Клан Ника

— Новенький? — спросил он.

— Да.

— Ничей?

— Ничей.

— Понял. Я тоже был ничей.

— А сейчас?

— Сейчас, ничей, но с опытом.

— Это как?

— Это так. Ничей, но знаешь, где что. Где что ломается. Где что чинится. Где кто спит. Где кто работает. Ничей, но не новенький.

— Давно вы тут?

— Двенадцать лет.

— Много.

— Мало. Есть те, кто тут тридцать. Сорок. Один, пятьдесят два. Он ещё помнит, как выглядело небо.

— А как оно выглядело?

— Не знаю. Он не говорит. Он не разговаривает. Он молчит. Двенадцать лет я его знаю. Он молчит двенадцать лет. Может, молчит и дольше. Может, всегда молчал. Я не знаю.

— А вы?

— Я говорю. Много. Это, наверное, оттого, что я новенький. Двенадцать лет, а всё равно новенький.

— Я новенький.

— Ты новенький. Тебе ещё молчать нельзя. Тебе ещё говорить.

— О чём?

— О чём угодно. О себе. О том, что было. О том, что будет. О том, чего не будет. О чём угодно. Главное, говорить.

— Зачем?

— Чтобы слышать свой голос. Чтобы знать, что ты есть. Чтобы не забыть, как звучат твои слова. Здесь, если молчать, забываешь. Не сразу. Постепенно. Сначала забываешь, как звучат слова. Потом, что они значат. Потом, что ты есть. Это, наверное, здесь самое страшное. Не шорох в темноте. Не ржавчина. Не небо без звёзд. А то, что забываешь, как звучишь.

— Понял.

— Приёмщик, это Вейр. У них мода. Они любят «понимать» и «запоминать». Они думают, что это разные вещи. Это не разные. Это одно и то же. Только одно можно сказать, другое нет. Приёмщик говорит «запомнил», потому что ему нельзя сказать «понял». Понял, это слишком много для него. Запомнил, это ровно столько, сколько ему положено.

— А вы?

— Я говорю «понял». И «запомнил». И «не понял». И «не запомнил». И всё, что угодно. Я ничей, но с опытом. Мне можно.

— Спасибо.

— Не за что. Иди.

— Куда?

— Вон туда. К Торр. Они берут всех. Если умеешь чинить, возьмут. Если нет, иди к Вейр. Они возьмут, если умеешь чинить корабли. Сарр не берёт. Сарр может не спросить, кто ты. Понял?

— Понял.

— Иди.

— А вы?

— А я тут постою. Потом пойду.

Я изучал его лицо, но не нашел там ни тени улыбки, ни следа недовольства — лишь застывшее спокойствие. Мы обменялись короткими кивками, неловко завершая встречу, правил которой я не знал. Уходя, я оглянулся: он все еще стоял на том же месте, провожая меня взглядом. Спустя десяток шагов я снова обернулся — фигура оставалась неподвижной. Но когда я достиг выхода и бросил последний взгляд назад, пространство оказалось пустым. Он исчез, словно растворился в воздухе. В голове мелькнула странная мысль: а был ли он вообще? Возможно, я вел диалог с пустотой, с призраком этого Перекрестка. Здесь, кажется, в порядке вещей беседовать с тем, кого не существует, а потом идти дальше, сомневаясь в реальности собственного опыта.

Челнок улетел. Я смотрел ему вслед, пока он не превратился в точку, пока точка не исчезла в грязно-жёлтом небе. Я смотрел без ненависти, без сожаления. Это факт. Челнок улетел. Я остался. Это было. Я не мог это изменить. Я не пытался. Я стоял на ржавом металле, среди обломков, и думал. Ладно. Это, наверное, была не самая полезная мысль. Полезная мысль была, найти укрытие до темноты. Но я всегда был немного не в себе насчёт того, чтобы сперва осмотреться, а потом действовать. Я осмотрелся.

