Читать книгу Ты не дура. Ты просто выбираешь не тех (Сергей Ситников) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Ты не дура. Ты просто выбираешь не тех
Ты не дура. Ты просто выбираешь не тех
Оценить:

5

Полная версия:

Ты не дура. Ты просто выбираешь не тех


Когда утешает тот, кто сделал больно

В начале восьмидесятых канадские исследователи Дональд Даттон и Сьюзан Пейнтер изучали, почему женщины остаются с мужчинами, которые причиняют им боль, и возвращаются к ним после ухода. Они описали то, что назвали травматической связью.

Простыми словами, это привязанность, которая становится сильнее не вопреки боли, а вместе с ней. Когда один и тот же человек сначала делает тебе плохо, а потом утешает, он занимает в твоей жизни сразу два места: и источника тревоги, и единственного, кто может её снять. Уйти от такого человека труднее, чем от того, кто всегда был ровным. Потому что уходишь не только от боли, но и от единственного известного тебе лекарства от неё.


В четверг на сессии Катя сказала: — Я, наверное, никогда не была такой счастливой, как в среду вечером.

И сама замолчала, потому что услышала, что сказала. Самый счастливый вечер за год был вечером после трёх самых страшных дней за год. И сделал оба один человек.

Здесь нужна граница, чтобы не смешивать. У Кати качели уже переходят в эту связь: в них есть наказание молчанием, условие, страх потерять и облегчение, похожее на спасение. У Марины качели тихие. Андрей не наказывает её, он просто становится лучше ровно тогда, когда она отходит. Это тоже держит, но по-другому, и про её страх остаться одной будет отдельная глава.

И для обеих одна оговорка. Травматическая связь не делает женщину слабой или глупой. Она возникает у очень умных, очень сильных людей, у начальниц отделов и у тех, кто сам объясняет подругам про качели. Это не про ум. Это про то, как устроена привязанность у любого человека.


Зачем он раскачивает

Теперь как мужчина.

Чаще всего это не план. Артём не садился с блокнотом и не расписывал: три дня молчу, в среду пионы, в субботу кресло. Холод у такого мужчины работает сразу в две стороны. Это наказание, потому что она не согласилась. И это проверка, держит ли он её до сих пор. Если через три дня она пишет «ты где?» в полночь, значит, держит. Возвращение с цветами нужно, чтобы снова взять власть, ни разу не признав, что он её отпускал. Заметь, Артём попросил прощения за то, что он идиот. Не за условие. Условие осталось.

У Андрея иначе. Он не исчезает, он, наоборот, появляется. Он вкладывает больше ровно тогда, когда чувствует, что Марина уходит, и ровно столько, сколько нужно, чтобы она осталась. Кофе в лобби, воскресенье у подъезда, гостиница с печкой. Когда она остаётся, вложения возвращаются к обычным.

И одна неприятная вещь, которую я знаю изнутри. Если твой холод каждый раз возвращает её к тебе ласковой и мягкой, перестать холодеть очень трудно. Не потому, что ты злодей. А потому, что это работает, а то, что работает, повторяется само.


Однажды после ссоры я замолчал на два дня. Не из стратегии, мне правда было обидно и не хотелось говорить. А на третий день заметил, что девушка стала мягче. Начала писать первой, принесла мне кофе из моей любимой кофейни, спрашивала, как я. Мне это понравилось. И именно это меня испугало. Я понял, что молчание работает. Что в следующий раз, когда мне захочется внимания, я могу просто замолчать, и оно придёт. Я тогда пошёл и первым сказал, что было обидно и почему. Было неловко. Кофе мы выпили пополам.


Лиле тридцать. Она подключалась из своей комнаты в общей квартире, на фоне висела гирлянда, которую она, по её словам, забыла снять с прошлого Нового года, а теперь уже снова скоро.

Про своего парня она говорила так: «У нас бывает очень плохо, но когда хорошо, так хорошо, как ни с кем». Я попросил её о простом. Каждый вечер ставить на бумажном календаре на холодильнике одну цифру от одного до десяти: как ей было сегодня рядом с ним. Без объяснений, просто цифру.

Через два месяца она прислала мне фото календаря и ничего не написала. На шестидесяти днях было семь дней выше восьми. Остальные в основном тройки и четвёрки, несколько двоек, одна единица.

