Клан Ника

— Где я? — спросил я. По-русски. Своими словами. Своим голосом.

Незнакомец посмотрел на меня. Не понял. Я тоже не понял его, когда он ответил тем же глухим стуком. Мы стояли так секунду, две, три, два гуманоида в рубке корабля, пытаясь договориться на языках, которых ни один из нас не знал.

— Димка, — сказал я. — Трасса. М-7. Москва. Понимаешь?

Он не понимал. Я не знал, что я надеялся услышать. Я не надеялся. Я просто говорил, потому что молчать было невыносимо.

— Лес, — сказал я. — Зелёный свет. Ты не видел. Никто не видел. Только я.

Гуманоин слушал. Не понимал. Но не перебивал. Я был ему за это благодарен.

— Ладно, — сказал я. — Забудь. Забудь.

А потом в голове у меня что-то лопнуло. Не больно. Резко. Будто открылся клапан, и из него полилось. Сначала отдельные слова. Потом фразы. Потом смысл.

— ...он очнулся. «Сколько у нас времени?» —спросил кто-то за дверью, из коридора, голосом глухим, вторым.

— Три стандартных дня. Потом высадка, — ответил тот, что стоял в дверях.

— Работаешь? — спросил он, обернувшись теперь ко мне.

— Чего? — переспросил я. Звук собственного голоса показался чужим: фраза вышла корявой, с неестественными интонациями, словно я пытался воспроизвести заученную по аудио урокам иностранную речь.

— Работаешь? Ремонт? Техник?

— Да, — сказал я. — Ремонт. Техник. Да.

— Хорошо.

— А что у вас сломалось?

— Не сейчас. Идём.

— Куда?

— В медицинский отсек. Проверка.

— Какая проверка?

— Твоих имплантов. Они новые. Нужно убедиться, что работают.

Я кивнул. Это был единственный ответ, который не мог привести к проблемам. Я не знал, где я, не знал, кто они, не знал, что такое «высадка», что такое «стандартный день», что такое «техник» в их словаре. Но внутренний голос шептал, что говорить «нет» — не лучшая идея.

— Идём, — сказал он.

— Иду.

Я следовал за ним, не задавая вопросов о пункте назначения. Будущее — будь то ближайшая минута или целый час — скрывалось в тумане. В сознании пульсировало лишь осознание реальности: я жив, на затылке ноет шрам, а в голове что-то механически щелкает, словно створки шлюза. Левая рука предательски запаздывала на три десятых секунды, живя своей, отдельной жизнью.

Сопротивление бессмысленно: трое против одного. Корабль казался сплошной аномалией. Здесь не было ни привычных кнопок, ни знакомых дверных проемов, ни люков, за которыми могла бы открыться родная земля. Ни Москвы, ни трассы М-7, ни твердой почвы под ногами — только чуждое пространство, в котором я был абсолютно один.

Гуманоид провёл меня по коридору дальше, в маленькую каюту, которая была медицинским отсеком. Здесь было светлее. На стенах белые панели. В углу кушетка, узкая, как носилки. Над кушеткой штанга с мониторами, как в операционной. Он жестом показал: садись. Я сел. Он что-то нажал на пульте. Один из мониторов ожил. На экране схема, тело. Моё тело. С тремя подсвеченными точками: теменная доля, зрительный нерв, кисти рук.

— Профиль: техник-ремонтник, второй уровень, — сказал гуманоид, медленно, ровным голосом, без выражения, как читал по списку. — Базы: диагностика, механика, электроника, ремонт, энергетические системы, стандартные космические технологии.

— Базы неполные, — добавил он.

— Я вижу, — ответил я. Не знаю, почему я это сказал. Может, потому что действительно видел: на экране, рядом с теми тремя точками, были ещё несколько, тусклые, мигающие, как те лампочки на приборной панели, которые загораются, когда что-то уже сломалось, но машина ещё работает.

— База повреждена. Пиратская. Устаревшая. Содержит ошибки. Несовместима с некоторыми системами. Не имеет многих современных функций. Иногда неправильно интерпретирует древние технологии, — перечислил судя по всему корабельный доктор.

— Чьи древние?

— Не наши.

— А чьи?

— Это не входит в твой профиль.

— Что входит в мой профиль?

— Ремонт. Диагностика. Механика. Электроника. Энергетические системы. Стандартные космические технологии. Список я тебе прочитал.