Слева, корпуса, ржавые, высокие, как дома без окон. Справа, то же, только ниже, между ними узкие проходы. Сзади, небо грязно-жёлтое, с пятном, которое, видимо, солнцем и было. Я поднял голову выше, попытался найти звёзды. Я думал, что днём их не видно, а вечером будут. Только здесь, видимо, не так.

Солнечное пятно ушло за горизонт. Я не заметил когда. Я стоял и смотрел, как пятно гаснет, как грязно-жёлтое становится серым, как серое становится чёрным. Я поднял голову. Я ждал звёзд. Звёзд не было. Только мутная чернота, плотная, как вата, как туман. Я не понимал. Это было странно. Но я не знал, что здесь правильно. Я стоял, смотрел вверх, и не видел ничего. Только муть. Только тьма. Только запах ржавчины, который усилился ночью, будто ржавчина тоже спала днём и проснулась вечером.

Ладно. Укрытие. Я пошёл в сторону обломков. Проходы были узкие, заваленные, тёмные. Я шёл на ощупь, иногда трогая корпуса. Я слышал, что-то движется где-то в глубине обломков. Шорох. Мелкий, частый. Я не знал, мыши это или не мыши. Я не знал, есть ли здесь мыши. Я шёл дальше.

Под ногами хрустело. Не то чтобы стекло, скорее мелкие осколки пластика, проволока. Я нёс рюкзак на одном плече, потом на другом. Плечи у меня не были к этому привычны. На Земле я носил сумку через плечо, через то, что удобнее. Здесь, рюкзак. Я не знал, что буду делать, если плечи сотрутся до крови. Я знал, что будут. Я знал, что решу это, когда случится.

Я проходил мимо корпусов, которые были мне выше меня в три раза, в четыре, в пять. Между ними, иногда, были проходы такие узкие, что я задевал рюкзаком за оба борта. Иногда, расширения, маленькие площади, заваленные хламом. На одной из таких площадей стоял какой-то механизм, не то, чтобы корабль, не то, что робот, не пойми что. С ржавыми манипуляторами, с погнутыми колёсами, с выбитым глазом-камерой. Я остановился, посмотрел. Аналитик в голове подсказал: «Тяжёлый рабочий робот. Модель устаревшая. Производитель неизвестен. Статус: нерабочий». Я кивнул сам себе. Я не знал, что я киваю. Я кивнул, как киваю Димке, когда тот говорит мне, что насос опять не тянет. Димки не было. Димка был на Земле, на трассе М-7, кричал в темноту. А я был здесь, в проходе между корпусами, с рюкзаком за спиной, и кивал роботу. Я был не в себе. Это, наверное, было нормально. Здесь, наверное, все были немного не в себе.

Я нашёл щель между двумя корпусами. Один был большой, разорванный, в форме эллипсоида, с рваными краями, будто его вскрыли изнутри или снаружи, я не мог разобрать. Другой поменьше, приземистый, с торчащей антенной, погнутой, но целой. Щель была узкая, но я протиснулся. Внутри, темнота. И шорох. И запах, пыль, масло, что-то горелое, что-то ещё, наверно пластик. Я сел на пол. Снял рюкзак. Достал флягу. Пил. Вода была тёплая, противная, с тем металлическим привкусом, что бывает в трубах, которые не чистили лет сто. Но вода. Я пил.

Ладно. Я лёг. Рюкзак под голову. Мультиметр в руке, на всякий случай, не потому что мог пригодиться, а потому что в руке он был привычнее, чем без него. Я закрыл глаза. Слушал.

Шорох. Множественный, мелкий, быстрый. Что-то двигалось в глубине корпуса. Много чего-то. Я не знал, что. Я знал только, что, если они, мыши или их аналоги, мне ничего не будет. А если нет, будет. Я не знал. Я замер. Не шевелился. Час. Два.

