Клан Ника

Снаружи шаги. Я погасил свет. Сел в темноте. Шаги прошли мимо. Медленные, тяжёлые, не торопливые. Может быть, патруль. Может быть, кто-то искал. Может быть, кто-то шёл. Я не знал. Я сидел. Я молчал. Я ждал. Шаги ушли. Я выдохнул.

— Прошли, — сказал я.

— Подтверждаю. Субъект, не идентифицирован. Прошёл мимо. Опасность, миновала.

Я включил свет снова. Посмотрел на лампочку. На экран. На стержень в кармане.

— Ладно, — сказал я. — Это начало.

Я не знал, что это начало пути к Ядру. Я не знал, что стержень в кармане, ключ, который через много месяцев откроет вход в подземный мир. Я не знал, что лампочка, которую я зажёг, первый свет в этой капсуле за тысячу лет. Я не знал почти ничего. Но я знал одно: я починил генератор. И я жив. На первое время, хватит.

Я опустился на узкое ложе. Конструкция издала жалобный скрип, но выдержала. Устроившись горизонтально, я ощутил спиной прохладу ровной стальной поверхности. Там, где только что находилось мое тело, металл еще хранил остатки тепла, тогда как остальная часть каркаса оставалась ледяной. Возникло отчетливое ощущение, что здешний сплав способен впитывать абсолютно всё: человеческое тепло, стужу, чужой вес и бег времени. Эта койка застала гибель эсминца «Вейр-7», помнила момент отстыковки от материнского судна, разрушительный удар, пробивший корпус, и долгие десятилетия забвения, последовавшие за крушением. Растянувшись на этом холодном панцире, я поймал себя на мысли, что и сам превратился в элемент его бесконечной памяти. Всего лишь чужеродный, случайный, крошечный фрагмент. Но все же фрагмент. Опустив веки, я продолжал видеть пульсацию тусклого лампового света. Блеклый, желтоватый отблеск, который теперь принадлежал мне. Я сам зажег его. Я. Наверное, это капля в море. Но в то же время — абсолютно всё, что у меня есть.

В голове крутились мысли о Земле — не о планете как таковой, а о доме. Вспоминались подмосковные пейзажи: густой туман, стелющийся над гладью водохранилища, терпкий аромат кофе из старой жестяной кружки. Перед глазами вставали Димка, хлопочущий у мангала, и Лёха, чей мерный храп доносился из палатки. Я думал о близких — о Светлане, Марине, о маме. Вспомнилась даже та злосчастная стиральная машина в Чертаново, до которой так и не дошли руки, и насос у Димки, который мне всё-таки удалось оживить. Всё это осталось там, в другом мире, а я застрял здесь, на Перекрёстке. Между нами пролегла бездна, непреодолимая и пугающая. Вернусь ли я когда-нибудь? Существует ли путь назад? Ответов не было. Я знал лишь одно: я существую, я дышу. Я щелкнул выключателем, и в комнате загорелся свет. Для начала этого достаточно.

— Аналитик, — спросил я.

— Да.

— Земля далеко?

— Не установлено. Данных недостаточно. Координаты, не определены. Расстояние, не подлежит вычислению при текущем уровне базы.

— А если бы данные были?

— Не могу ответить на гипотетические вопросы.

— Это не гипотетический. Это практический. Я хочу знать, далеко ли Земля.

— Не установлено. Я не могу.

— Ладно.

— Принято.

— Аналитик.

— Да.

— Ты был на Земле?

— Я был включён на корабле. До этого, данных нет.

— Ты не помнишь Землю?

— Я не помню. Я храню базы. Базы не содержат данных о Земле. Пиратская сборка. Усечённый профиль.

— Жаль.

— Согласовано.

— Спокойной ночи.

— Режим сна, активирован.

— Завтра, — сказал я. — Завтра вода. Завтра еда. Завтра всё остальное. Сегодня лампочка.

— Принято.