— А если я столкнусь с тем, чего нет в списке?

— Тогда ты ошибёшься.

— И что?

— И ничего. Это твоя проблема.

— А если я сломаю что-нибудь из-за ошибки?

— Тогда тебя убьют. Или продадут. Или выбросят. По обстоятельствам.

— Кто убьёт?

— Капитан.

— За любую ошибку?

— За любую, которая будет стоить дороже, чем ты.

— А я сколько стою?

— Восемь миллионов.

— Это много?

— Это средне.

— Убить будет дешевле?

— Нет. Продать будет дороже. Поэтому тебя будут продавать, если ты не будешь работать.

— А если буду?

— Тогда будут использовать.

— Долго?

— Пока работает.

— А потом?

— Потом продадут. Или выбросят.

— Третьего не дано?

— Третьего не дано.

Я посмотрел н. Лицо его не изменилось. Он не шутил. Он не угрожал. Он сообщал. Как Димка, когда говорил, что насос третий раз за лето сломался. Как мать, когда говорила, что завтра у неё варенье варится и мне придётся приехать. Констатация. Я был здесь констатацией.

— Кто вы? — спросил я.

— Аркан.

— Это имя?

— Это раса.

— А у вас есть имена?

— Есть. Но ты их не услышишь.

— Почему?

— Потому что ты не из клана.

— Какого клана?

— Любого. Ты вне клана. Ты ничей.

— А вы?

— Я из клана Вейр.

— Это что?

— Торговля. Мы тебя продадим.

— Вы меня уже продали.

— Нет ещё. Продадим на Перекрёстке.

— Куда?

— Перекрёсток. Место, где сходятся торговые пути. Там тебя передадут.

— Кому?

— Тому, кто заплатит.

Я посмотрел на свои руки. Под кожей, на тыльной стороне ладоней, на запястьях, до локтей, шли тусклые линии, как нити, как паутина, но не сосуды. Я поднял правую руку. Нормально. Я поднял левую. С задержкой. Будто между тем, как я решил поднять руку, и тем, как она поднялась, прошла целая пауза. Я тронул левой рукой правую. Левая была как в перчатке. Невидимой, но плотной.

— Левая, повреждение. Время реакции ноль и три — сказал аркан.

— Ноль и три секунды?

— Да. Привыкнешь. Или умрёшь.

— Я не привыкну. Я исправлю.

— Как?

— Не знаю. Но исправлю.

Аркан посмотрел на меня. Что-то изменилось в его лице. Не улыбка. Скорее, удивление. Очень короткое удивление, на четверть секунды, и снова усталость.

— Может быть. Это было бы интересно — сказал он. — Никто из тех, кого мне давали, не говорил «исправлю».

— А что они говорили?

— Ничего. Они привыкали.

— И?

— И умирали. Или не умирали. Это зависело не от них.

— А от кого?

— От обстоятельств. От их работоспособности. От удачи.

— Удача есть?

— Иногда.

— У меня будет?

— Не знаю. Я не вижу.

Я хотел спросить, что он не видит. Не спросил. Не сейчас. Не здесь. Не от него. Я сел удобнее, положил руки на колени, левую чуть дальше от правой, и стал ждать, что будет дальше.

Через двадцать минут в медицинский отсек вошёл второй аркан. Я понял, что это капитан, по тому, как первый аркан встал, когда тот вошёл, по тому, как он кивнул, коротко, как человек, который привык, что ему кивают, а не он. Капитан был ниже первого, но шире, и кожа у него была темнее, почти бронзовая, с тем же металлическим оттенком. Лицо, не усталое, а спокойное, но тем спокойствием, которое бывает у людей, которые устали так давно, что усталость стала лицом.

— Идём, — сказал он мне.

Я пошёл за ним. Через коридор, через шлюз, в машинное отделение. Здесь было жарко, и пахло так, как пахнет в тех местах, где машина долго работает на износ: масло, горелый пластик, пот чужой расы, который пахнет так же, как наш, только чуть резче. Капитан подвёл меня к панели, на которой стояла навигационная консоль. Точнее, лежала, потому что половина её была снята, и под ней были провода, куча проводов, среди которых я мог различить те, что были перебиты, те, что были оплавлены, и те, что были целы, но выглядели так, будто их трогали руками, которые не знают, как трогать.