— Я каждый из этих семи помню, — сказала Лиля на следующей сессии. — По часам. Что ели, что он сказал, в чём я была. А эти… — она махнула рукой. — Они как будто один длинный день.

Так память и работает на качелях. Хорошее она хранит отдельными яркими кадрами, а плохое сливает в фон. Поэтому вспоминаешь ты одни отношения, а живёшь в других. Бумага в этом смысле честнее чувства.


Что с этим делать

Не принимай облегчение за доказательство любви. Когда он вернулся и тебе хорошо, спроси себя: мне хорошо, потому что он рядом, или потому, что кончилась тревога?

Не оценивай отношения по лучшим дням. Оценивай по обычным. По вторнику, когда ничего не случилось. Каким он бывает тогда?

Не жди, что, поняв механизм, ты освободишься. Понимание работает медленно, как очки. Мир не меняется, но видно лучше. Марина знала про качели всё, и всё равно в четверг у неё в прихожей подгибались колени. Это не провал, это просто начало.

Вспоминай не только сам хороший период, но и что было прямо перед ним. Если раз за разом перед его лучшими днями стоит твоё «хватит» или твоё «дай подумать», значит, хорошее в этих отношениях включается не само.

Реши заранее, пока ты спокойна, что ты сделаешь, когда он в следующий раз вернётся с цветами. И запиши. В момент облегчения думать трудно, поэтому думать надо до.

Не принимай важных решений в первые дни после возвращения. Переезд, деньги, отказ от подруг, отказ от своих планов. Всё это может подождать неделю. Если не может, это уже ответ.

И если в твоих качелях есть не только тоска, но и страх, если тебе страшно не только потерять его, но и того, что он сделает, открой главу про насилие сейчас, не по порядку.

Если вы только знакомитесь, смотри на признаки на старте. Слишком бурное начало, а потом первый холод без объяснений. Исчезновение сразу после того, как ты в чём-то не согласилась. Подарок вместо разговора. Ощущение, что ты каждое утро гадаешь, каким он будет сегодня.


Для тебя

Упражнение «Карта качелей». Займёт десять-пятнадцать минут.

Возьми лист бумаги и проведи посередине горизонтальную линию. Это последние три месяца.

Хорошие периоды отметь над линией, плохие под ней. Высоту ставь на глаз: чем лучше, тем выше, чем хуже, тем ниже.

Возле каждой высокой точки подпиши, что было прямо перед ней. Возле каждой низкой тоже.

Теперь посмотри на середину, на дни рядом с линией, когда не было ни взлётов, ни падений. Сколько их? Каким он был в эти дни? Какой была ты?

Правило безопасности то же, что в прошлой главе: если твой телефон проверяют, только бумага, которую не найдут.

Карта полезна и для ровных отношений. У них много середины. Это не скука, это хороший знак.


Воскресенье, 16:30. Петербург.

Коробки стояли в прихожей у Артёма в два ряда. На каждой Катя написала маркером, что внутри: «книги», «провода», «зима», «кухня, хрупкое». Половину вещей она перевезла, вторая ждала в студии до конца месяца. Фикус переехал первым и теперь стоял на чужом подоконнике, слегка повернувшись к свету, будто осматривался.

Новое кресло уже привезли. Катя сидела в нём, подогнув ногу, и разбирала коробку с проводами. Из ванной доносился шум воды. Артём пел в душе что-то из радио, мимо нот.

Телефон на столе коротко завибрировал.

Лена. «Кать, я знаю, что ты переезжаешь. Мне Таня сказала. Мне надо тебе кое-что сказать про Артёма. Про его бывшую. Я узнала от людей, которые их знали. Не по телефону. Пожалуйста. Давай встретимся, когда тебе удобно, я подстроюсь».

Катя прочитала один раз. Потом второй. Пальцы сами потянулись к экрану, и она поняла, что не знает, что собирается сделать: ответить или удалить.

В ванной перестала шуметь вода

Глава 11. Ему нужно внимание, а не ты

Воскресенье, 23:50. Подмосковье.

Накопительный счёт назывался «Отпуск». Оля сама придумала эту подпись в июле, когда положила туда первые пять тысяч после двух лишних смен подряд. Потом она долго смотрела на это слово, как смотрят на билет, который ещё не купили. Под словом стояло 52 300.

