубокий, дымящийся, с обожжёнными краями раны.

— Ага, похоже, кровь из тебя всё же течёт, — словно смакуя этот момент, произнёс Забойщик, любуясь мечом, объятым пламенем. — Знаешь, Калигест, я тебе благодарен. Не каждый день дерёшься с самим собой и выигрываешь.

И в тот же миг он ринулся вперёд, взмахнув над головой мечом — никаких мыслей, пугающая тишина, словно время остановилось. Калигест отразил рапирой меч, увидел незащищённый бок и атаковал серпом. Магическое лезвие рассекло сталь, словно бумагу — с противным скрежетом, — врезалось в рёбра гнома. Вот он, триумф — клинок вошёл по самую рукоять, орошая доспех кровью.

Сжатый кулак латной перчатки ударил звездочёта в горло — хрустнуло, трахея сплющилась, как пустая трубка. Несколько игл, выпущенных в упор, окровавленными наконечниками торчали из затылка эльфа — тонкие, стальные, дрожащие в такт последним конвульсиям. Калигест зашатался и обмяк на крепких руках Забойщика, не давшего ему упасть.

— Ты думаешь, достал меня, звездочёт? — Йорен дышал тяжело, с хрипом, каждое слово отдавалось в треснувших рёбрах острой болью. — У меня под доспехом кольчуга из тёмного металла, блокирующая магию. Сломанные рёбра срастутся. А вот твоя шея — вряд ли. — Он произнёс это почти шёпотом, позволяя эльфу опуститься на землю — медленно, бережно, словно укладывал спать.

Затем небрежно сорвал серебряную маску, чтобы взглянуть на поверженного врага — и слегка поморщился.

Вместо благородного, почти юношеского, не стареющего лица перед ним открылась мрачная картина, от которой у неподготовленного сжалось бы сердце. Кожа была грубой, морщинистой, имея тёмно-серый оттенок, как у залежалого трупа, пролежавшего в склепе не один месяц. Губы отсутствовали, обнажая безобразный рот, полный острых иглообразных зубов — не эльфийских, а звериных, хищных, приспособленных рвать плоть. На Йорена уставились полные злобы, не мигающие маленькие чёрные глаза — в них всё ещё теплилась жизнь, последняя искра угасающего сознания.

— Значит, слухи не врали, — покачав головой, сказал Йорен, — что некоторых из вашего племени постигла загадочная хворь.

Он помолчал, возможно впервые за долгое время испытывая уважение перед поверженным врагом.

— Я оказал тебе услугу, Калигест — прервал столь жалкое существование. Ты не разочаровал меня как противник, и я дарую тебе почётное погребение. Пусть в твоих умирающих глазах я вижу лишь презрение и горечь — ты не достанешься колдуну как трофей. Ступай свободным в обитель предков!

Йорен провёл ладонью по острию своего меча — кровь зашипела на раскалённом металле, — заставив вновь вспыхнуть пламя, и по самую рукоять вонзил клинок в грудь звездочёта. Тело эльфа загорелось подобно куче сухих листьев — мгновенно, без дыма, без вони, только чистое, жаркое пламя, пожирающее плоть. Ветер подхватил пепел, развеяв его над полем битвы, оставив на земле лишь тёмный силуэт выжженной травы.

Тяжкий вздох заставил Йорена скривиться от боли в ноющих рёбрах — серп всё еще торчал в доспехе но уже не обжигал холодом. Клеймёные, наблюдавшие за поединком на расстоянии, приблизились к командиру — тени среди теней.

— Так что, моё повышение откладывается? — поинтересовался Борх, с трудом скрывая усмешку.

— Не дождёшься, — простонал Йорен, морщась от каждого звука собственного голоса.

— Орша, ступай в башню одна и проверь своим оценивающим глазом — не оставил ли звездочёт ещё каких-нибудь сюрпризов.

Девушка-гном молча кивнула, извлекла из сумки странного вида очки с множеством линз разного размера и цвета — на подобие тех, которыми пользуются ювелиры, — и, не спеша, направилась к арочному входу башни.

— Славный был бой, — с завистью произнёс Пинт, не сводя глаз с выжженного клочка земли. — Надеюсь, среди остроухих ещё найдется парочка мастеров клинка. Было бы чертовски жаль если ты убил последнего.

— У тебя ещё будет возможность это проверить. А пока принеси мне выпить!

— Эй, чумазый! — Йорен окликнул одного из уцелевших новичков — того, что взорвал конструкта, лишившись бороды.

— Меня зовут Рыжий Арлан, — отозвался гном, и голос его прозвучал сипло, видимо пострадали связки.