— Сломана. Почини — сказал капитан.

Я посмотрел. Экран мёртв. Клавиши, несколько сломано, несколько нажималось, но без щелчка. Я открыл панель дальше, открутил два винта, которых не было в схеме, но которые были здесь, в реальности, положенной чужими руками. Внутри, провода, метр проводов. Несколько перебито. Один подгорел, у самого основания, у разъёма.

В голове у меня что-то шевельнулось. Голос, не голос, скорее, надпись, как на экране, только в голове: «Диагностика. Гипотеза один: сгорел транслятор шины. Гипотеза два: обрыв связи с Маэстро. Гипотеза три: повреждение матрицы ввода».

Я не знал, что такое Маэстро. Но я знал, что такое гипотеза, и я знал, что такое проверка.

— Что такое Маэстро? — спросил я капитана.

— Корабельный искин.

— У вас есть искин?

— У каждого корабля есть искин.

— А почему он не чинит консоль сам?

Капитан посмотрел на меня. Тем же взглядом, каким первый аркан смотрел на меня, когда я сказал «исправлю». Короткое удивление. Потом усталость.

— Потому что он сломан, — сказал капитан.

— Искин?

— Искин.

— А кто его починит?

— Не ты.

— Почему?

— Потому что ты, техник-ремонтник второго уровня. Профиль не включает искинов. Профиль включает диагностику, механику, электронику, ремонт, энергетические системы, стандартные космические технологии.

— Это список.

— Да.

— Я видел списки покороче, которые работали лучше.

— Это не мой список. Это список тех, кто тебя сделал.

— Меня никто не делал. Я родился.

— Не в этом смысле.

— А в каком?

— В этом, — капитан указал на мой затылок, на шрам. — Здесь тебя сделали. Здесь ты стал техником-ремонтником второго уровня. До этого ты был чем-то другим.

— Я был человеком.

— Ты и сейчас человек.

— Тогда зачем вы мне это сделали?

— Потому что нам нужен техник.

— Любой?

— Любой, который умеет чинить.

— А если бы я не умел?

— Тогда бы тебя здесь не было.

Я посмотрел на него. Лицо его не изменилось. Не угрожал. Не шутил. Сообщал. Я был инструментом. Меня похитили, попользовали, поставили на полку. Когда инструмент нужен, его берут. Когда не нужен, его ставят обратно. Инструмент не спрашивает, зачем он нужен. Инструмент чинит. Инструмент молчит.

Первая гипотеза. Я проверил тем, что было под рукой, тем, что нашёл в ящике рядом: щупом, с дисплеем, с кнопками, незнакомым, но я освоил его за минуту. Транслятор шины, цел. Первая гипотеза нерабочая. Отбросил.

Вторая гипотеза. Обрыв связи с Маэстро. Я не знал, что такое Маэстро, но щуп показывал, что связь есть, что-то там, в глубине консоли, отзывается, мигает, отвечает. Вторая гипотеза не подходит. Отбросил.

Третья гипотеза. Матрица ввода. Я проверил. Частично да, но это не объясняло мёртвый экран.

Я сидел, смотрел. Четыре минуты. Пять. Капитан стоял рядом, молчал. Это было рабочее молчание, молчание человека, который ждёт, когда другой доделает дело.

— Дайте мне инструмент, — сказал я.

Капитан достал из ящика другой инструмент. Не мультиметр, но похожий. С дисплеем, со щупами, с кнопками. Я освоил его за минуту.

— Мультиметр был бы лучше, — сказал я.

— Что?

— Ничего. Я привыкну.

Я прозвонил цепь, добравшись до того самого конденсатора. Он казался абсолютно здоровым: никаких следов оплавления, запаха или аномального нагрева. Но тестер был неумолим — внутренний пробой. Бывает, что вещь выглядит живой, но уже не функционирует. Разница между "работает" и "сломано" часто скрыта глубоко внутри. Именно в умении выявить такой скрытый дефект и состоит мастерство ремонтника. Я перепаял. Первая попытка, деталь из ящика, не подошла. Слишком велика. Вторая, тоже не подошла, мала. Третья, криво, ножки не вставали, я подгибал, выправлял, вставлял, и наконец встало. Криво. Но встало.

Я собрал. Включил.