И вдруг вспомнил. Метро. Утро. Час пик. Я стою в вагоне. Прижат к двери. Рядом женщина с пакетами. Мужчина в костюме читает газету. Старушка сидит у окна. Кондиционер гудит. Я ненавидел это утро. Каждый день. Пять лет. Ненавидел давку. Запах. Гудение. Опоздание. Я мечтал о тишине. О пространстве. О том, чтобы быть одному.

Сейчас я один. В тишине. В пространстве. Между обломками ржавого металла. На чужой планете. И я мечтаю о метро. О давке. О запахе кофе. О гудении кондиционера. О том, чтобы быть не одному. Я не знал, что одиноко. Я думал, одиноко, это когда рядом нет людей. Я ошибался. Одиноко, это когда рядом нет своих. У меня нет своих. У меня есть я. И ржавчина. И шорох в темноте.

Я закрыл глаза. Постарался услышать метро. Не услышал. Услышал только шорох. Шорох приближался. Я открыл глаза. Замер. Ждал. Свет снаружи, из грязно-жёлтого, стал серым. Серый, медленный, как будто небо не хотело просыпаться. Шорох отступил. Я выдохнул. Метро не вернулось. Никогда не вернётся. Я это понял в тот момент. И перестал мечтать. Это было правильно. Мечты, это роскошь. Я не мог себе позволить.

Я не спал. Но я выжил. Я вылез из щели. Утро было серое, мрачное, как будто небо не хотело просыпаться. Я стоял на ржавом металле, среди обломков, и смотрел на всё это, и думал. Ладно. Посмотрим, что тут у вас сломалось.

Разум подсказывал: беги. Инстинкт самосохранения вопил, что нужно немедленно убираться отсюда, хотя я понятия не имел, куда именно. Но бегство — это привилегия, которой у меня не было. У меня не осталось ни обратного билета, ни связи, ни надежды. Только скудный набор: мультиметр, паяльник, моток проводов да фляга с остывшей водой.

И еще — привычка. Моя единственная, въевшаяся в подкорку привычка всё чинить. Я окинул взглядом искореженные корпуса, торчащую из приземистого блока антенну, рваные края эллипсоида. Где-то здесь скрывалась поломка. А если есть поломка, значит, есть и решение. Если есть решение — есть шанс запустить механизм. А если механизм оживет — я выживу.

Я не знал, как именно это сделать, но это никогда меня не останавливало. Так я начинал на Земле, так выживал на корабле, так начинаю здесь.

Глава 5

Первый ремонт

Утро было серое, хмурое, как будто небо не хотело просыпаться. Я вылез из щели. Сначала руки, потом голова, потом всё остальное. Плечи болели. Спина болела. Шея не поворачивалась. Я размялся, как умел. Не очень хорошо. Слева, в голове, что-то шевельнулось. Аналитик просыпался вместе со мной.

— Доброе утро, — сказал Аналитик в моей голове. — Сон, четыре часа. Физическое состояние, удовлетворительное. Уровень жидкости, низкий. Уровень питания, низкий. Рекомендация, вода и еда в течение двух часов.

— Доброе, — сказал я вслух, потому что больше некому было это говорить. — Вода. Сначала вода. Потом еда. Потом укрытие. Потом всё остальное.

— Принято.

Слова прозвучали глухо, потому в горле пересохло. Я не помнил, когда в последний раз говорил вслух. До того, как уснуть в укрытии, может быть, несколько слов. До того, как меня высадили на Перекрёсток, может быть, час. До того, как я был на Земле, может быть, день. Я не помнил. Я знал одно: горло было сухое. И слово «вода» было первым, что я сказал в это утро. Это, наверное, было правильно. Это, наверное, было самое нужное слово.

