
Полная версия:
Ты не дура. Ты просто выбираешь не тех
Во второй колонке то же самое про него. Вклад без денег тоже считается, запиши его честно, это справедливо по отношению к нему. Песня тоже идёт в эту колонку.
Теперь возле каждого своего пункта поставь пометку. «Даю с радостью» или «даю, потому что страшно не дать».
Посмотри на пометки, а не на суммы. Они скажут больше.
Упражнение подходит и для хороших отношений, где один зарабатывает больше. Оно показывает не то, кто платит, а есть ли между вами взаимность.
Воскресенье, 21:30. Подмосковье.
Оля сидит на диване, поджав ноги. Дима в соседней комнате что-то играет, всё тот же аккорд. Перед ней банковское приложение. Она долго ищет, где ставят фильтр. За полтора года она ни разу этого не делала. Получатель: Дмитрий К. Период: с мая позапрошлого года.
Аренду она не считает. Продукты не считает. Кредит идёт в банк, его в этом списке нет.
На экране 312 400 рублей.иОля смотрит на цифру. Потом машинально, как в процедурном, когда пересчитывают дозу, делит её на свою зарплату. Выходит почти пять месяцев. Пять месяцев ночных смен. Сто пятьдесят ночей, если считать, что спишь через одну.
Аккорд за стеной обрывается. Дверь распахивается, и в комнату влетает Дима, сияющий, с телефоном в руке.
— Олюш! Олюш, слушай! Меня берут на фестиваль. В Нижнем, в декабре. Там будут люди с лейблов, понимаешь? Это шанс. Настоящий.
Он садится рядом, обнимает её одной рукой, утыкается носом ей в плечо.
— Надо только оплатить участие и дорогу. Сорок тысяч. Я верну с гонорара, честно.
Приложение у Оли в руке всё ещё открыто. Цифра никуда не делась.
Глава 8. Вечный критик
— Наташенька, — голос в трубке был мягкий, почти ласковый. — Что ж ты через Витю-то. Позвонила бы мне сама, я всегда рада.
Наталья смотрела в листок. Буквы на нём немного расплылись: пока шли гудки, она держала его влажными пальцами.
— Галина Петровна, — прочитала она. — Я хочу, чтобы с детьми о разводе говорили мы с Виктором. Я прошу вас не обсуждать это с Лизой и Мишей.
В трубке помолчали. Где-то на фоне всё ещё бормотал телевизор.
— Ты и при Вите всё так, — сказала наконец Галина Петровна. — По бумажке. Он мне всегда говорил: мам, с ней по-человечески не поговоришь, она как в бухгалтерии.
Наталья узнала не слова, а интонацию. Тихую, сочувственную, когда удар приходит на выдохе, будто между делом. Восемнадцать лет она слышала её за воскресными обедами в два часа.
Ответа, по существу, не было. Галина Петровна рассказала, как растила Витю одна, без помощи. Что Лиза уже большая и сама спрашивает. Что она никому ничего плохого не говорила, только правду, а правду детям знать полезно. На слове «правду» голос у неё дрогнул, и в трубке зашуршало.
— Ну ты, как всегда, — это был уже Виктор. — Довела маму. Она вся красная сидит. И да, завтра в двенадцать заберу детей.
У Натальи на языке было готовое «прости, я не хотела». Оно всегда было готово, как ключи в кармане.
— Я сказала, что хотела, — ответила она. — До свидания. И нажала отбой.
Руки дрожали так, что телефон пришлось положить на стол. Наталья подсунула ладони под себя и сидела так, пока из комнаты не крикнул Миша: — Мам, а папа завтра приедет?
— Приедет, — сказала она. Голос был почти обычный.
В воскресенье Виктор приехал в двенадцать двадцать. Разуваться не стал, остался на коврике в прихожей, как курьер. Впервые за месяц. Он оглядел Наталью сверху вниз, коротко, по-хозяйски.
— Хоть бы причесалась. К тебе люди приходят.
Лиза закатила глаза и ушла за сумкой. А Миша выбежал из комнаты с листом в руках. Это был рисунок на школьный конкурс «Мой город»: плотина на Исети, утки на воде, телебашня, которую в городе давно снесли, но Миша её всё равно нарисовал, потому что видел на старой фотографии у деда.