Я уснул. Сон пришёл сразу, без перехода, как у меня всегда. Я не знал, что мне снилось. Может быть, ничего. Может быть, что-то, чего я не запомнил. Может быть, метро. Может быть, мать. Может быть, зелёный свет в лесу. Я не знал. Я спал. Лампочка мигала. Капсула стояла. Снаружи было тихо. Где-то в глубине обломков что-то шуршало, как всегда, но теперь это шуршание было за стеной, за ржавым металлом, и я был внутри, и шуршание было снаружи, и между нами была стена. Это было больше, чем я имел вчера. Вчера у меня была щель, и шуршание было в той же щели. Сегодня у меня была капсула, и шуршание было снаружи. Завтра, может быть, у меня будет больше. Я не знал, что именно. Но больше. Так я начинал всегда. С малого. Так я начинал на Земле. Так я начинал на корабле. Так я начинал здесь.

Пробуждение принесло неожиданность: лампочка перестала раздражающе мерцать и теперь заливала комнату ровным, спокойным светом. Что стало причиной — стабилизация генератора, притирка контактов или какая-то иная техническая магия — оставалось загадкой. Впрочем, разбираться не хотелось. Я просто ощущал странную признательность, хотя и не понимал, кому именно адресовать это чувство: механизму, случаю или пустоте. Поднявшись, я размял затекшие мышцы. Жесткий матрас, конечно, не подарок, но все же лучше, чем спать на бетонном полу. Плечи отозвались глухой болью, а левая рука, как обычно, слушалась с микроскопической задержкой в три десятых секунды. Бросив последний взгляд на светящийся прибор, экран и спрятанный в кармане стержень, я выдохнул:

— Что ж, пора начинать.

Глава 6

Три народа

Второй день встретил меня тем же безрадостным пейзажем: свинцовое небо, ни единого луча солнца. Однако обстановка изменилась — теперь я проснулся не в тесной расщелине, а внутри модуля. Лампа под потолком заливала пространство ровным, немигающим светом. Я оставил её включенной на всю ночь, боясь, что если выключу, то уже не найду в себе сил щелкнуть выключателем снова. Дело было не в неисправности техники, а в моем собственном страхе. Этот свет стал первым, что я здесь обрел, и расставаться с ним я был не готов.

Я замер, не отрывая взгляда от яркой точки над головой. Прошла минута, другая. Наконец, я поднялся

— Доброе утро, — сказал Аналитик в моей голове. — Сон, шесть часов. Физическое состояние, удовлетворительное. Уровень жидкости, низкий. Уровень питания, низкий. Рекомендация, вода и еда в течение часа.

— Утро, — сказал я. — Есть что?

— В ящике под панелью, обнаружены сухие пайки арканского производства. Количество, четыре. Срок годности, не установлен. Внешний вид, удовлетворительный. Запах, характерный.

Я открыл ящик. Четыре пайка, как Аналитик сказал. Плоские, в тёмной плёнке, с надписями, что я не мог разобрать. Я вскрыл один. На вкус, картон с привкусом рыбы. Я не знал, что за рыба. Я не знал, настоящая ли рыба. Я знал одно: это еда. Я съел. Запил водой из фляги. Вода была тёплая, противная, но вода.

— Ладно, — сказал я. — Сегодня в хаб. Нужно обменять кое-что на еду. У меня есть дублирующий мультиметр. Моток провода. Пара отвёрток. Этого хватит на первое время.

— Согласовано. Маршрут, не установлен. Рекомендую предварительную разведку.

— Я помню. Вчера видел площадку. Час пути. На восток, мимо эсминца, через проход между двух фрегатов, по мостику из балки, мимо «гнезда», и вот она.

Я собрал рюкзак. Мультиметр, который я оставлю себе, в поясную сумку, что нашёл вчера в ящике. Дублирующий мультиметр, моток провода, две арканские отвёртки, в рюкзак. Фляга с водой. Стержень в кармане, всегда при себе. Я вышел из модуля. Серое утро, небо грязное, солнечное пятно едва над горизонтом. Я пошёл.