Я пошёл в сторону торговых ящиков. Их оставили на площадке, когда челнок улетел. Я не знал, остались ли в них вещи. Я надеялся, что остались. Я шёл между корпусами, по тому же пути, каким шёл вчера, но в обратную сторону. Солнечное пятно было ещё низко, едва над горизонтом, и я понимал, что это восток. Если пятно встаёт на востоке, значит, где оно сейчас, там восток. Если встаёт на западе, значит, где оно вечером, там запад. Я не знал, как здесь солнце. Я не знал, встаёт ли оно на востоке. Я не знал ничего.

— Аналитик, — спросил я, — солнце здесь встаёт на востоке?

— Данных недостаточно. Наблюдение продолжается. Рекомендую ориентироваться по солнечному пятну без привязки к сторонам света.

— Понял.

— Не понял. Запомнил.

— Тоже хорошо.

У ящиков я нашёл пустую бутыль, полуистлевший брезент, кусок провода. Ничего полезного. Бутыль была пустая, в ней что-то плескалось на дне, но я не стал пробовать. Брезент был гнилой, ломался в руках. Провод был кусок медной жилы в изоляции, сантиметров тридцать. Я взял. Провод всегда нужен.

— Ничего, — сказал я. — Здесь нет. Значит, где-то есть.

— Уточни, — сказал Аналитик.

— Что уточни?

— Что именно «есть».

— Вода. Еда. Укрытие.

— Принято.

Я говорил сам с собой. Это, наверное, было не нормально, но я не знал, что здесь нормальное. На Земле я бы не говорил с собой вслух. Здесь я был один, и слова звучали громче, чем если бы я думал их про себя. Я говорил, чтобы слышать, что я есть. Я говорил, потому что молчать было страшно. Я не говорил, что мне страшно. Я говорил: «вода», «еда», «укрытие», и слова были тверже, чем страх.

Вода нашлась метрах в пятидесяти от щели. Лужа в вогнутом корпусе, в том, что когда-то было обшивкой какого-то корабля. Вода была тёплая, металлическая на вкус. Я оторвал кусок от полуистлевшего брезента, что нашёл у ящиков. Намочил. Положил над пустой бутылью. Черпал ладонью, лил через тряпку в бутыль. Тряпка фильтровала, плохо, но фильтровала. Вода в бутыли стала чуть светлее. Я пил. Противно. Но вода. Я пил.

— Вода, — сказал я. — Есть. Теперь еда. Или нет. Сегодня нет. Сегодня нужно другое. Укрытие.

— Уточни, — сказал Аналитик. — Без еды ты проживёшь день, два, может быть, три. После трёх дней ты станешь слабым. После пяти не сможешь работать. После семи умрёшь. Рекомендация, найти еду в течение суток.

— Я знаю.

— Тогда почему ты идёшь искать укрытие?

— Потому что без укрытия я умру раньше. Сегодня ночью.

— Принято.

Еды не было. Я не нашёл нигде. Я не знал, где искать. Я не знал, что здесь едят. Я не знал, как торговать. У меня не было ничего, кроме рюкзака с мультиметром, паяльником, мотком провода, и флягой с тёплой водой.

Я пошёл искать укрытие. Восточный сектор был лабиринт. Корпуса, переходы, завалы. Я шёл, держа солнечное пятно слева, потому что мне нужно было на север. Не знаю, почему на север. Может быть, потому что приёмщик сказал, что север, это Торр. Может быть, потому что так. Я шёл, и смотрел, и слушал.

Я нашёл три укрытия. Первое, в корпусе, в котором кто-то уже жил. Кострище, свежее, ещё тёплая зола. Я не стал заходить. Кто бы ни был, он мог вернуться.

— Кострище, — сказал я Аналитику.

— Вижу. Свежее. Три, четыре часа. Возвращение вероятно.

— Ухожу.

Второе, в другом корпусе. Шорох в темноте. Те, кто шуршал вчера. Или другие. Я не стал заходить.

— Шорох, — сказал я.

— Мелкие существа. Не идентифицированы. Биологический тип неизвестен. Опасность, средняя. Рекомендация, не входить.