— Пап, смотри. Это на конкурс.
Виктор посмотрел секунды три.
— Ну, в художники не возьмут.
Пауза.
— Шучу.
Миша сложил рисунок пополам, потом ещё раз пополам и убрал в рюкзак. И улыбнулся. Наталья смотрела на эту улыбку и узнавала её. Так улыбаются, когда больно, но показать нельзя, потому что тогда скажут, что ты не понимаешь шуток. Восемнадцать лет она улыбалась точно так же. Только видела это изнутри, а сейчас впервые увидела со стороны, на лице одиннадцатилетнего сына.
Дверь закрылась. Наталья поймала себя на том, что стоит перед зеркалом в прихожей и приглаживает волосы.
В переводе с мужского«Я же просто шучу».
Перевод: «Я сказал, что думаю. Если обидишься, виноватой будешь ты».
«Я тебе как лучше говорю».
Перевод: «Лучше будет мне, если ты станешь меньше и тише».
«Кто тебе ещё правду скажет, кроме меня».
Перевод: «Других мнений тебе слушать не нужно. Особенно хороших».
«Не обижайся, но…»
Перевод: всё, что после «но», сказано, чтобы обидеть.
И фраза, которую Виктор говорил о Наталье при друзьях: «Скучная, зато борщ хороший».
Перевод: «Я хвалю тебя так, чтобы это было обиднее, чем если бы я ругал».
Во вторник в семь вечера Наталья подключилась с кухни. На шкафу за её спиной, под магнитом в виде помидора, висел Мишин рисунок. Плотина, утки, телебашня. По листу крест-накрест шли две бледные полосы от сгибов.
— Я его разгладила утюгом, — сказала Наталья, заметив, куда я смотрю. — Через полотенце. Миша сначала не хотел, чтобы я вешала. Потом разрешил.
Списка перед ней сегодня не было. Это было так непривычно, что она сама об этом сказала.
— Я пыталась составить, — объяснила она. — Что он критиковал. Бросила на второй странице. Внешность, готовка, как я говорю по телефону, как вожу машину, как воспитываю детей, как одеваюсь, как молчу. Проще перечислить, что он не критиковал.
— И что?
Наталья подумала.
— Борщ, — сказала она. — И то с «зато».
Она коротко засмеялась, сухо, и сразу перестала.
— Давай без списка, — предложил я. — Расскажи один вечер. Любой, который помнишь подробно.
Наталья смотрела куда-то за камеру. Я видел, как она перебирает годы, будто папки в архиве, и останавливается на одной.
— Девять лет назад, — сказала она. — Мише было два. Мне позвонила Света, мы вместе учились. Сказала, у них на заводе в бухгалтерии место, она за меня поручится. Я весь день ходила как… — Наталья поискала слово. — Как будто мне снова двадцать. Купила к ужину хорошую рыбу. Хотела сказать за столом.
— Сказала?
— Не успела. Витя сел, посмотрел в квитанцию за коммуналку, она на холодильнике висела. И говорит: «Ты бы хоть работу нашла. Сидишь на моей шее, а цены видела?»
Она помолчала. — Я обрадовалась даже. Подумала, как удачно. Говорю: «Мне как раз сегодня предложили». И рассказала про завод. Он дослушал. И говорит: «А с детьми кто сидеть будет? На маме моей?»
Наталья произнесла обе фразы подряд, одним тоном, и вдруг замолчала. Я видел, что сейчас она слышит их вместе впервые. Восемнадцать лет они лежали у неё в памяти по отдельности, каждая в своей папке, и каждая означала, что она опять что-то сделала не так.
— Это было в один вечер, — сказала она медленно. — Между ними минуты три. Рыба даже не остыла.
— Что ты тогда ответила?
— Ничего. Убрала со стола. Свете перезвонила через неделю и сказала, что пока не могу.
Она взяла со стола чайную ложку, повертела и положила обратно, ровно параллельно краю.
— Я не могла выиграть, — сказала Наталья. — Не работаю, значит, сижу на шее. Работаю, значит, бросаю детей на его маму. Любой ответ был неправильным.
— Да, — сказал я. — Любой. И дело не в том, что ты плохо отвечала.