Дорога заняла час, как я и думал. Я шёл, держа в голове маршрут, и запоминал. Корпус эсминца, ржавый, разорванный, с рваной надписью «Вейр-7» на борту, что я теперь знал, потому что Аналитик подсказал вчера. Проход между двух фрегатов, узкий, с ржавыми трубами под потолком. Мостик из балки, прогнутый, но крепкий, я попробовал ногой, потом перешёл. «Гнездо», где я слышал шорох в первую ночь, я обошёл по дуге, далеко, чтобы не тревожить тех, кто там жил. И вот, торговая площадка.

Запах изменился. У модуля пахло пылью, маслом, нагаром, тем застарелым запахом, что привыкаешь и перестаёшь замечать. Здесь, у хаба, пахло иначе: потом, маслом, чем-то кислым, чем-то жареным скорее даже палёным. Это был запах людей, много людей, в одном месте. На Земле я бы не обратил внимания. Здесь, где я провёл двое суток в одиночестве, запах людей был неожиданным. Я вдохнул. Глубже. Запах усилился.

Торговый хаб «Перекрёсток-Восток» был большая площадка, огороженная ржавыми щитами, что когда-то были обшивкой кораблей. Внутри, ряды прилавков, навесы из брезента, несколько капитанских будок, что были когда-то рубками шлюпок, а теперь стали лавками. Я вошёл и сразу почувствовал на себе взгляды. Не злые, не добрые. Оценивающие. Как у Димки, когда он смотрел на насос, который я починил, и думал, сколько он теперь стоит. Только здесь так смотрели на меня.

— Ты новенький, — сказал кто-то сбоку. — Это видно.

Я обернулся. Аркан, средних лет, худой, с потёртым лицом торговца. Глаза, быстрые, цепкие. Одежда, тёмный комбинезон с нашивками Вейр на плече и на груди. Нашивки были маленькие, серые, с символом, что я не знал, но который повторялся и на плече, и на груди, и, как я заметил позже, на поясе, и на обуви. Принадлежность клану здесь подчёркивали многократно, будто боялись, что забудешь.

— По чему? — спросил я.

— По глазам. У новеньких глаза ищут знакомое. У старожилов знакомое им уже не нужно.

— А что ищут старожилы?

— Опасность. Её всегда нужно искать. Даже если ты в клане. Особенно если ты в клане.

Я кивнул. Это было полезное знание. Аркан, был из тех торговцев, что не продают, а объясняют. Это, наверное, было его способом продавать. Чем больше ты знаешь, тем больше ты ему должен. Чем больше должен, тем скорее вернёшься. Я этого не понимал тогда, но запомнил. Вейр Тасса был младший, один из многих Тасса в клане Вейр. Не капитан, не родственник капитана. Просто, Тасса. Он сказал, что слышал обо мне, что на Перекрёстке слухи ходят быстро, что я третий человек за сто лет. Я не понял, что это значит, он объяснил. До меня на Перекрёстке видели четверых людей. Двое погибли. Один стал контрабандистом. Один интегрировался в Конкорд Вейара и уехал. Я, пятый. Третий, если считать от последнего мёртвого. Я кивнул. Вейр Тасса, видимо, любил счёт. Может быть, потому что торговцы любят точность. Может быть, потому что здесь, где всё было мусором, единственной твёрдой валютой были числа.

— Десять пайков, фляга, и поговорим, — сказал я.

Вейр Тасса рассмеялся.

— Ты быстро учишься.

— Я не учусь. Я торгуюсь. Это разные вещи.

— Нет, — сказал он. — Одинаковые. Учиться, это торговать информацией. Торговать, это учиться ценности. На Перекрёстке, по крайней мере.

Я не понял. Но запомнил. Запоминать, это, оказывается, всё, что мне осталось.