Во второй вкладке телефона так и висела открытой заметка с цифрой 312 400. Днём Оля посчитала все переводы Диме за два года и после этого полчаса сидела на кухне, не включая свет.

Дима стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. За его спиной, в прихожей, лежала педаль, о которую Оля спотыкалась каждое утро уже третий месяц.

— Оль, я не тороплю, — сказал он. — Просто регистрация до среды. Если нет, то нет, я пойму. Ну, найду как-нибудь.

Он сказал «найду как-нибудь» так, что стало понятно: искать он будет у неё же, только позже и с грустным лицом.

Оля смотрела на слово «Отпуск». Это же один раз, сказала она себе. Это фестиваль, его туда позвали, туда не каждого зовут. А море никуда не денется, море стоит на месте. Я, наверное, просто слишком много думаю про эти цифры. Посчитала, расстроилась, и теперь мне всё кажется не так.

Она нажала «перевести». Сорок тысяч. В комментарии написала: «на фестиваль». Телефон Димы звякнул у него в кармане. Он подошёл сзади, обнял её за плечи и поцеловал в шею.

— Ты моя главная муза, — сказал он. — Вот увидишь. После Нижнего всё изменится.

Оля улыбнулась и закрыла приложение. В списке счетов осталось «Отпуск, 12 300». Подпись она не поменяла.

Через две недели, в субботу, у Оли была ночная смена. В 21:40 в отделении стало тихо: последний пациент получил вечерние таблетки, в коридоре горел только дежурный свет. Оля налила себе чай в кружку со сколом, села в сестринской на продавленный диван и открыла трансляцию из Нижнего Новгорода.

Звук был плохой, картинка дёргалась. Дима вышел на сцену девятым, в 22:05, в чёрной рубашке, которую Оля гладила перед отъездом. Он улыбался в зал так, как дома почти не улыбался, во весь рот, с прищуром.

— Следующая песня про человека, без которого меня бы здесь не было, — сказал он в микрофон.

Оля поставила кружку на подоконник.

— Посвящаю её всем, кто нас спасает. Врачам, медсёстрам. Всем вам.

Это была песня про медсестру. Её песня. Дима написал её прошлой весной на их кухне, и Оля тогда плакала на третьем куплете, а он смеялся и говорил, что это лучшая рецензия в его жизни.

Сейчас он пел её всем. Под трансляцией бежали комментарии. «Голос мурашки», «где его послушать ещё», «Дима, ты огонь». Оля написала в личные сообщения: «Ты был лучше всех». Отправила в 22:31.

Между обходами она заглядывала в телефон. В час ночи Дима отвечал в комментариях под записью: каждому сердечко, кому-то «спасибо, родная», кому-то смайлик с нотами. В три ночи он ещё отвечал. Её «ты был лучше всех» висело прочитанным.

Ответ пришёл в 11:04, когда Оля уже ехала домой в электричке, прислонившись лбом к холодному стеклу. «Спасибо, малыш, устал как собака».

Во вторник Дима вернулся. Он вошёл в квартиру с рюкзаком, гитарой в чехле и таким лицом, будто привёз с собой весь Нижний Новгород и сейчас вывалит его на пол в прихожей.

Он говорил два часа. Оля засекла это потом, вспоминая, когда поставила гречку и когда выключила газ под давно остывшей сковородкой.

Он рассказал, кто подходил после выступления. Что сказал звукорежиссёр: «У тебя голос, с ним работать надо». Какой был зал, сколько человек, как в первом ряду девушка снимала его на телефон весь сет целиком. Как организатор пожал ему руку и сказал «до встречи». Как они потом сидели в баре до четырёх утра с ребятами из другой группы и те сказали, что он «не как все».

Оля слушала, кивала и мыла посуду, которую он оставил в раковине перед отъездом.

В четверг из её палаты выписалась Зинаида Фёдоровна, восемьдесят два года. Оля вела её две недели после операции на бедре, учила заново вставать, держала за руку на первых шагах по коридору. На прощание Зинаида Фёдоровна достала из пакета вязаные носки, зелёные, с белым узором ёлочкой.

— Внучке связала, а внучка не приехала, — сказала она. — Носи ты, деточка. У тебя руки тёплые, пусть и ноги будут.