Экран загорелся. Криво, с чёрной полосой по левой стороне, мерцая, но загорелся. Клавиши, часть не отвечала. На экране побежали буквы, те же, что на стенах в коридоре. Маэстро, корабельный искин, отозвался из глубины консоли коротким гудком, как человек, который проснулся, но ещё не понял, где он.

— Достаточно. Нам хватит — сказал капитан.

— Я могу лучше. Дайте мне время и детали.

— У тебя три дня. Деталей, что найдёшь.

Он посмотрел на меня. Не уважение. Не презрение. Расчёт. Тем взглядом, каким Димка смотрел на меня у скважины, когда я починил насос, только без дружбы, без пива, без варенья от бабки в Ховрино. Я был товаром. Меня похитили. Меня будут использовать, пока я работаю. Когда перестану, меня высадят.

— Что с вами случилось? — спросил я.

— Не твоё дело.

— С консолью. Я про консоль.

— Мы попали в плазменный шторм. Шторм сжёг половину электроники. Мы выбрались, но консоль, навигация, ещё несколько систем. Мы дотянули до ближайшего места, где можно было купить техника.

— Купили. Не наняли?

— Купили.

— Где?

— Это не твоё дело.

— Сколько?

Капитан посмотрел на меня. На этот раз без удивления. С тем же расчётом.

— Восемь миллионов.

— Кредитов?

— Кредитов Вейара.

— Кредитов много?

— Достаточно, чтобы тебя не выбросить.

— А если бы я не починил?

— Тогда бы мы тебя выбросили.

— А я бы тогда?

— Тогда бы ты был на одну единицу техники дешевле.

— Понял.

— Хорошо.

Я посмотрел на консоль. На мерцающий экран. На мёртвую полосу. Это очень похоже на насос у Димки. Та же логика. Гипотеза, проверка, отбрасывание. Только насос стоил восемь тысяч, а я стоил восемь миллионов. В остальном, всё то же.

— Капитан, — сказал я.

— Что?

— Кто вас нашёл? После шторма?

— Сигнал передатчика.

— Вашего?

— Нет. Твоего.

— Моего?

— У тебя в затылке маяк. Его вставили вместе с остальным. Он подал сигнал, когда ты оказался в радиусе. Мы тебя нашли.

— Нашли где?

— На твоей планете.

Я замолчал. На секунду. На две. На пять. Земля. То есть я был на Земле. Я был в лесу у трассы М-7. Я видел зелёный свет. Я шёл на него. Я исчез. А потом я очнулся здесь, на палубе, с шрамом на затылке, с пиратской нейросетью в голове, с левой рукой, которая отстаёт на ноль и три секунды.

— Вы меня украли? — спросил я.

— Купили.

— У кого?

— У тех, кто тебя нашёл.

— Кто нашёл?

— Это не твоё дело.

— Это моё дело. Это я.

— Это было твоё дело. Теперь нет.

— Чьё теперь?

— Моё. Я заплатил.

— А те, кто нашёл?

— Они ушли.

— Куда?

— Не знаю. Ушли. Сигнал погас. Они за пределами.

— За какими пределами?

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ.

— А какие хочу?

— Никаких. Хочешь только чинить. Остальное, не твоё.

— Почему?

— Потому что ты техник-ремонтник второго уровня. Не следователь. Не разведчик. Не аналитик. Техник. Чини.

— Я понял.

— Иди.

— Куда?

— Сюда. К консоли. У тебя три дня.

— Через три дня, Перекрёсток, — сказал капитан. — Там ты и сгниёшь.

Он вышел. Я остался. Сел на пол, рядом с консолью, которую я починил криво, с мёртвой полосой и тремя неработающими клавишами. Сел, посмотрел на свои руки, на тусклые линии под кожей, на левую, которая отставала на ноль и три. На экран, который мигал. На дверь, в которую вышел капитан.

Через три дня, Перекрёсток. Я не знал, что такое Перекрёсток, лингва, Маэстро, прыжковый контур. Я не знал ничего. Кроме одного. Я умел чинить. У меня было три дня. И упрямство. Я попробую. Как чинил насос у Димки. Как стиралку на Чертановской. Без жалости. Без страха. Просто потому, что вещь не работала. А я не любил, когда вещи не работают. Это моя единственная черта. Остальное, производное. Шрам в затылке не мог её изменить. Чужой корабль не мог. Чужой язык в голове не мог. Я буду чинить. Пока я здесь. Пока жив. Пока есть руки, даже одна отстаёт на ноль и три.