— Это вряд ли, — покачал головой Йорен, оглядывая обугленные остатки былой шевелюры. — Судя по тому, что осталось от твоих волос, ты скорее Пепел. Ты доказал свою удаль и отвагу но не задавайся, это ещё не конец.

На перепачканном сажей, обожжённом лице гнома просияла ослепительно-белая улыбка.

— От Олафа пока нет вестей — я волнуюсь, не случилось ли чего. Сходи, разузнай не нужна ли ему помощь.

Всё ещё пребывая в некотором изумлении, Арлан продолжал стоять и глупо улыбаться, пока его плечо не встряхнула крепкая металлическая рука.

— Парень, лучше будь расторопнее, — посоветовал Борх, кивнув головой в сторону леса, туда где в небо подымался черный густой дым.

— Да, да, конечно, — опомнился обожжённый гном и со всех ног припустил к выжженой просеке.

Борх тяжело вздохнул, глядя ему вслед.

— Негусто для претендентов в Кованные.

— Я слышу в твоём голосе осуждение, приятель. — Йорен достал из кармашка на поясе жевательный табак с примесью паслина и положил за щеку. Тягучая липкая волна почти мгновенно приглушила боль . — Ганза прислала лучших кандидатов. Жестокое испытание отсеяло самых везучих.

Видя, как Борх недовольно хмурит брови, Йорен лишь отмахнулся — резко, с досадой.

— Никогда не понимал бесполезной траты живых ресурсов. Наблюдать за тем, как десять учеников на арене бьются друг с другом насмерть, ради того чтобы в живых остался только один... Это обесценивает труд учителей Ганзы.

— Это в первую очередь ритуал, уходящий корнями к истокам создания лиги убийц, — возразил Борх, скрестив механические руки на груди.

— Посмотри вокруг. — Йорен обвёл рукой изрытое, дымящееся поле битвы — воронки, обломки каменных колонн, тела, чёрную, пропитанную кровью землю. — Здесь от них было гораздо больше пользы. Они отвлекали на себя врага, давая нам бесценные мгновения, решившие исход сражения.

— Да, в твоих словах есть правда, — продолжая хмуриться, ответил Борх, затем, бросив беглый взгляд по сторонам, добавил: — Но претендентов у нас трое, а место всего одно. — Он кивнул на двух новичков разглядывающих останки конструкта у края дымящейся воронки. — Что будем делать?

— Ты видишь проблему там, где я вижу возможности, — улыбаясь, ответил Йорен сплевывая вязкий сгусток табака. — Значит, устроим им ещё одно испытание. Где победителю достанется жизнь.

---

Восточная имперская провинция Йон-Берилл. Имение барона Венгерата.

Сорока, привлечённая болезненно-ярким блеском, вспорхнула с ветки клёна и подлетев к распахнутому окну детской спальни, с опаской опустилась на подоконник. Она то и дело вертела головой, выискивая опасность — не притаился ли где проклятый рыжий кот. Шерстяной мерзавец даже сытым регулярно кошмарил округу, разоряя птичьи гнёзда и охотясь на беспечных пернатых с жестокостью палача.

В комнате кота, похоже, не было.

На полу, скрестив ноги, сидела младшая дочь барона — Камилла, пяти лет от роду. Она играла в куклы. В маленьких детских ручках, она держала большую фарфоровую куклу: широколицую, улыбчивую, с ярко-красными щеками и узкими прорезями глаз. На кукле пестрело пышное платье с яркими пуговицами, чей блеск и привлёк сороку. Перед девочкой полукругом расположилась дюжина деревянных кукол. Они были меньше фарфоровой и не так ярко наряжены, но их лица выточеные с пугающей детализацией — казались живыми. Слишком живыми.

За спиной Камиллы сидела её мать, баронесса Лиандра Венгерат. Несмотря на то, что её возраст приближался к сорока годам, внешне она оставалась миловидной — но в этой красоте теперь чудилось что-то тлетворное. Небольшие морщинки в уголках глаз и на лбу меркли перед большими зелёными глазами, вздёрнутым носом и полными, словно спелые вишни, губами, которые казались слишком красными на бледном лице. Баронесса держала в руке костяной гребень с длинной, опасно острой ручкой и расчёсывала пышные, кудрявые светлые волосы девочки. Та наотрез отказывалась сидеть смирно, вертя головой, словно та самая сорока на окне.

— Лурса, ты такая милая! Мне так хорошо с тобой, — радостно промурлыкала девочка своим нежным, тоненьким голоском, прижимая фарфоровую куклу к груди. — Ты единственная, кто не отказывается со мной играть.