Оля не плакала при ней. Плакала потом, в сестринской, минуты три. Носки лежали у неё в сумке. Она хотела показать их Диме с самого порога.

Когда он замолчал, чтобы отпить чаю, Оля вытерла руки о полотенце и села напротив.

— А у меня бабушка одна выписалась в четверг…

— О, кстати! — Дима поставил кружку. — Ко мне тоже бабушка подошла после выступления. Прикинь? Лет семьдесят. Говорит, вы так похожи на молодого Цоя. Я чуть не умер. Ну, я, конечно, не Цой, но в каком-то смысле… И дальше снова про Нижний.


Оля достала носки из сумки и положила на табуретку рядом с собой. Чтобы были под рукой, когда придёт её очередь. Минут через сорок он пошёл в душ и вернулся с полотенцем на шее.

— Дим, — сказала Оля. — Можно я тоже расскажу? Это недолго.

— Конечно, малыш. Давай.

Он сел. Она открыла рот. У него в руке завибрировал телефон. Дима посмотрел на экран и засмеялся.

— Смотри, меня отметили. Это видео из зала, оно уже две тысячи набрало. Вот, послушай звук, слышишь, как подпевают?

Оля посмотрела видео. Слышала, как подпевают. Сказала, что очень здорово.

Носки пролежали на табуретке до конца вечера. Перед сном Оля убрала их в ящик комода, под свои футболки. Надевать она их не стала. Сама не поняла почему.


В переводе с мужского

«Ты моя главная муза».

Перевод: «Мне нужна публика. Ты сидишь в первом ряду и платишь за билет».


«Ты бы видела, как меня принимали».

Перевод: «Расскажи мне ещё раз, какой я».


«Это я для нас делаю».

Перевод: «Это я для себя делаю. Но на твои деньги».


«Меня никто не ценит».

Перевод: «Мне мало аплодисментов. Хлопай громче».


«Это просто фанаты, не начинай».

Перевод: «Их внимание мне тоже нужно. Твоё у меня уже есть».


В четверг Оля подключилась в 10:20, сразу после ночной смены. Она сидела на кухне в форменной кофте с бейджиком, волосы собраны кое-как, за спиной на холодильнике магнит из Анапы, подарок кого-то из коллег.

— Прости, я в таком виде, — сказала она. — Не успела переодеться. Могу потом камеру выключить, если тебе неприятно.

— Мне нормально. Как ты?

— Я? Нормально. Устала немножко. — Она помолчала. — Я, наверное, глупость скажу. Ты не смейся.

— Не буду.

— Я обиделась на Диму. Во вторник. Он вернулся, рассказывал про фестиваль, а я хотела рассказать про носки. Мне бабушка одна подарила, Зинаида Фёдоровна. И я так и не рассказала. Он не дал… то есть не то чтобы не дал, просто не получилось. И я весь вечер ходила обиженная. — Она подняла глаза. — Но это же неправильно, да? Он устал, он два дня не спал. Это его мечта, у него наконец получается. А я со своими носками.

— Расскажи мне про носки.

Оля растерялась.

— Тебе?

— Мне.

И она рассказала. Про бедро, про первые шаги по коридору, про «у тебя руки тёплые, пусть и ноги будут». Рассказывала долго, путаясь и возвращаясь, и под конец заплакала, быстро вытерла глаза рукавом кофты и извинилась.

— Прости. Это же ерунда.

— Это не ерунда. Это хорошая история о тебе. Можно вопрос?

— Давай.

— Когда Дима последний раз спросил тебя о тебе и дослушал ответ?

Оля открыла рот, чтобы ответить сразу, как отвечают на лёгкий вопрос. И закрыла.

Она думала долго. Смотрела куда-то вбок, на окно, потом на свои руки.

— Летом, — сказала она наконец. — Я болела, у меня было тридцать девять. Он спросил, какая температура.

— И что было дальше?

— Я сказала, тридцать девять и два. А он сказал, что у него тоже голова раскалывается, наверное, давление, и лёг рядом. — Оля слабо улыбнулась. — Я ему потом таблетку от головы принесла.

Она сама услышала, как это прозвучало, и улыбка медленно ушла.