Я достал из рюкзака дублирующий мультиметр, моток провода, две отвёртки. Положил на прилавок. Вейр Тасса посмотрел. Потрогал отвёртки. Повертел мультиметр в руках. Не мой, арканский, что я нашёл в ящике модуля. Похоже, рабочий. Он согласился. Десять пайков, фляга, десять минут разговора. Я сел напротив, и он начал говорить.

— Перекрёсток, территория кланов, — сказал он. — Девять кланов. Три расы. По три клана на расу. Арканы, Вейр, Сарр, Эйлан. Каэры, Торр, Марак, Дорн. Вархи, Сиар, Нерр, Орт. Вейр, торговля. Сарр, оружие. Эйлан, импланты. Торр, охрана. Марак, ресурсы. Дорн, древности. Сиар, информация. Нерр, разведка. Орт, архивы. Каждый клан что-то делает. Каждый клан что-то имеет. Без клана, ты никто. С кланом, ты кто-то. Понял?

— Не понял. Запомнил.

— Правильно. Теперь дальше. Без клана опасно. Тебя не тронут в хабе, потому что хаб, нейтральная зона. Но за стеной, тебя заберёт кто-то, или убьют за углом, или сдохнешь с голоду. Ты новенький. Тебя пока не трогают. Но через неделю начнут. Реши, к кому пойдёшь. Или реши, что будешь один. Один, это путь в никуда.

— А без клана можно?

— Можно. Но недолго. Я уже сказал, что будет. Это чтобы ты запомнил. На Перекрёстке важное повторяют дважды. Один раз, чтобы услышал. Второй, чтобы запомнил. Ты услышал. Теперь запомни.

— Запомнил.

— Хорошо. Время вышло. Иди.

Я поблагодарил. Взял пайки и флягу, положил в рюкзак. Вейр Тасса кивнул, отвернулся к другому покупателю. Сделка была сделана. Я пошёл по рядам, и думал о том, что узнал. Девять кланов, три расы, ничего не решить за один разговор. Но я не решал. Я запоминал. На Перекрёстке, кажется, запоминать было первым делом. А решать, вторым. Третьим, может быть, чинить.

У одного из прилавков я увидел каэра. Большой, в тёмной броне, с парализующим пистолетом на поясе. Ростом два с лишним метра, широкий, как шкаф. Кожа тёмная, бронзовая, с зеленоватым отливом. Лицо, не человеческое, но и не чужое. Скорее, основательное. Броня на нём была потёртая, не новая, но ухоженная, с царапинами, что когда-то были боевыми, а теперь стали памятью. Каэр поймал мой взгляд и подошёл.

— Ты новенький, — сказал он. Голос был низкий, как у батюшки в церкви.

Я подтвердил. Он сказал, что я человек. Я подтвердил снова. Короткие вопросы, короткие ответы, как будто он сверял меня со списком, что держал в голове. Каэр был из тех, кто не тратит слов на праздность, и я это сразу понял.

— Не видел людей. Только слышал. Ты третий за сто лет — сказал он.

— Я знаю. Вейр Тасса говорил.

— Вейр Тасса знает всё. Это его работа.

— А ваша?

— Охрана. Я из Торр. Младший сын главы Торр. Не Раг, другой. Раг, мой старший брат. Он, не я. Я, не он. Разница.

Я кивнул. Разница, на Перекрёстке, видимо, была важна. Кто ты, чей ты. Это была не просто принадлежность, это была иерархия, и каждый, кто хотел здесь жить, должен был знать своё место. Моё место, как я понял, было «никакое». Ничей. Это, наверное, было лучше, чем чужое. Чужое могли отнять. Никакое, нет.

— Без клана? — спросил каэр.

— Без клана.

— Иди к Вейру. Они возьмут. Ты техник, им нужны техники. Не иди к Сарру, они тебя заставят делать оружие, и ты сдохнешь на первой же проверке. Не иди к Эйлан, они тебя имплантируют, и ты перестанешь быть собой. Иди к Вейру.