Четыре всадникаПро американского психолога Джона Готтмана я уже рассказывал в главе про нормального мужчину. Он десятилетиями наблюдал за парами в лаборатории и записывал, как они спорят. Среди прочего он выделил четыре способа ссориться, которые разрушают отношения сильнее всего. Он назвал их четырьмя всадниками: критика, презрение, защита и уход в глухую стену. Подробно здесь нужны первые два.
Начнём с того, что ругаться в паре нормально. Недовольство бывает у всех, и молчать о нём вредно. Готтман отличает жалобу от критики. Жалоба говорит о поступке: «Меня расстроило, что ты не позвонила, когда задерживалась». Критика говорит о человеке: «Ты вечно обо всём забываешь, на тебя нельзя положиться». В первой фразе есть событие, которое можно исправить. Во второй есть приговор, который исправить нельзя, потому что он не про то, что ты сделала, а про то, какая ты.
Бытовой пример. Двое мужчин пробуют пересоленный суп. Первый говорит: «Пересолено. Давай в следующий раз я себе досолю отдельно». Второй говорит: «Ты даже суп сварить не можешь». Суп одинаковый. Разговоры разные. После первого можно сварить новый суп. После второго хочется больше никогда не готовить.
Презрение идёт ещё дальше. Это не просто «ты плохая», а «я выше тебя». Закатанные глаза. Насмешка при друзьях. Похвала с «зато». «Хоть бы причесалась» на пороге, при детях. По наблюдениям Готтмана, именно презрение сильнее остальных всадников предсказывает, что пара разойдётся.
Если хочешь проверить себя на ходу, есть простой вопрос. Про что этот разговор, про то, что я сделала, или про то, какая я? Если ответ «про то, какая я», а таких разговоров большинство, перед тобой не недовольный мужчина. Перед тобой критик.
Двойное посланиеТеперь про тот вечер с рыбой.
В 1956 году американский антрополог Грегори Бейтсон с коллегами описал ситуацию, которую назвали двойным посланием. Человеку дают два требования, которые противоречат друг другу. При этом из ситуации нельзя выйти и нельзя сказать вслух, что требования противоречат. Изначально это понятие появилось в исследованиях общения в семьях, а позже его стали использовать гораздо шире.
Простой пример с работы. Начальник ругает тебя за то, что ты не проявляешь инициативу. А когда ты что-то сделала сама, ругает за то, что не согласовала. Вскоре ты перестаёшь делать хоть что-то, кроме того, что тебе прямо сказали. Это не лень. Это разумный ответ на ситуацию, где выиграть нельзя.
«Ты бы хоть работу нашла» и «на маме моей?» с разницей в три минуты. Наталья тогда не проиграла спор. Спора, который можно выиграть, просто не было. И человек, который годами живёт в таких вечерах, однажды перестаёт пробовать. Со стороны это выглядит как пассивность или как «сама не хочет». Изнутри это выглядит как усталость человека, который много раз пробовал правильный ответ и каждый раз слышал, что он неправильный.
Зачем критику критиковатьТеперь как мужчина.
Критик редко критикует ради того, чтобы суп стал вкуснее. Если бы дело было в супе, он бы попросил досолить и забыл. Критика нужна ему для другого. Она поднимает его самого. Пока она не справляется, он справляется. Пока она скучная, он интересный. Пока она не умеет причёсываться, он может не задавать себе вопросов о том, что сам делает с жизнью. Для мужчины, у которого с собственной ценностью всё шатко, такая жена работает как подставка под ноги.
И есть вещь, о которой мужчины вслух почти не говорят. Женщина, которая уверена в себе, может уйти. У неё есть работа, подруги, свои деньги, своё мнение. Ею трудно управлять. Женщина, которой восемнадцать лет объясняли, что она скучная, неумелая и никому не нужна, уйти не может. Она даже не думает, что может. Критика держит на месте надёжнее любого запрета, и для этого не нужно ничего запрещать.
Чаще всего это не план. Виктор вряд ли когда-нибудь думал: буду её критиковать, чтобы она не ушла. Это привычка, которая когда-то сработала и с тех пор работает сама. Возможно, он сам вырос рядом с человеком, который так разговаривал. Это объясняет, откуда она взялась. Это не делает её допустимой.
