Ведьма

Шарлотта поблагодарила торговку и отошла от прилавка. Мешочек с травами приятно оттягивал руку. Теперь оставалось купить хлеб и молоко, и можно возвращаться домой. Домой, где можно закрыть ставни, заварить отвар и попытаться уснуть, несмотря на пульсацию чужого долга в венах.

Но судьба редко отпускает тех, кто ходит по лезвию ножа, так легко.

Она направилась к булочной, откуда тянуло ароматом свежей сдобы и ванили. Булочник, молодой парень с румяными щеками, завидев ее, побледнел и принялся суетливо перекладывать буханки хлеба, пряча лицо.

— Хлеб, — коротко бросила Шарлотта. — Самый простой. Без специй.

Булочник кивнул, не поднимая глаз, завернул каравай в чистую тряпицу. Его руки тряслись, когда он принимал плату. Шарлотта уже собиралась уходить, когда дверь булочной распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял юноша. Высокий, широкоплечий, в кожаных латах, поверх которых был наброшен алый плащ с гербом барона — серебряным кабаном на черном поле. На боку висел меч, рукоять которого была украшена золотом и драгоценными камнями. Юноше было не больше двадцати лет; его светлые волосы были аккуратно зачесаны, а голубые глаза сияли тем особенным блеском, который бывает только у людей, никогда не знавших настоящего голода или страха.

Он окинул помещение быстрым взглядом, заметил Шарлотту и замер. На его лице отразилось удивление, смешанное с восхищением. Он видел перед собой не ведьму, крадущуюся по рынку, а прекрасную даму, сошедшую с витража собора.

— Простите мою дерзость, госпожа, — произнес он, обращаясь к ней, но не сводя взгляда с ее лица. — Я впервые вижу вас здесь. Вы, должно быть, нездешняя?

Шарлотта почувствовала, как холодок пробежал по спине. Этот юноша был опасен. Не своей силой или оружием, а своим невежеством и уверенностью в собственной правоте. Такие люди верят, что весь мир принадлежит им, стоит лишь протянуть руку.

— Я живу на краю леса, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Меня зовут Шарлотта.

— Шарлотта... Какое красивое имя, — улыбнулся юноша. Зубы у него были белые, ровные, как жемчуг. — Позвольте представиться. Я — Вальтер фон Эберштейн, оруженосец барона фон Хагена. Мы возвращаемся в замок после охоты, и мой господин позволил мне сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть на местные достопримечательности. Должен признать, эта встреча стала самым приятным открытием за сегодняшний день.

Он сделал шаг вперед, намереваясь подойти ближе. Шарлотта инстинктивно отступила назад, прижимаясь спиной к стене. Вальтер заметил ее движение, но неправильно истолковал его. Он решил, что она смущена его вниманием.

— Не бойтесь меня, прекрасная Шарлотта, — сказал он, и в его голосе прозвучали нотки рыцарского романа. — Рыцарский кодекс чести священен. Я не причиню вам вреда. Напротив, я хотел бы проводить вас. Дороги нынче небезопасны, особенно для одинокой красавицы.

За его спиной раздалось недовольное фырканье лошади. Всадники, сопровождавшие Вальтера, ждали снаружи, переминаясь с ноги на ногу. Им явно надоело стоять на месте, и они хотели поскорее вернуться в тепло замка.

— Благодарю за заботу, сэр Вальтер, — ответила Шарлотта, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. — Но я привыкла ходить одна. Мои тропы безопасны для меня.

— Ваши тропы ведут через проклятый лес! — воскликнул юноша, всплеснув руками. — Любой здравомыслящий человек скажет вам, что это безумие. Позвольте хотя бы дать вам охрану. Два моих лучших человека проводят вас до самого дома.

Он обернулся к двери и крикнул: — Генрих! Конрад! Сюда!

Двое вооруженных мужчин вошли в булочную. Оба были старше Вальтера, суровые, с обветренными лицами и тяжелыми взглядами. Они смотрели на Шарлотту без всякого восхищения, скорее с подозрением и опаской. Они видели в ней угрозу, которую их юный хозяин не замечал.

— Госпожа не нуждается в охране, — твердо сказала Шарлотта, повысив голос. — Я сказала, что пойду одна. Это мое право.

Вальтер нахмурился. Ему не нравилось, когда ему перечили, особенно женщины. — Право? — переспросил он, и в его глазах мелькнул холодный блеск. — Кто дал вам право распоряжаться здесь? Эта земля принадлежит барону фон Хагену, а значит, и всем, кто служит ему. Вы будете делать то, что вам скажут.

Он протянул руку, намереваясь схватить ее за локоть. Шарлотта не успела ничего предпринять. Реакция пришла сама, из глубины подсознания, из тех слоев сущности, которые она старалась держать взаперти.

Ее губы прошептали одно-единственное слово. Слово, которое не имело смысла ни на одном человеческом языке, но содержало в себе древнюю мощь повелевания живой материей.