Глава 3

Цена человека

Утро второго дня началось не с пробуждения, а с разговора. Я лежал на кушетке в медицинском отсеке, где меня оставили на ночь, и слушал, как за переборкой два аркана говорят обо мне. Сначала отдельные слова. «Восемь миллионов». «Дешевле, чем реактор». «Третий в этом году». Я лежал и слушал. Минуту. Две. Три. Слова складывались в смысл. Смысл складывался в знание. Знание складывалось в цену. Я стоил восемь миллионов кредитов Вейара. Это много или мало, я не знал. Но я понял одно: меня купили. Меня будут продавать. Если не купят, выбросят. Третьего в этом году.

«Третий в этом году». Я повторил это про себя. Третий. Значит, до меня был второй. До второго был первый. Значит, это не случайность. Это бизнес. Это поток. Поток, в который меня впустили, как впускают деталь в конвейер. Деталь не выбирает конвейер. Деталь едет. Я лежал на кушетке, смотрел в потолок, считал про себя. Если третий в этом году, значит, до меня в этом году было два. Значит, за прошлый год, наверное, ещё три или четыре. За десять лет, наверное, тридцать или сорок. Порядка четырех десятков душ оставили след на этом судне, подчинялись этому шкиперу, изучали изнутри эти стальные перегородки и больничную койку. Четыре десятка отметин на затылочных костях. Четыре десятка нелегальных нейроимплантов. Четыре десятка клятв вроде «я перетерплю, я перестрою себя», которые, судя по всему, никто так и не выполнил. Судьба предшественников оставалась для меня загадкой. Уцелел ли хоть кто-то? Сбыли ли их с рук, вышвырнули в открытый космос или они сгинули на каком-то заброшенном Перекрестке, о котором я еще не имел понятия? Бесспорным оставалось лишь одно: я — третий бедолага за этот год. И чтобы не пополнить статистику следующего года в качестве четвертой жертвы, чей стон случайно услышат за стеной, требовалось срочно действовать. План отсутствовал. Но потребность действовать была осязаемой. Я поднялся на ноги. В черепе больше не полыхало вчерашнее пламя — гул стал глуше и монотоннее, словно вживленный в голову силовой блок наконец-то вошел в штатный режим.Я потрогал шрам. Не болело. Но и не зажило. Линия сантиметра в три, идущая от темени вниз, чуть влажная, чуть тёплая. Я подошёл к умывальнику. Зеркало над раковиной было маленькое, мутное, из того стекла, которое не собирается показывать тебя лучше, чем ты есть. Я посмотрел. Лицо обычное. Подмосковное. Те же глаза, которые я видел каждое утро последние двадцать шесть лет. Те же скулы, тот же нос, та же щетина, которую я не брил три дня. Шрам я в зеркале не видел, он на затылке. Но я знал, что он есть. Я тронул его снова. Под пальцами, под запёкшейся корочкой, что-то шевельнулось, будто под кожей сидел ещё один пульс, второй, медленнее первого. Я поднёс палец к виску. Там пульс был обычный, быстрый, мой. Я поднёс к затылку. Там пульс был медленнее, ровнее, не мой. Я не знал, что это. Может, имплант. Может, кристалл. Может, я уже не совсем я. Я решил, что это не имеет значения. Я был я, пока я мог чинить.

Я вышел в коридор. Никто меня не остановил. Арканов в коридоре не было. Я пошёл по челноку, запоминая расположение. Рубка там, где я её оставил. Машинное отделение за шлюзом, по правому борту. Кают-компания между рубкой и машинным, крошечная, со столом, приваренным к полу, и тремя креслами, тоже приваренными. Шлюз в хвосте. Склад за шлюзом, за дверью с кодом. Аналитик подсказал код. Три цифры, я их не запомнил, но рука набрала правильно, будто знала.