— Он ведь не плохой, — сказала Оля, будто я с ней спорил. — Он ласковый. Он меня обнимает, он говорит, что я муза. Ты бы видел его на сцене. Он там другой совсем, живой такой, светится. Он и с друзьями такой. Когда к нам кто-то приходит, он весь вечер шутит, все смеются, все его любят.

— А когда никого нет?

Оля помолчала.

— А когда никого нет, он лежит с телефоном. — Она подумала ещё и сказала тише: — При ком-то он светится. А со мной он как телефон на зарядке.

И сразу испугалась.

— Ой. Нет, я не то хотела сказать. Это некрасиво. Я, может, не права, это я просто после смены злая.

Я не стал с ней спорить. Фраза была сказана, и обе мы её слышали.


Кто держит разговор

В конце семидесятых американский социолог Чарльз Дербер записывал и разбирал обычные застольные разговоры. Его интересовало, кому в разговоре достаётся внимание и как люди его себе забирают.

Он заметил, что на чужой рассказ люди отвечают двумя способами. Поддерживающий ответ оставляет разговор у того, кто говорит. «А что она сказала?» «И как ты после этого?» «Подожди, и чем кончилось?» Перехватывающий ответ забирает разговор себе. «О, у меня тоже было». «Кстати, мне сегодня…» Перехват разговора бывает мягким и вежливым, он не похож на грубость. Человек ведь вроде бы откликнулся, вспомнил похожее. Просто через минуту говорят уже о нём.

Перехватывают все. Я тоже, и ты тоже. Иногда твоя история правда напомнила мне мою, и я не удержался. Это нормально. Тревожно, когда разговор возвращается к нему всегда. Когда твоя бабушка с носками превращается в его бабушку с Цоем. Когда твоя температура превращается в его голову.

Бытовой пример. Ты звонишь подруге сказать, что тебя повысили. Через минуту вы обсуждаете её начальника. Один раз это ерунда, у неё был трудный день. Если так каждый раз, значит, тебя слушают, только пока ждут своей очереди. С мужчиной, с которым живёшь, то же самое, только очередь не наступает годами.


Почему ему мало

Второй механизм глубже. Американский психолог Дженнифер Крокер с коллегами изучала, на чём держится у людей ощущение собственной ценности. Оказалось, что у кого-то оно довольно устойчивое, а у кого-то сильно зависит от внешнего: похвалы, успеха, чужих взглядов. Самооценка, зависящая от одобрения, поднимается от каждого аплодисмента и проваливается, как только аплодисменты стихают.

Простыми словами, у одних самооценка как печка. Она греет изнутри, её иногда надо подтопить, но она не гаснет от того, что в комнате никого нет. У других она как батарейка, которую всё время нужно заряжать снаружи. Такому человеку внимание нужно не для радости, а чтобы не провалиться в ощущение, что он никто.

Отсюда и Олино «при ком-то светится». На сцене, в баре, среди гостей, в комментариях идёт зарядка. Дома зарядки нет, потому что Оля уже есть. Её внимание ему гарантировано, как вода из крана, а гарантированное не заряжает. Поэтому он отвечает до трёх ночи незнакомым людям с сердечками, а ей утром пишет «устал как собака». Не потому, что она ему не дорога. А потому, что она уже не зритель. Она часть сцены.

Здесь я сознательно не ставлю диагноз и не употребляю слово, которое так и просится и которым сейчас называют всех подряд. Мы смотрим на поведение. Человеку с батарейкой можно сочувствовать. Жить с ним, оставаясь невидимой, тяжело.


Арине тридцать три. Она подключалась из красивой гостиной с белым диваном и большой картиной, той самой гостиной, которую я, оказывается, уже видел в её соцсетях, потому что она скинула мне ссылку перед первой сессией.

У них с Владом очень красивая жизнь в кадре. Он сделал ей предложение на юбилее её отца, при сорока гостях, с кольцом в бокале и скрипачом, видео набрало сто тысяч просмотров. Арина рассказала мне это и замолчала.

— А дома? — спросил я.

— А дома он за ужином смотрит в телефон. Спрашивает «ну, как ты?» и не поднимает глаз. Я один раз ответила «меня сократили». Он сказал «угу» и показал мне видео с котом.

Через две недели её действительно сократили. Влад узнал об этом из её сторис.


Нике двадцать восемь. С Гошей они вместе год, и она была уверена, что он чуткий, потому что он всегда откликается.

