Ведьма

Сначала ничего не происходило. Затем по телу леди прошла волна мелкой дрожи. Она схватилась за горло. Сорочка натянулась на внезапно набухшей груди. Губы пересохли и покраснели, приобретя оттенок раздавленной вишни. Дыхание участилось, стало жарким, прерывистым.

Элеонора пошатнулась. Она оперлась рукой о стену, но штукатурка показалась ей обжигающе горячей. Она посмотрела на свои пальцы, потом на свое тело, словно видела его впервые. На ее лице проступило выражение пьянящего, животного восторга.

— Я чувствую... — прохрипела она. — Я чувствую жизнь. Каждая капля крови кипит. Мне тесно в собственной коже.

— Это голод, — объяснила Шарлотта, наблюдая за трансформацией с профессиональным равнодушием хирурга. — Теперь направь его. Подумай о короле. Представь его лицо. Его руки. Его голос.

Глаза Элеоноры закатились. Она запрокинула голову, выгнувшись дугой. Мышцы шеи напряглись, как канаты. Руны, оставшиеся в ней от визита Ульфрика, никак не касались Элеоноры, но сама атмосфера дома, пропитанная древней магией, работала как катализатор.

Любовь, настоящая любовь — это созидание. Приворот Шарлотты был чистой эгоистичной жаждой обладания. Сейчас мозг Элеоноры перестраивал нейронные связи, уничтожая эмпатию и сострадание, заменяя их острейшим желанием доминировать и обладать объектом страсти. Она хотела короля не как женщину мужчину, а как вампир хочет кровь.

Приступ прошел так же внезапно, как начался. Элеонора открыла глаза. Поморгала, фокусируя взгляд на Шарлотте. На ее губах играла ленивая, порочная усмешка. — Где мое платье? — спросила она, проводя языком по верхним зубам. Голос стал глубже, приобрел бархатную хрипотцу, полную неприкрытого соблазна. — Этот дом смердит бедностью. Поехали. Я должна быть в столице к полнолунию. Король любит охотиться при полной луне, говорят, это обостряет чувства.

Шарлотта молча кивнула на ворох одежды на полу. Ей хотелось ударить эту женщину. Хотелось схватить ее за плечи и трясти, крича в лицо: «Ты только что убила собственных детей! Их больше нет для тебя!». Но контракт был подписан свободным выбором. Добровольное согласие аннулирует любую жалость исполнителя.

Пока Элеонора одевалась — движения ее стали плавными, кошачьими, полными новой, опасной грации — Шарлотта собрала инструменты. Медную чашу она вынесла во двор и выплеснула содержимое под корни старой яблони. Земля зашипела и почернела. Ничего не вырастет на этом месте еще сто лет.

Когда леди фон Хаген была готова, она выглядела безупречно. Ни следа слез, ни тени сомнения. Только сияющая, уверенная в своей неотразимости хищница. — Ты хорошо поработала, ведьма, — сказала она, поправляя кружевной воротник. — Когда я стану королевой, я пришлю за тобой гвардейцев. Ты станешь моей личной чародейкой. Будешь варить мне зелья молодости. — Я предпочитаю оставаться здесь, — сухо ответила Шарлотта. — Лес дает мне покой. — Как знаешь, — фыркнула Элеонора. — Но запомни: если ты хоть словом намекнешь мужу о нашем разговоре, я скажу королю, что ты отравительница. А король очень любит публичные казни четвертованием. Передавай привет старосте Гримму.

Она надвинула капюшон и шагнула к двери. Открыла ее, впуская порыв сырого ветра. — Кстати, — обернулась она на пороге, и в глазах ее мелькнул холодный расчетливый блеск, — мои дети. Сын действительно болен? Или это тоже была часть сделки с кем-то другим?

Шарлотта застыла. Холод пробежал по позвоночнику, не имеющий отношения к сквозняку. — О чем ты говоришь? — процедила она. — О мальчике пекаря. Элиасе. Говорят, он вчера встал с постели совершенно здоровым, хотя цирюльники списали его со счетов. Странное совпадение, не находишь? Сначала я отдаю тебе свою способность любить детей, а на следующий день какой-то крестьянский отпрыск чудесным образом исцеляется. Такие вещи требуют баланса, ведьма. Равновесие, кажется, так ты это называешь?

Элеонора рассмеялась — звонко, музыкально, искренне наслаждаясь моментом. — Мир тесен, дорогая. Особенно внизу. Возможно, моим детям просто не повезло оказаться удобным обменным фондом для спасения какого-то свинопаса. Впрочем, мне все равно. Прощай.

Дверь закрылась. Звук задвигаемого засова прозвучал как удар гробовой крышки.

Шарлотта осталась стоять в тишине. Тьма внутри нее, обычно такая активная, жадная до чужой боли, вдруг съежилась, забившись куда-то в самый дальний угол сознания. Даже ей было неуютно от произошедшего.

Ведьма подошла к столу. Ноги плохо слушались. Она упала на скамью, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — физическая, человеческая реакция, которой она не испытывала уже много лет.