— Ухожу.

Третье, в третьем корпусе. Труп. Аркан, давно мёртвый, иссохший, в комбинезоне Вейр. Лежал у стены, как спал. Я не стал заходить. Не из брезгливости, из осторожности. Тот, кто его убил, мог быть рядом. Или тот, кто его не похоронил, мог не хотеть, чтобы его нашли.

— Труп, — сказал я.

— Аркан. Мужчина. Возраст, сорок, пятьдесят стандартных лет. Причина смерти, не установлена. Время смерти, от двух до четырёх стандартных месяцев. Рекомендация, не входить.

— Ухожу.

— Принято.

Я шёл дальше. Между двумя большими корпусами, на отшибе, я нашёл маленький модуль. Типа спасательной капсулы или технического отсека. Маленький, приземистый, с ободранной обшивкой и погнутой антенной на крыше. Дверь была заварена снаружи, давно, криво. Кто-то когда-то решил, что внутрь не надо. Я обошёл модуль. С другой стороны, в корпусе, была пробоина. Не от взрыва, от удара, что-то тяжёлое упало на бок, проломило металл. Я протиснулся через пробоину. Внутри, пыль, паутина, разбитый генератор в углу.

Я осмотрелся. Здесь можно было жить. Потолок низкий, я почти доставал головой. Стены металлические, ржавые, но целые. Пол, ржавый, но ровный.

— Аналитик, — спросил я, — что это?

— Корпус типа «Вейр-7». Спасательная капсула. Эсминец. Производство, верфи Конкорда.

— Хорошо, — сказал я. — Это твой. Это мой. Это наш.

— Не понимаю.

— Это мой дом. С сегодняшнего дня.

— Принято. Дом, условное обозначение. Геопозиция, записана.

Я не знал, к кому я обращаюсь. К Аналитику. К капсуле. К себе. Может быть, ко всем. Может быть, ни к кому. Но слова были.

Слева, генератор. Малый, бытовой, с табличкой «Крона-7». Я осмотрел его. Повреждения внутренние. Снаружи цел. Внутри, кто знает.

— Генератор, — сказал я. — Малый. Бытовой. «Крона-7».

— Верно. Малый, бытовой, «Крона-7». Производство, завод «Крона». Срок службы, пятнадцать стандартных лет. Текущий возраст, не установлен. Внешнее состояние, удовлетворительное. Внутреннее состояние, не установлено. Рекомендация, диагностика.

— Сейчас.

Справа, панель управления. Экран разбит. Клавиши, несколько сломано. Под панелью, ящик. Я открыл. Внутри, знакомые отвёртки, незнакомый сканер, моток провода, паяльная станция без питания.

— Инструменты, — сказал я. — Не мои. Но чужие, которые теперь могут быть моими, если я их починю.

— Логика нестандартная. Принято.

В углу, койка. Сложенная. Я развернул. Матрас истлел, но каркас цел. Можно спать. Над дверью, лампочка.

— Лампочка, — сказал я. — Если есть генератор, должна быть лампочка. Если есть лампочка, должен быть свет. Если есть свет, это дом.

— Логика условная. Если генератор работает. Если проводка цела. Если лампочка не перегорела. Три условия.

— Три условия. Починю.

— Вероятность успеха, не установлена.

— Я знаю. Починю.

Я сел на пол перед генератором. Достал мультиметр. Привычное движение, рука к поясной сумке, которой не было, потом к рюкзаку, в который я переложил. Я не сразу привык. Может быть, через месяц привыкну. Может быть, никогда. Я достал мультиметр, и начал.

— Ладно, — сказал я. — Что у нас.