Лошадь, стоявшая на улице, вдруг заржала так громко, что эхо прокатилось по всей площади. Животное взвилось на дыбы, взбрыкнуло копытами и рванулось вперед, сбивая с ног одного из стражников. Второй попытался удержать поводья, но испуганная лошадь мотнула головой, вырвала уздечку и понеслась галопом сквозь толпу, сбивая лотки с товаром и пугая людей.

Внутри булочной началась паника. Женщины закричали, дети заплакали. Вальтер фон Эберштейн отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Его лицо исказилось от ярости и унижения.

— Ах ты, ведьма! — выдохнул он, хватаясь за рукоять меча. — Ты посмела поднять руку на слугу барона! Да я...

Он не договорил. Шарлотта смотрела на него без страха, но с глубокой, всепоглощающей усталостью. Она видела сотни таких, как он. Самоуверенных, красивых, считающих, что красота дает им право брать всё, что пожелают.

— Уходите, Вальтер фон Эберштейн, — тихо сказала она. — Пока ваша гордость не привела к беде. Ваша жизнь дорога вашему господину, но моя цена — не золото. Запомните это.

Она развернулась и, не оглядываясь, вышла из булочной. Толпа расступалась перед ней, образуя коридор. Люди шарахались, некоторые крестились, другие плевали вслед. Страх был сильнее любопытства. Шарлотта шла быстро, сжимая в руке узелок с хлебом и мешочек с травами. Сердце билось учащенно, но не от страха. От злости. На этого избалованного щенка, на свою судьбу, на саму себя за то, что позволила ситуации зайти так далеко.

Когда она миновала последний дом деревни и вышла на дорогу, ведущую к лесу, туман снова стал плотнее. Он укрывал ее, как саван, скрывая от посторонних глаз. Шарлотта остановилась, глубоко вдохнула сырой воздух. Перед глазами стояло лицо Вальтера: смесь детского возмущения и взрослого высокомерия.

«Люди видят либо ангела, либо демона», — подумала она, повторяя мысль, которая посетила ее накануне. Для крестьянина она была спасительницей, способной вернуть здоровье умирающему ребенку. Для рыцаря — соблазном, опасным созданием, которое следует либо покорить, либо уничтожить. Никто не видел в ней просто женщину. Просто человека.

Воспоминание обожгло сознание, как раскаленное железо. Детство. Деревня Штайнграбен. Маленькая девочка с волосами цвета соломы и глазами, в которых отражалось небо. Девочка, которая не росла. Другие дети становились выше, их щеки округлялись, голоса ломались. А она оставалась прежней. К десяти годам разница стала заметна. К двенадцати — вопиющей.

Ее мать умерла родами, оставив ее отцу, кузнецу Иоганну, крепкому мужчине с мозолистыми руками и добрым сердцем. Сначала соседи жалели сироту, приносили еду, помогали по хозяйству. Но время шло, а маленькая Шарлотта не менялась. Год за годом она выглядела как ребенок, в то время как ее сверстницы превращались в девушек, а затем в женщин.

Сначала пошли слухи. Соседи стали коситься, когда она проходила мимо. Дети перестали играть с ней, называя «кукольной девочкой». Отец пытался объяснить, что это дар Божий, что Господь сохранил его дочь чистой и нетронутой временем. Но люди не верили в дары. Они верили в проклятия.

Однажды вечером, когда Шарлотте исполнилось тринадцать (по документам, но внешне она все еще выглядела семилетней), в их дом пришли жители деревни. Во главе шел пастор Клаус, худой мужчина с фанатичным блеском в глазах. Он принес с собой Библию и святую воду.

— Иоганн, — сказал пастор, глядя не на отца, а на девочку, сидевшую на лавке у печи. — Твоя дочь отмечена печатью дьявола. Она не растет. Она не меняется. Это против природы. Против воли Господа.

Отец встал перед ней, заслоняя своим телом. — Она моя дочь, пастор. Кровь от крови моей. Господь испытывает нас, но не карает невинных.

Пастор Клаус покачал головой. — Испытание? Нет, Иоганн. Это искушение. Сатана принимает разные облики, чтобы ввести праведников в грех. Вспомни Евангелие от Луки: «Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя». Твоя дочь — это твоя рука, Иоганн. И она ведет тебя к погибели.

Толпа зашумела. Женщины крестились, мужчины сжимали кулаки. Кто-то бросил камень, разбивший окно. Шарлотта сжалась на лавке, обхватив колени руками. Она не понимала слов, но чувствовала ненависть, направленную на нее. Ненависть, рожденную из зависти и страха перед непонятным.

Иоганн побледнел, но не отступил. — Она не демон, пастор. Она просто другая. Бог создал ее такой.

Пастор Клаус подошел к нему вплотную, понизив голос так, чтобы слышала только Шарлотта. — Бог создает людей по образу Своему, дитя. А ты не похожа ни на мужчину, ни на женщину. Ты застряла между мирами. Это работа Лукавого. Покайся, Иоганн. Изгони зло из своего дома, пока оно не погубило всю деревню.