В дверь комнаты тихо, почти неслышно постучали.

— Это завтрак, госпожа, — послышался слегка взволнованный, дрожащий голос молодой служанки Джанет.

— Можешь войти, — ответила игриво Камилла, расправляя пёстрое платьице игрушки. Баронесса, не говоря ни слова, продолжала увлечённо расчёсывать волосы дочери, и её движения стали слишком быстрыми, слишком резкими.

Дверь открылась. В комнату вошла Джанет, неся в руках поднос с кофейником и только что испечёнными, ароматными булочками с корицей. Служанка низко опустила голову, стараясь не смотреть на госпожу, но предательски дрожащие руки выдавали страх — посуда дребезжала, как зубы в лихорадке.

— Ты думаешь, твои заплаканные глаза меня разжалобят? — спросила девочка добродушно, но в этом «добродушии» сквозила бездна холода. Протянув руку, она взяла одну из деревянных кукол — ту, что была точь-в-точь одета как служанка Джанет. — Лурса говорит, тебе нужно выколоть глаза. Тогда ты будешь меньше плакать.

Девочка взяла в свободную руку нож для писем, исполненный в форме швейной иглы, и провела остриём по одежде куклы. Раздался тонкий, едва слышный треск — будто рвалась живая плоть.

Джанет громко всхлипнула, когда один из рукавов её платья сполз с руки, словно его срезали.

— Прошу, госпожа! — заговорила она шёпотом, не выпуская дребезжащий поднос из онемевших пальцев. — Мне страшно… я больше не буду.

— Камилла, дитя моё. Помнишь, как Джанет играла с тобой в прятки в саду? — непринуждённо, даже лениво спросила графиня, продолжая своё дело. Гребень в её руке мерно скользил по волосам — скрип-скрип, скрип-скрип. — Разве она сможет это делать слепой?

Девочка задумалась, наморщив лобик, держа лезвие перед лицом куклы.

— Маменька, ты права. — Голос Камиллы звучал всё так же по-детски, но в нём появилась странная, не по годам тяжёлая нотка. — После того как кормилица Клара повесилась, здесь стало меньше ответственных слуг.

— Поставь поднос и можешь быть свободна… Насовсем.

— К-как… н-на совс-сем? — заикаясь, прошептала Джанет, выпучив глаза. В них сквозь слёзы плескался ужас и растерянность.

— Лурса сказала, что не хочет с тобой играть. Ты свободна, — весело ответила девочка, и в этом «веселье» было нечто жуткое — словно приговор.

Служанка стояла словно окаменевшая. Ноги не слушались, страх сдавил горло, а сердце колотилось так бешено, что готово было выпрыгнуть из груди и разбиться о паркет.

— Я сказала — БЕГИ!

Это был не голос девочки. Пугающий, злобный, скорее похожий на визг, от которого закладывает уши и сворачивается кровь. В комнате стало темно. Тень, которую отбрасывала служанка, расползлась по стене, словно чернильное пятно в мутной воде, пожирая свет. Графиня от неожиданности вздрогнула и сильно прикусила губу, чтобы взять себя в руки — на белой коже выступила алая капля.

Поднос со звоном рухнул на пол. Фарфоровый кофейник разбился вдребезги, расплескав повсюду молоко — белое, как саван. Джанет с грохотом распахнула дверь и бросилась прочь, не чуя под собой ног. Она бежала мимо слуг, застывших словно восковые фигуры, которые смотрели ей вслед взглядами, полными страха и безнадёжной покорности судьбе.

Внезапно в камине детской комнаты вспыхнул огонь. Графиня Венгерат закрыла глаза — не в силах смотреть на происходящее. Камилла с сожалением посмотрела на куклу-служанку, тяжело вздохнула и бросила её в пламя. Дерево зашипело, застонало как живое.

Двери особняка распахнулись, когда из него, объятая пламенем, выбежала Джанет. Её предсмертные крики были хорошо слышны через открытое окно — они резали слух, словно ржавое лезвие по стеклу. Всё происходящее нисколько не потревожило сороку. Она как ни в чём не бывало продолжала вертеть головой, сидя на подоконнике, и её чёрные глаза-бусинки равнодушно отражали пляску смерти.

— Кстати, маменька, а почему вы сегодня взяли этот гребень? — спросила спокойно девочка, глядя на пляшущие огоньки в камине. В её голосе не было ни следа тревоги — только холодное, пустое любопытство.