Одна граница, чтобы не смешивать разное. Если критика становится постоянным унижением, если тебе страшно, если тебя отрезают от людей, и ты всё время сомневаешься в собственной памяти, это уже психологическое насилие. О нём подробно в главе про насилие. Если к критике добавляются слежка, проверка телефона и запреты, это контроль, о нём в следующей главе.
Однажды моя девушка забыла дома ключи, а я свои отдал брату. Мы сорок минут простояли у подъезда в феврале, пока не приехал её сосед с запасными. Я сказал ей: «Ты вечно всё теряешь». Она спокойно ответила: «Скажи, что тебе холодно и ты устал ждать. А не что я такая». Я стоял и понимал, что она права. Злился я на сорок минут на морозе, а сказал про всю её жизнь. С тех пор, когда мне хочется начать фразу со слова «вечно», я стараюсь сначала понять, на что я злюсь на самом деле.
Жене тридцать два. Она подключалась ко мне из машины, в наушниках, и время от времени поправляла чёлку, глядя на себя в маленьком окошке видеосвязи. Потом заметила это и засмеялась: «Видишь, уже сама за собой слежу».
С Максимом они встречались четыре месяца. Он был умный, внимательный, с хорошим чувством юмора. Юмор, правда, часто был про неё. При друзьях: «С её чувством направления её надо водить за ручку, а то в Икее потеряется». В ресторане он мягко поправлял, как она произносит название вина. В магазине предлагал «помочь» выбрать платье и откладывал те, что ей нравились: «Тебе не идёт, поверь мне».
— Он ничего страшного не делает, — говорила Женя. — Каждая вещь по отдельности вообще ерунда. Мне просто почему-то стало трудно одеваться утром. Я стою у шкафа и думаю, что он скажет.
Это и был ответ. Не шутка про Икею, не вино и не платье. А то, что через четыре месяца она начинает утро с его голоса в своей голове.
Что с этим делатьНе оправдывайся пункт за пунктом. Защита тоже один из всадников, и критику она только на руку. Ему не нужны твои доводы. Ему нужно, чтобы ты продолжала доказывать, что ты не такая.
Не пытайся стать такой, чтобы ему не к чему было придраться. Критик найдёт новое. Когда суп станет идеальным, он перейдёт на причёску. Когда причёска станет идеальной, на то, как ты молчишь.
Не путай критика с честным мужчиной. Честный говорит неприятное о поступке и один раз. Критик говорит о тебе и постоянно. Честного мужчину можно услышать и что-то исправить. Критика исправить нельзя, потому что исправлять ему нечего.
Разделяй жалобу и приговор вслух. Например: «Скажи, что тебе не понравилось. Говорить, какая я, не нужно». Сначала это звучит непривычно, особенно для женщины, которая восемнадцать лет отвечала «наверное, да». Со временем это становится обычной фразой.
Не продолжай разговор, когда началось презрение. «Так я разговаривать не буду. Вернёмся к этому, когда сможешь говорить спокойно». И правда уходи из разговора, а не стой в дверях в ожидании извинений.
После развода не разрешай обсуждать себя при детях, особенно в прихожей, когда их передают. Ты не обязана оправдываться за причёску на пороге собственной квартиры.
И отдельно про детей, потому что критик часто переключается на них, когда рядом больше нет жены. Ребёнку можно сказать: «Папа так говорит. Это не значит, что это правда. Мне твой рисунок нравится, и вот чем». И назвать, чем именно. Общее «молодец» ребёнок не услышит. Утки на Исети и телебашня, которую он нарисовал по старой фотографии, это то, что он запомнит.
Если вы только знакомитесь, смотри на признаки на старте. Шутки над тобой при других, после которых смеётся только он. Замечания о твоей внешности в первые месяцы. Слово «помогу» там, где ты не просила помощи. Похвала с «зато». И главный признак: если ты стала заранее думать, что он скажет, прежде чем что-то надеть или сказать.
Для тебяУпражнение «Жалоба или приговор». Займёт десять-пятнадцать минут.
Вспомни пять фраз, которые ты слышала о себе в отношениях, нынешних или прошлых. Запиши их дословно, как помнишь.
Рядом с каждой отметь: она про поступок или про то, какая ты.
Каждую фразу про то, какая ты, перепиши так, как её сказал бы человек, которому просто что-то не понравилось. Например, «ты вечно опаздываешь» превращается в «я ждал двадцать минут и замёрз». «Ты скучная» превращается в «мне хочется, чтобы мы чаще куда-то выбирались».