Она согнулась пополам, и ее вырвало желчью прямо на земляной пол. Организм пытался исторгнуть скверну причастности к такому заказу.

Дети. Она спасла Элиаса ценой части своей тьмы, передав долг Нижнему двору. Но оказалось, что цена была уплачена дважды. Первый взнос сделал Нижний двор, взяв обязательство Шарлотты. Второй взнос сделала Элеонора, отдав память о своих детях. Вселенная — великий бухгалтер, и она всегда сводит дебет с кредитом. Жизнь одного ребенка куплена забвением других.

Шарлотта вытерла рот рукавом. Во рту стоял вкус пепла и меди. Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали, но казались чужими. Сколько еще сделок ей предстоит совершить? Сколько матерей придется превратить в монстров, сколько отцов продать вечному рабству, прежде чем она сама превратится в такую же пустую оболочку, как та, что только что вышла за порог?

«Доброта — это роскошь», — напомнила она себе старую мантру. Но сейчас фраза потеряла всякий смысл. Какая доброта? Здесь не было доброты. Был холодный расчет мясника, отрезающего лучшие куски филе, зная, что животное на бойне давно мертво.

Она встала, пошатываясь. Нужно было убрать рвоту. Нужно было залить огонь в очаге. Нужно было собрать сумку для похода в город. Визит Элеоноры выбил ее из колеи, напомнил о времени. Склепы под собором ждать не будут. Те, кому она задолжала силу для исцеления Элиаса, потребуют отчета.

Шарлотта взяла метлу и принялась мести пол, разгоняя остатки магии, следы присутствия леди фон Хаген и лужу испорченной памяти. Дом должен быть чист. Ведьма должна быть готова.

Но идя к сундуку за дорожной сумкой, она поймала свое отражение в лезвии ножа на стене. На нее смотрело лицо двадцатилетней девушки. Идеальная кожа. Ясные глаза. И нигде — абсолютно нигде — не было видно морщин усталости, которые она видела там утром.

Стресс, рвота, моральная деградация... они исчезали. Ее внешняя оболочка обновлялась, питаясь жизненной силой тех, кого она калечила внутренне. Красота Шарлотты была паразитом. Она цвела, высасывая человечность из своих клиентов. Чем более гнилыми были их души, тем моложе и прекраснее становилась ведьма с края леса.

Эта мысль напугала ее больше, чем визит посланников из преисподней.

Шарлотта завязала лямки сумки. Проверила кинжал. Надела капюшон. Дом остался позади, погруженный во мрак. Она ступила на тропу, ведущую к городу. Туман принял ее, укрыв своими влажными объятиями. Впереди ждал собор Святого Игнатия, склепы и встреча с существами, для которых страдания Элеоноры и смерть будущего отца семейства Ульфрика были лишь статистикой в бесконечной книге долгов.

А глубоко внутри, там, где раньше билось живое сердце, пульсировал черный комок заемной тьмы, ставший единственным источником ее существования.

Глава 5. Предсказание для купца

Ночь в городе пахла иначе, чем в лесу. Здесь к запаху сырости и прелой листвы примешивалась вонь нечистот из сточных канав, гарь дешевых факелов, кислый дух пота тысяч людей, спящих за тонкими стенами своих домов, и сладковатый аромат гниения от реки, протекавшей через южные ворота. Шарлотта шла по узким улочкам торгового квартала, прижимаясь к стенам. Ее серый плащ сливался с тенями, а капюшон скрывал лицо — красоту, которая здесь могла стоить ей кошелька или жизни.

Она миновала площадь перед ратушей, где даже ночью дежурили стражники с алебардами, свернула в переулок Мясников и вышла к старой части города, примыкавшей к собору Святого Игнатия. Чем ближе она подходила к темной громаде храма, тем тяжелее становился воздух. Тьма внутри нее заворочалась, просыпаясь. Она чуяла свои истоки. Собор был построен на месте древнего языческого капища, алтари которого теперь служили фундаментом для христианских святынь, но сила никуда не делась — она просто сменила имя.

Вход в катакомбы находился не со стороны главного портала, а у северной стены, среди зарослей бузины. Шарлотта знала этот путь. Отодвинув тяжелый, замшелый камень, она спустилась по винтовой лестнице, вырубленной прямо в скале. Ступени были скользкими от мха и вековой влаги.

Спустившись на два пролета вниз, она оказалась в широком коридоре. Воздух здесь стоял неподвижно и был ледяным. Факелы на стенах горели зеленым пламенем без всякого участия человека. Это была граница миров. Место встречи должников.

Шарлотта остановилась у перекрестка трех тоннелей. Положив ладонь на влажную стену, она закрыла глаза. Контракт Ульфрика пульсировал болью в плече. Память Элеоноры зияла холодной дырой в ее собственном эмоциональном спектре — ведьма чувствовала пустоту там, где должна была быть материнская привязанность, словно вырвали здоровый зуб. Эти дыры делали ее уязвимой.