— Почему не к Торр?

— Торр не берёт чужаков. Торр, кровь. Вейр, деньги. Сарр, оружие. Эйлан, код. Марак, мусор. Дорн, древности. Сиар, слухи. Нерр, поиск. Орт, память. Каждый клан, что-то. Ты техник. Технику, к Вейру. Или к Эйлан. Но Эйлан, опасно. Иди к Вейру.

— Понял.

— Не понял. Запомнил. И не благодари. Это не доброта. Это расчёт. Если тебя заберёт Сарр, будет больше оружия. Если Эйлан, больше имплантов. Мне не нужно ни того, ни другого. Иди к Вейру.

Я кивнул. Каэр ушёл. Я стоял и думал, что каждый здесь прагматик. Это не плохо, это предсказуемо. Предсказуемость, на Перекрёстке, наверное, дороже дружбы. Дружба здесь роскошь. Расчёт, норма. Я понял это. Я решил, что буду тоже прагматиком. На первое время хватит.

Я пошёл дальше по рядам. Чувствовал, кто-то смотрит. Обернулся. У стены стоял варх. Худой, бледный, с сероватой кожей. Глаза, большие, немигающие, как у совы. Стоял неподвижно, как будто его забыли здесь, и он стоял с тех пор, как поставили. Я подошёл. Варх молчал.

— Ты кто? — спросил я.

— Я наблюдаю, — ответил варх. Голос был тихий, ровный, без интонации.

— За чем?

— За новенькими.

— Почему?

— Иногда новенькие интересны. Иногда нет. Ты пока не знаю.

— А когда узнаешь?

— Может быть, через неделю. Может быть, через месяц. Может быть, никогда. Я не тороплюсь.

Я не знал, что ответить. Варх стоял, и я стоял, и между нами была та неловкая тишина, что бывает, когда один ждёт, а другой не знает, чего ждут. Я подождал. Варх не добавил. Я спросил, зачем ему. Он ответил, что это его работа, что он из Нерр, что Нерр, разведка и поиск, что он наблюдает. Я спросил, за всеми ли новенькими. Он ответил, что за интересными. Я, может быть, интересный, может быть, нет. Я спросил, что во мне интересного. Он ответил, что я человек, что людей мало, что я техник, что техников много, что я ничей, что ничейных мало. Что я зажёг лампочку в модуле, где её не зажигали сто лет. Это, может быть, интересно. А может быть, нет. Он не знал.

— Откуда ты знаешь про лампочку?

Варх не ответил. Он отвернулся и ушёл. Тихо, неслышно, как будто его и не было. Я не успел спросить имени. Я не знал, было ли у него имя. Я запомнил: варх, раса наблюдателей. Безопасны, но не дружелюбны. Их задача, знать, не действовать. Я не знал, почему он наблюдает за новенькими. Я не знал, кому он докладывает. Я запомнил, что он знает про лампочку. Это было странно. Это было неправильно. Но я не знал, что здесь правильно.

Я вышел из хаба. Серое утро стало серым днём. Я шёл по дороге к модулю, и думал о том, что узнал. Девять кланов. Три расы. Без клана опасно. Через неделю начнут. Реши, к кому пойдёшь. Я не решил. Я не знал, к кому. Я знал одно, мне нужно подумать. Думать я любил меньше, чем чинить, но иногда чинить не получалось. Тогда приходилось думать.

Дорога назад была той же, что дорога туда. Корпуса, проходы, мостик, «гнездо», которое я снова обошёл по дуге. Я шёл, и мне казалось, что за мной идут. Я оборачивался. Никого. Я шёл дальше. Опять казалось. Я оборачивался. Никого. Может быть, тот варх из Нерр. Может быть, кто-то ещё. Может быть, никто, и мне казалось. На Перекрёстке, наверное, всегда казалось, что за тобой идут. Это, видимо, было нормально. Здесь, где ты ничей, ты и мишень, и наблюдаемый, и просто прохожий. Иногда одновременно.