— Я ему говорю, что маму положили в больницу, — рассказывала Ника. — Он сразу: «Ох, как я тебя понимаю». И начинает рассказывать, как сам лежал в больнице в девятом классе с аппендицитом. Подробно. Про соседа по палате, про медсестру, которая ему нравилась. А я сижу и думаю: подожди, а мама?

Она пожала плечами.

— Он же не со зла. Он правда хотел поддержать. Просто как будто мама моя у него в голове сразу превратилась в его аппендицит.

Ни Влад, ни Гоша по отдельности не выглядят плохими людьми. Один устраивает праздники, другой всегда откликается. Поэтому их легко не заметить. Ты не можешь предъявить им ни одного поступка. Ты можешь только заметить, что рядом с ними тебя становится всё меньше слышно.


Что слышит он

Теперь как мужчина.

После сцены, после удачной сделки, после выступления на планёрке, где все кивали, внутри очень шумно. Как будто в голове ещё играет зал. Хочется, чтобы это длилось, и самый простой способ продлить, это рассказывать. Снова и снова, с подробностями, кто что сказал. Это я знаю по себе, и в этом нет ничего плохого.

Разница в том, что происходит, когда шум стихает. Нормальный мужчина выговорится и спросит: «А у тебя как?» Иногда через пять минут, иногда через час, иногда на следующее утро, со стыдом: «Слушай, я вчера всё про себя. Расскажи, что там у тебя было». Мужчина, которому нужно внимание, не спрашивает. Не потому, что ему всё равно. А потому, что в эту минуту тебя для него нет. Есть зеркало, в котором он видит себя таким, каким его видел зал.

И одна неприятная вещь, которую я скажу как мужчина. Если женщина рядом всегда слушает, всегда восхищается и ещё платит за билет, ему незачем учиться слушать. Ему и так хорошо. Учатся тогда, когда чего-то не хватает, а у Димы всего хватает: публика в Нижнем, сердечки в комментариях, ужин дома и сорок тысяч на регистрацию. Это не делает Олю виноватой. Это просто объясняет, почему ничего не меняется само.

Объясняет, но не оправдывает. Взрослый человек отвечает за то, слышит ли он того, с кем живёт.


Однажды после выступления, которое прошло лучше, чем я ожидал, я позвонил своей девушке и сорок минут рассказывал, как всё было. Кто задавал вопросы, где засмеялись, что мне потом сказали в коридоре. Она слушала, говорила «здорово», «ничего себе». Я повесил трубку очень довольный. И через минуту вспомнил, что у неё в тот день было собеседование, о котором она говорила всю неделю. Я не спросил. Ни одного слова. Перезвонил через пять минут и сказал: «Я идиот. Как прошло?» Прошло, кстати, хорошо. Её взяли. Я чуть не узнал об этом последним.


Что с этим делать

Не соревнуйся за эфир. Не рассказывай громче, длиннее и драматичнее, чтобы тебя наконец заметили. Ты устанешь, а он всё равно найдёт свою бабушку с Цоем.

Не плати вниманием и деньгами в надежде, что однажды придёт твоя очередь. Очередь, которая не наступила за два года, обычно не наступает и на третий.

Не объясняй каждый перехват усталостью. Один раз он правда устал. Если так всегда, это не усталость, это то, как он с тобой разговаривает.

Проверь простым способом. Расскажи что-то, что для тебя важно, и посмотри на его следующую фразу. Это вопрос о тебе или история о нём? Если вопрос, посмотри на следующую. Второй вопрос подряд о тебе почти никогда не бывает случайностью. Как и второй перехват подряд.

Скажи, если тебе не страшно говорить. Спокойно, без упрёка: «Подожди, я ещё не договорила». Или до разговора: «Мне сейчас нужно, чтобы ты просто послушал. Без своей истории. Минут десять». А дальше смотри не на слова, а на то, что будет после. Мужчина, который просто увлёкся, смутится и дослушает. Мужчина, которому нужна сцена, обидится: «Ну говори, говори, я же молчу». И будет молчать так, что говорить расхочется.

Как сказать об обиде так, чтобы тебя услышали, я подробно разберу в главе про обиду. Там же про то, что этот навык работает только с тем, кто умеет слышать.

bannerbanner