Графиня Венгерат словно очнулась от долгого, тяжёлого сна. В недоумении она уставилась на свою руку — ту, что сжимала украшенный драгоценностями гребешок, а не длинную, острую костяную ручку.

— Я люблю тебя, маменька.

Этот голос был полон ласки и детской наивности — он звенел, словно щебет первых птиц ранней весной, но каждая нота падала в душу раскалённым свинцом.

Баронесса издала крик — полный боли и отчаяния, тот самый крик, что рождается на грани безумия, — когда её рука нанесла удар. Костяной гребень, подобно клинку, вонзился в детскую нежную шею Камиллы, рассекая плоть, ломая шейные позвонки.

Лиандра Венгерат была сломлена, страхом и безумием терзавшим всех, кто находился в особняке барона потеряв счёт времени. Сведённая с ума кошмарами и видениями, она стала добычей тёмных сил, захвативших разум её дочери. Не в силах больше терпеть мучения, баронесса решилась на отчаянный шаг.

Девочка запрокинула голову назад. Ничуть не беспокоясь о полученной ране, из которой даже не текла кровь — только сочилась густая, чёрная, как дёготь, жижа, — она вопросительно посмотрела на Лиандру пустыми, ледяными глазами.

— Зачем ты убила меня, мама? — сказала она невинным, почти ласковым голосом.

— Ты… — Баронесса в ужасе отпрянула. — Ты не моя дочь. Ты — монстр!

— Монстр? — Девочка злобно захихикала. — А кто тогда ты, баронесса Лиандра Венгерат? Безутешно скорбящая мать, готовая на всё, чтобы спасти умирающего ребёнка? Разве не ты выплакала все глаза, когда ночная лихорадка буквально съедала твою дочь заживо, а лекари были бессильны? И разве не ты пошла ночью на погост, молясь богам и демонам, чтобы хоть кто-то откликнулся?

Девочка умолкла, свесив голову на бок — слишком резко, под неестественным углом. Фарфоровая кукла в её руках распахнула свои маленькие, злобные глазки.

— И я откликнулась на твой зов.

— Ты обманула меня! — Отчаянно воскликнула Лиандра. Её лицо было заплаканным, бледным, как полотно, и морщины на нём вдруг стали глубже — будто провалились внутрь.

— Неужели? — Кукла усмехнулась. — У нас был уговор. Её жизнь за жизнь маленького сына кормилицы Клары.

— Да! И я его выполнила! — выкрикнула в сердцах баронесса. — Задушила мальчика этими руками, чтобы жила моя дочь! И я нисколько об этом не жалею!

Кукла захихикала — тихо, мерзко, с присвистом.

— Бедная кормилица. Она ведь ухаживала за Камиллой как за своей дочерью, даже не представляя, что девочка — причина смерти её сына. А как ты утешала бедную Клару, так искренне убеждая, что он потерялся в лесу, питала напрасными надеждами, что его скоро найдут… Безжалостная сука! И я после этого — монстр?

— За что ты так со мной? Что я тебе сделала! — простонала баронесса, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, словно пытаясь проснуться от этого липкого, бесконечного кошмара.

— Ты нарушила условия. — Голос куклы стал жёстким, как лёд. — Я кажется предупредила: девочка не должна принимать подарки ни от кого до двенадцати лет. Только через твои руки. — Фарфоровая улыбка стала шире, обнажив маленькие острые зубки. — С такими условиями нельзя быть беспечной.

— Ты обманом заставила мою дочь взять эту проклятую куклу, ведьма! — в отчаянии закричала Лиандра.

— Не совсем, — по-детски промурлыкала кукла — уже голосом Камиллы. — Ты плохо спрятала тело мальчика, надеясь, что дикие звери растащат его по кусочкам. Ловчий нашёл детские кости в лесу, а с ними — и кабаний клык, который когда-то подарил мальчику в качестве украшения. Он привёл к месту захоронения кормилицу, рассказав только ей про страшную находку. Безутешная женщина, убитая горем, рыла землю руками, проклиная себя и богов, что допустили такое. Она так и не смогла смириться с потерей, неся скорбь под сердцем, страдая от напрасных ожиданий, что сын вернётся к ней рано или поздно. И тут ей в руки попало что-то блестящее. Маленькая серебряная пуговица с эмблемой трёх скрещённых мечей — родовой герб Венгератов. Бедная Клара вспомнила, как зашивала утерянную пуговицу на твоём жакете. И сразу всё поняла. Бедный мальчик сопротивлялся изо всех сил, когда безжалостные женские руки сцепились на его горле, — он ухватился за карман и оторвал пуговицу.