Я не дошёл до модуля. На дороге, между двумя корпусами, меня ждали трое. Молодые арканы, в тёмных комбинезонах, без нашивок. Я не знал, кто они. Я узнал позже. Сарр. Молодёжь. Те, кто проверял новеньких на прочность. Подошли. Окружили. Старший, тот, что выше, кивнул.

— Эй, человек. Покажи, что в рюкзаке.

— Инструменты.

— Дай посмотрю.

— Нет.

— Ты не понял. Я не просил. Я сказал, дай.

— Я понял. И я сказал, нет.

— Ты упрямый.

— Я ремонтник. Ремонтники упрямые.

— Это не ремонт. Это разбой.

— Тогда иди сюда.

Он ударил. Быстро, в челюсть. Я успел чуть-чуть сместиться, удар скользнул, но всё равно, тяжёлый. Я упал. Рюкзак вырвали. Я схватил старшего за ногу, дёрнул. Он упал. Двое других били меня ногами, по рёбрам, по спине, по рукам. Я закрыл голову. Левая рука не успевала. Я чувствовал, как ноги попадают по бокам, по почкам, по рёбрам. Боль была. Я не кричал. Я молчал. Я ждал.

Через минуту, удар. Не по мне. Надо мной. Каэр. Тот самый, из Торр. Он проходил мимо, увидел, вмешался. Сарры разбегались, быстро, как крысы. Каэр не побежал за ними. Каэр стоял надо мной.

— Иди к Вейру, — сказал он. — Сказал же.

— Иду.

— Не иди. Беги.

— Бегу.

— Ты не бегаешь. Ты лежишь.

— Лежу. Потом побегу.

— Ладно. Я доведу.

— Не надо.

— Надо. Если ты сдохнешь здесь, Сарр скажет, что это Торр виноват. Мне это не нужно.

Он поднял меня. Я встал. Шатался. Каэр довёл меня до угла, до прохода между корпусами. Там остановился.

— Дальше сам. Я не могу на твою территорию.

— Какую территорию?

— Твою. Где твой модуль. Я не могу. Иди.

— Спасибо.

— Не благодари. Сказал же. Расчёт.

Он ушёл. Я побрёл к модулю. Дорога, что занимала час, заняла три. Я шёл, и останавливался, и шёл, и снова останавливался. Левая рука не слушалась. Рёбра болели. Голова кружилась. Я шёл. Где-то на полпути я упал. Я не помню, как упал. Я помню, что встал. Потом я не помню. Темнота.

Очнулся я в чужом месте. Не в модуле. Свет, белый, ровный. Потолок, белый. Стены, белые. Я лежал на чём-то мягком, узком. Под головой, подушка. Над головой, штанга с мониторами. Я повернул голову. Боль прошла в боку, как нож. Я застонал.

Клиника была маленькая, четыре стены, потолок, пол, всё белое или серое, как больничная палата на Земле. Только на Земле больничные палаты пахли лекарством, а здесь пахло чем-то, средним между озоном и травой, что я помнил из детства, когда бабушка заваривала сбор от простуды. Я не знал, что за запах. Я знал, что он мне нравился. Это, наверное, было странно. Нравиться запах в чужом месте, где ты лежишь со сломанными рёбрами. Но я был благодарен за любой запах, который не был ржавчиной.

— Не двигайся, — сказал кто-то рядом. Голос женский, низкий, спокойный.

Я повернул голову в другую сторону. Боль. Надо мной стояла женщина. Каэр. Тёмная бронзовая кожа, широкие плечи, лицо, не доброе, не злое. Спокойное. В руках, сканер, что я не знал. Она водила им надо мной, медленно.

— Кто ты? — спросил я.

— Орра. Медик. Вольный.

— Где я?