Посмотри на то, что получилось. Некоторые жалобы окажутся справедливыми, и это нормально. Их можно услышать и обсудить. Приговоры можно вернуть отправителю.
Упражнение подходит и тем, кто сам иногда критикует. Это тоже честно, и это тоже можно поменять.
Воскресенье, 19:40. Екатеринбург.
Прошла неделя. Виктор снова привёз детей и не зашёл, только посигналил из машины, когда они дошли до подъезда.
Лиза сразу ушла к себе. Миша разувался долго, возился с липучкой, потом полез в рюкзак и достал маленький белый конверт. Обычный, почтовый, без марки.
— Это бабушка передала, — сказал он. — Сказала, тебе лично.
Наталья взяла конверт. Внутри было что-то твёрдое. Она надорвала край, и на ладонь выпал ключ. Тот самый, с потёртой синей биркой. Восемнадцать лет он висел на связке у Галины Петровны, восемнадцать лет она открывала им их дверь, когда никого не было дома, и переставляла кастрюли.
Под ключом лежал листок, сложенный вчетверо. Наталья узнала почерк сразу: крупный, с наклоном, с завитушкой у заглавной «Н». Таким почерком были подписаны все открытки на её дни рождения. Восемнадцать открыток.
Миша уже убежал в комнату. На кухне тихо гудел холодильник.
Наталья положила ключ на стол, рядом с сахарницей. И развернула листок.
Глава 9. Контроль под видом заботы
Суббота, 19:10. Петербург.
Красное платье висело в шкафу с апреля, в чехле из химчистки. Катя сняла чехол, и в студии запахло чем-то весенним, хотя за окном третий день шёл мокрый снег.
Платье было простое, по колено, с открытыми плечами. Она купила его на первый гонорар от большого клиента, когда ещё выкладывала работы в портфолио и ей писали из Москвы. Надевала два раза. Второй был в апреле.
Катя застегнула молнию, повернулась к зеркалу на дверце шкафа и улыбнулась себе. Впервые за неделю.
Артём сидел на краю дивана, ноги в носках, телефон в руке. Он поднял глаза, посмотрел на неё долго, снизу вверх.
— Красиво, — сказал он. И улыбнулся. — Для кого?
Он не повысил голос. Не встал. Просто спросил, мягко, с улыбкой, как спрашивают, сколько времени.
— Для Лены, — засмеялась Катя. — У неё день рождения. Ты же знаешь.
— Знаю, — сказал Артём и снова опустил глаза в телефон. — Просто спросил.
Катя постояла перед зеркалом ещё секунду. Потом расстегнула молнию, повесила платье обратно в чехол и надела джинсы и серый свитер с высоким горлом. Свитер был тёплый, и она сказала себе, что так даже удобнее. У Лены всегда дует из окна. И вообще, кто ходит в открытых плечах в ноябре.
— Ты красивая в любом, — сказал Артём, когда она вышла в прихожую. Поцеловал её в висок. — Напиши, как доедешь.
У Лены было тесно и шумно, пахло мандаринами и горячим вином. Подруги из художки, двое Лениных коллег, чей-то парень с гитарой. Лена обняла Катю в дверях и держала долго, дольше, чем обычно.
— Я так рада, что ты пришла, — сказала она Кате в ухо. — Я уже думала, не придёшь.
Катя хотела ответить, что как же она могла не прийти. И не ответила, потому что на дне рождения Лены прошлой весной её не было. Артём тогда заболел.
В 22:40 решили, что дома тесно, и всей компанией пошли в бар на Рубинштейна. Катя шла под руку с Леной, снег падал на волосы, и было весело так, как давно не было.
Телефон завибрировал, когда они уже сидели за длинным столом у окна.
«Почему ты на Рубинштейна? Ты говорила, у Лены дома».
Катя посмотрела на экран и почувствовала, как спина становится холодной. Геолокацию он настроил полгода назад, сам, в её телефоне. Сказал: «Питер ночью опасный, мне так спокойнее». Она тогда растрогалась.
Она напечатала: «Мы все переместились, у Лены тесно». Стёрла. Напечатала: «Тут всё нормально, мы с девочками». Стёрла. Отправила: «Пошли всей компанией, я с Леной».