Я открыл корпус генератора. Внутри, привычная картина. Плата, конденсаторы, реле, трансформатор. Всё старое, пыльное, но знакомое. Не чужое. Такое же, как на Земле. Не такое же, но похожее. Техника, она везде техника. Платы везде платы. Конденсаторы везде конденсаторы. Реле везде реле. Это, наверное, и есть главное, что я понял на Перекрёстке. Не то, что здесь живут аркане, каэры, вархи. Не то, что здесь небо без звёзд. Не то, что здесь мусор. А то, что техника везде техника. И если ты умеешь чинить, ты умеешь чинить везде. Это, наверное, и есть мой единственный актив. Не упрямство. Не привычка. А то, что техника везде техника. На первое время хватит.

Я проверил питание на входе. Было. Значит, генератор подключён к чему-то внешнему, может быть, к корабельному реактору эсминца, от которого отделился модуль. Не знаю. Может быть, к батарее, что ещё не села. Может быть, к чему-то ещё, чему я не знаю названия.

— Питание на входе, — сказал я. — Есть.

— Подтверждаю. Питание на входе, есть. Источник, внешний. Тип, не установлен.

— Хорошо. Питание на выходе?

— Не установлено. Рекомендую проверку.

Я проверил выход. Нет. Значит, проблема внутри.

— Питание на выходе нет, — сказал я. — Значит, внутри.

— Подтверждаю. Диагностика. Гипотеза один: сгорел стабилизатор.

— Стабилизатор. Ладно. Проверим.

Я проверил мультиметром. Стабилизатор был целый. Это была плохая гипотеза. Я её отбросил.

— Не стабилизатор, — сказал я. — Хорошо.

— Гипотеза два: пробит конденсатор.

Я проверил. Да, конденсатор был пробит. Внутренний пробой, без внешних признаков. Так бывает.

— Конденсатор, — сказал я. — Понял. Но это не всё. Если бы только конденсатор, питание шло бы. Не шло. Значит, ещё что-то.

— Согласовано. Гипотеза три: обрыв в обмотке трансформатора.

— Обмотка. Ладно.

Я проверил. Обмотка была цела.

— Не обмотка, — сказал я. — Хорошо. Что ещё?

— Гипотезы закончились. Аналитик молчит.

— Это плохо.

— Согласовано.

Я сидел, смотрел на плату. Секунду. Минуту. Две. Я не знал, что искать. Я не знал, где. Я знал одно: если я не найду, лампочка не загорится. Если лампочка не загорится, я не знаю, что буду делать. Я не умру без лампочки. Но я не знаю, что буду делать без лампочки. Это, наверное, не было логично. Но это было так.

Я искал визуально. Смотрел на каждый элемент. Плата. Конденсаторы. Реле. Трансформатор. Плата. Конденсаторы. Реле. Я остановился. Одно из реле. Маленькое, чёрное, с надписью, что я не мог разобрать. Я подал питание. Реле должно было щёлкнуть. Не щёлкнуло.

— Реле, — сказал я. — Вот ты.

— Подтверждаю. Реле не активировано при подаче питания. Вероятная причина, механическое заклинивание контакта.

— Я вижу. Чистим.

Я разобрал реле. Внутри, контакт. Заклинило. Пыль, ржавчина, что-то ещё. Я почистил. Отвёрткой, тряпкой, чем мог. Собрал. Подал питание. Реле щёлкнуло. Маленький, тихий, но щелчок. Я выдохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Ты работаешь. Теперь конденсатор.

— Согласовано. Замена конденсатора. Источник запасной детали, не установлен.

— Буду искать.

Конденсатор был пробит. Заменить было нечем. Я осмотрел модуль. В ящике под панелью, под слоем пыли и паутины, я нашёл старую плату. Не от генератора. От чего-то другого. Я не знал от чего. Но плата есть плата. На плате, конденсаторы. Я разобрал плату. Достал один конденсатор. Проверил мультиметром. Рабочий.

— Хорошо, — сказал я. — Ты подойдёшь.

— Проверка совместимости. Совместим. Рекомендация, перепайка.