— В моей клинике. Восточный сектор. Ты потерял сознание на дороге. Я тебя принесла.

— Давно?

— Час. Может, два. Я не считала.

— Что со мной?

— Два сломанных ребра. Ушиб почки. Сотрясение. Множественные ушибы. Левая рука, реагирует с задержкой. Ты уже знал про руку. Ребра, нет.

— Надолго?

— Ребра, две недели. Ушибы, неделю. Сотрясение, три дня. Если будешь лежать.

— Лежать?

— Да. Лежать. Не двигаться. Не вставать. Пить. Есть. Я принесу. Через неделю встанешь. Через две пойдёшь. Через три будешь чинить.

— А ты?

— А я, Орра. Медик. Вольный. Не в клане.

— Почему помогаешь?

— Ты человек. Я вольная. Нам нужно держаться вместе. Или хотя бы, не умирать поодиночке.

Я не знал, что сказать. Я молчал. Это были слова, каких я не слышал с тех пор, как меня забрал зелёный свет. Не прагматика, не расчёт. Что-то ещё. Может быть, жалость. Может быть, родство. Может быть, просто привычка помогать тем, кто упал. Я не знал. Но я был благодарен. Я не сказал. Я знал, что здесь не благодарят.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари. Я тебе скажу, когда будет нужно благодарить. А пока, лежи. У тебя сломано два ребра. Если будешь двигаться, будет хуже. Если будешь лежать, будет лучше. Выбирай.

— Лежу.

— Хорошо.

Она ушла. Я лежал. Свет был белый, ровный. Потолок белый. Стены белые. Я лежал и смотрел. Я не знал, где я. Я не знал, как сюда попал. Я не знал, кто Орра. Я знал одно: я был жив. Это, наверное, было достаточно.

Через минуту Орра вернулась. С водой. С пайком. Поставила рядом.

— Пей. Ешь. Потом спи. Не двигайся.

— Орра.

— Что?

— Почему ты вольная?

— Потому что я так и не встретила клан, который оказался бы мне по душе. У Торра слишком жёсткие правила. У Марака — слишком много грязи. У Дорна — слишком много секретов. Ни один из них мне не подходит. Я свободная. Поиски могут занять много времени. Я не знаю. Но это мой путь.

— А я?

— Ты свободен. Твой выбор еще впереди. Может, повезёт найти своё пристанище, может, нет. А вдруг удастся основать что-то своё? Не берусь судить. Я наблюдаю за скитальцами. У некоторых получается прийти к цели, но далеко не у всех.

— Ты тоже наблюдаешь?

— Я, нет. Я, медик. Я лечу. Но я тоже смотрю. Это, наверное, одно и то же. Смотреть, лечить, чинить. Все мы, ремонтники. Только чиним разное.

Я молчал. Потом:

— Орра.

— Что?

— Спасибо.

— Я говорила, не благодари.

— Я слышал. Но спасибо.

Она не ответила. Она отвернулась, к сканеру, к монитору. Я видел её спину, широкую, в тёмной ткани комбинезона. Я лежал, и думал, что на Перекрёстке, наверное, можно жить. Если рядом есть Орра. Если рядом есть кто-то. Я не знал, что это начало. Я не знал, что через много месяцев Орра войдёт в клан, что я сделаю. Я не знал почти ничего. Но я знал одно: я был не один. Впервые с тех пор, как меня забрал зелёный свет. Не один. На первое время, хватит.

— Орра, — сказал я.

— Лежи.

— Лежу.

— Спи.

— Сплю.

Я закрыл глаза. Боль в боку была. Голова кружилась. Левая рука отставала, как всегда, на ноль и три. Но я был не один. Я уснул. Сон пришёл сразу, без перехода, как у меня всегда. Я не знал, что мне снилось. Может быть, ничего. Может быть, метро. Может быть, мать. Может быть, лампочка, что я зажёг. Я не знал. Я спал. Орра была рядом. Свет горел. Снаружи было тихо.