Дверь склада открылась с тем коротким шипением, какое бывает в кораблях, где давление держат вручную, а не машиной. Внутри склада было тесно, пахло тем же машинным маслом, что и в коридоре, только гуще. На полках инструменты. Несколько знакомых: универсальные отвёртки, паяльник, близко к земному, мотки провода, изолента, кусачки. Несколько тестеров. Один, с дисплеем и щупами, я уже видел, капитан давал мне его вчера, когда я чинил консоль. Аналитик подсказал: «Анализатор поля. Уровень три». Я не знал, что это значит. Но я запомнил: тёмный корпус, четыре кнопки, дисплей с зелёными буквами. Я включил его. Дисплей мигнул, показал какие-то цифры, потом погас. Я выключил. Я не знал, что с ним делать. Но я знал, что когда-нибудь буду знать.

Другой инструмент, со сканером, с тремя антеннами на верху, я не включал. Я взял его в руки, повертел. Тяжёлый, тёплый, как будто внутри что-то работало, даже когда он был выключен. Аналитик подсказал: «Тестер цепей. Уровень два». Я положил его на место. Третий, в углу, под тряпкой, я бы не заметил, если бы не краешек, торчащий наружу. Я сдёрнул тряпку. Под ней лежал тот самый незнакомый прибор, который я уже видел в медицинском отсеке, в руках у первого аркана. Что-то похожее на пистолет, только без дула, с плоской пластиной на конце. Аналитик подсказал: «Парализатор. Уровень один. Не включать». Я не включил. Я положил тряпку обратно. Я решил, что запомню, где он лежит. Может, это важно.

В углу склада, в шести защитных гильзах, лежали этерионские кристаллы. Я бы их не заметил, если бы Аналитик не подсказал. Гильзы были тёмные, матовые, с теми же незнакомыми буквами, что и на стенах. Я тронул одну. Тёплая. Не как металл, не как пластик. Тёплая, как кожа. Я тронул сильнее. Вибрация пошла в пальцы, мелкая, ровная, будто кристалл дышал. Я стоял так секунду. Две. Три. Аналитик подсказал: «Этерионский кристалл. Прыжковый контур». Я не знал, что это значит. Но я запомнил: тёплый. Дышащий. Живой. Я убрал руку. Кристалл продолжал дышать. Я стоял в складе, окружённый инструментами, которых не понимал, и кристаллами, которые дышали, и думал, что это очень похоже на чей-то чужой сарай, в котором лежат инструменты, к которым хозяин привык, а я нет. Только этот хозяин был арканом. И сарай был кораблём. И я был частью его инвентаря.

Я вышел из склада, закрыл дверь, набрал код в обратную сторону. Код запомнился. Я не знал, что с ним делать. Но я знал, что запомнил.

В кают-компании я встретил капитана. Он сидел за столом, пил что-то тёмное из маленькой фляги. Не кофе, не чай, не вода. Тёмное, густое, с тем запахом, который я не мог разобрать, но который напоминал мне запах йода, только слаще. Капитан не ел. Не смотрел на экран. Не разговаривал. Сидел, пил, смотрел в стену. Я постоял в дверях. Он обернулся. Не сказал ничего. Жест: садись, если хочешь. Я сел.

— Капитан, — сказал я. — Как вас зовут?

— Кэп.

— Это имя?

— Так меня называют на корабле.

— А у меня…

— У тебя ничего. Ты товар.

— У товара есть цена?

— Есть. Восемь миллионов.

— Я слышал.

— Слышал?

— Я слышал, как вы говорили за переборкой. Восемь миллионов. Дешевле, чем реактор. Третий в этом году.

Капитан помолчал. Потом сказал:

— Стены тонкие.

— Я слышал.

— Это плохо.

— Что я слышал?

— Что ты понимаешь лингва.

— Я не выбирал.

— Я знаю. Но это меняет.

— Что меняет?

— Тебя нельзя больше держать в неведении. Ты знаешь, что ты товар. Ты знаешь, сколько ты стоишь. Ты знаешь, что тебя купили.

— Я знал это вчера.

— Вчера ты не знал, что знаешь.

— Это одно и то же.

— Нет. Вчера ты был товаром, который не знает. Сегодня ты товар, который знает. Это разные товары.

Мой взгляд скользнул по лицу капитана: оно было совершенно безмятежным, без признаков злости или насмешки. Констатация. Я выступал в роли товара, который отлично понимает свою цену и назначение. Командир раскусил меня мгновенно. Я раскусил его тоже. Мы сошлись в этом понимании. Пожалуй, это был редчайший случай, когда наше видение ситуации полностью совпадало.