— Перепаиваю.

Я перепаивал. Первая попытка, не получилась. Ножки не входили в гнёзда, гнулись, я гнул их обратно, они ломались. Я достал другой конденсатор с той же платы. Вторая попытка. Лучше, но тоже не получалось. Греется паяльник, плавит олово, олово капает мимо, на палец, я вздрагиваю, ругаюсь. Третья попытка. Ножки вошли. Олово легло. Не красиво, криво, но легло.

— Контакт? — спросил я.

— Проверка. Контакт установлен. Сопротивление, в пределах нормы.

Я подождал. Остудил. Проверил мультиметром. Контакт был.

— Ладно, — сказал я. — Теперь.

Я подключил генератор. Жал кнопку. Щелчок. Гудение. Тихое, ровное, как у трансформатора в подвале электростанции. Лампочка мигнула. Мигнула. Загорелась.

Я стоял. Смотрел. Не верил.

— Загорелась, — сказал я.

— Подтверждаю. Лампочка активирована. Свет, тусклый, желтоватый. Режим, мигающий. Период, пять секунд. Работает.

— Я вижу.

Она горела тускло, желтовато, мигала каждые пять секунд. Но горела. Я стоял и смотрел, и не верил, и верил. Это, наверное, было смешно. Человек с пиратской нейросетью и сломанной левой рукой стоит в ржавой капсуле на свалке галактики и смотрит на лампочку. Я не помнил, когда в последний раз так смотрел на что-то. Может быть, в детстве, когда впервые починил приёмник. Может быть, никогда.

Я сел на пол. Спиной к стене. Смотрел на лампочку. Минуту. Десять. Я думал о том, что эта лампочка, первая вещь на этой планете, которая работает благодаря мне. Не благодаря кому-то. Благодаря мне. Не Димка. Не капитан Вейр Тасса. Не приёмщик. Не бывалый аркан с двенадцатью годами. Я. Я зажёг эту лампочку. Я. Это, наверное, было немного. Это, наверное, было всё.

— Ладно, — сказал я. — Это мой дом. Модуль мой. Лампочка моя. Свет мой. Здесь я живу. Здесь я работаю. Здесь я, может быть, умру. Но не сегодня. Сегодня я зажёг лампочку.

— Записано.

Я встал. Осмотрел модуль внимательнее. В углу, под койкой, что-то блестело. Я не заметил раньше. Я достал.

Стержень. Маленький, металлический, длиной с указательный палец. С гравировкой. Четыре концентрических круга с точкой в центре. Я не знал, что это. Я не знал, зачем. Стержень был тёплый, как будто кто-то держал его перед тем, как положить под койку. Или как будто он сам по себе был тёплый. Я не знал. Я покрутил его в пальцах. Гравировка была глубокой, чёткой, не ржавой. Кто-то сделал её давно, аккуратно, с тем мастерством, которое я не мог разобрать. Я не знал, что это.

— Аналитик, — спросил я, — что это?

— Анализ. Металлический стержень. Длина, восемь сантиметров. Материал, сплав, не идентифицирован. Гравировка, символ, четыре концентрических круга с точкой в центре. Совпадений в базе, не найдено. Назначение, не установлено.

— Хорошо. Потом разберусь.

Я сунул его в карман.

Я включил панель управления. Экран был разбит, но подсветка работала. На экране мерцал символ. Тот же. Четыре круга с точкой. Я не понял. Но запомнил.

— Аналитик, — сказал я, — символ на экране и символ на стержне.

— Подтверждаю. Совпадение, полное. Вероятность случайности, низкая. Рекомендация, записать и запомнить.

— Записал. Запомнил.

— Принято.

Я не знал, странно ли. Я не знал, что здесь странно. Я знал одно: символ повторялся. Стержень и экран. Может быть, ничего. Может быть, что-то. Я запомнил. Запоминать, это, оказывается, всё, что мне осталось.