Прочитано. Ответа нет.
Следующие полчаса Катя смеялась, кивала, подпевала парню с гитарой, которому разрешили сыграть одну песню, и каждые несколько минут переворачивала телефон экраном вверх.
В 23:15 Лена тронула её за плечо.
— Кать. Там, кажется, твой.
Артём стоял на улице, у самой витрины, в расстёгнутой куртке, и снег ложился ему на плечи. Он поднял руку и помахал ей. Улыбнулся.
Катя вышла к нему без пальто.
— Ты чего? — спросила она. — Я же написала.
— Приехал забрать, — сказал Артём и обнял её. — Такси сейчас дорогое. Ты же замёрзнешь. Иди одевайся, я в машине подожду.
Она вернулась за стол за пальто и сумкой. Сказала, что ей завтра рано, что заказчик, что надо выспаться. Все кивали. Лена ничего не сказала. Она только смотрела на Катю, пока та застёгивала пальто, а потом посмотрела через стекло на улицу, где у машины стоял Артём. И снова на Катю.
В машине было тепло. Артём включил подогрев её сиденья, не спрашивая.
Три недели назад, на дне рождения своего друга, он напился и уехал домой, не попрощавшись. Катя тогда добиралась сама, в два часа ночи. С дня рождения её подруги он забрал её первой, в четверть двенадцатого.
Это сравнение пришло ей в голову уже в машине. Она отвернулась к окну и решила об этом не думать.
В переводе с мужского
«Я просто волнуюсь за тебя».
Перевод: «Я волнуюсь, а успокаивать меня будешь ты».
«Если тебе нечего скрывать, дай телефон».
Перевод: «Тайны будут только у меня».
«Ты для кого так оделась?»
Перевод: «Одеваться ты теперь будешь для меня. И так, чтобы больше никто не смотрел».
«Мне не нравится эта Лена, она на тебя плохо влияет».
Перевод: «Она видит, что происходит, и может тебе это сказать».
«Скинь геолокацию, мне так спокойнее».
Перевод: «Мне спокойнее. А как тебе, мне неважно».
«Я ревную, потому что люблю».
Перевод: «Свою тревогу я назову любовью, чтобы ты не смела на неё жаловаться».
Во вторник в 11:00 Катя подключилась из студии. За её спиной стоял рабочий стол с двумя мониторами и графическим планшетом, на подоконнике засыхал фикус. В углу кадра висело на дверце шкафа что-то красное в прозрачном чехле.
Скриншоты пришли ещё утром, семь штук. Катя всегда присылала их перед сессией, как присылают анализы перед приёмом.
— Ты видел? — начала она, не здороваясь. — Вот это, где «почему ты на Рубинштейна». Я сначала испугалась, честно. А потом думаю: ну а что такого? Он же не кричал. Он сказал, цитирую: «Я просто не люблю, когда я не знаю, где ты. Мне от этого плохо, Кать». Вот так и сказал, «мне от этого плохо». Понимаешь?
Она пересказывала его фразы дословно, с его паузами, чуть понижая голос там, где понижал он. Я слушал и понимал, что голос Артёма у меня в голове уже есть, хотя я ни разу его не слышал.
— У него бывшая изменяла, — продолжала Катя. — Два года. А он не знал. Он узнал случайно, от друга. Ему правда тяжело, это же не каприз. Я бы на его месте тоже, наверное, волновалась. Разве нет?
— Может быть, — сказал я. — Я пока не про него. Можно спрошу о другом?
— Давай.
— Что ты перестала делать за этот год?
Катя пожала плечами, как будто вопрос был лёгкий.
— Ну… Йогу бросила. По четвергам ходила, на Петроградке. Весной бросила, там неудобно было по времени.
— Почему неудобно?
— Ну, четверг… — она запнулась. — Артём по четвергам рано заканчивает. Мы как-то договорились, что это наш вечер. То есть не договорились, просто так получилось.
— Что ещё?
— Платье, — она мотнула головой назад, на шкаф. — Это ты уже понял, наверное. Портфолио перестала обновлять. Он сказал, зачем тебе, чтобы тебе писали незнакомые мужики. Ну, там правда иногда пишут всякие, это не только заказчики…