Кузнец посмотрел на свою дочь. В его глазах боролись любовь и страх. Он любил ее, но боялся потерять уважение общины, боялся остаться один против всех.

— Что ты предлагаешь, пастор? — спросил он наконец.

Пастор улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого оскала. — Пусть она пройдет испытание водой. Если она истинное дитя Господне, святая вода не причинит ей вреда. Если же она одержима — вода вспыхнет огнем.

Шарлотта не помнила, что произошло дальше. Воспоминания об этом дне были похожи на рваные лоскуты ткани. Вот отец берет ее за руку, подводит к бадье с дождевой водой. Вот пастор читает молитву, брызгая святой водой из церкви. Вот чей-то крик. Огонь. Боль. Потеря сознания.

Очнулась она в лесу, у подножия старого дуба. Рядом никого не было. Она была голой, замерзшей, покрытой ожогами от святой воды, которая действительно воспламенилась при контакте с ее кожей. Люди считали, что изгнали ее. На самом деле она ушла сама, поняв, что в деревне ей нет места. Поняв, что ее сущность — это клеймо, которое невозможно смыть.

С тех пор прошло много лет. Много зим сменило лето. Она научилась жить в одиночестве, принимать плату за свои услуги, но никогда не просить милостыню. Она поняла, что красота — это не благословение, а проклятие. Красивые вещи привлекают внимание. Красивые люди вызывают желание обладать ими.

Вальтер фон Эберштейн был тому доказательством. Он увидел красивую женщину и решил, что имеет право прикоснуться к ней. Решил, что может подчинить ее своей воле. Он не понял главного: Шарлотта давно перестала принадлежать миру людей. Она была мостом между светом и тьмой, и этот мост шатался под тяжестью каждого шага.

Дорога сделала поворот, и впереди показалась граница леса. Стволы деревьев стояли так плотно, что казалось, будто это крепостная стена, возведенная великанами. Туман здесь был гуще, пах грибами и влажной землей. Шарлотта ускорила шаг, желая быстрее оказаться в своем убежище, где можно снять маску и позволить тьме выйти на поверхность.

Она уже почти дошла до знакомой поляны, когда услышала позади топот копыт. Обернувшись, она увидела троих всадников. Вальтер фон Эберштейн скакал первым, его лицо было искажено гневом. Двое стражников следовали за ним.

— Эй, ведьма! — крикнул он, останавливая коня в нескольких метрах от нее. — Ты думала, что можешь безнаказанно оскорблять рыцаря? Я требую сатисфакции!

Шарлотта поставила корзинку на землю и выпрямилась. Она не боялась смерти. Смерть была бы избавлением от бесконечного счета долгов. Но она не хотела, чтобы из-за ее ошибки пострадали невинные.

— Чего вы хотите, Вальтер? — спросила она спокойно.

— Я хочу преподать тебе урок, — ответил он, спешиваясь. Меч покинул ножны с мелодичным звоном. — Ты узнаешь, что нельзя безнаказанно поднимать руку на благородного человека. Я вызываю тебя на поединок. Здесь и сейчас.

Стражники переглянулись. Один из них тронул поводья, собираясь вмешаться, но Вальтер поднял руку, останавливая его. — Это личное дело чести, — заявил он. — Оставьте нас.

Мужчины нехотя отъехали в сторону, но остались неподалеку, готовые прийти на помощь, если ситуация выйдет из-под контроля.

Вальтер снял шлем, обнажив потные светлые волосы. Он дышал тяжело, грудь вздымалась. Он был уверен в своей победе. Молодой, сильный, обученный владеть мечом с детства. Против него — хрупкая женщина с травами в корзинке.

— Ты не принимаешь вызов? — презрительно усмехнулся он. — Боишься?

— Я не дерусь на дуэлях, — ответила Шарлотта. — Мой поединок происходит не на полях сражений.

— Тогда ты умрешь трусихой! — воскликнул Вальтер и ринулся вперед, занося меч для удара.

Шарлотта не стала уворачиваться. Она просто выставила руку ладонью вперед и произнесла короткое, резкое слово. Воздух вокруг Вальтера сгустился, стал вязким, как патока. Меч остановился в сантиметре от ее горла, словно наткнувшись на невидимую стену. Лицо рыцаря исказилось от усилия, жилы на шее вздулись, но он не мог пошевелить рукой.

— Отпусти клинок, Вальтер фон Эберштейн, — сказала она, и в ее голосе зазвенел металл. — Иначе следующий урок ты получишь от своих костей.

Юноша зарычал от бессилия, но пальцы разжались. Меч упал на траву с глухим стуком. Вальтер отшатнулся, глядя на нее с ужасом и ненавистью одновременно. Теперь он видел в ней не прекрасную даму, а чудовище.

— Ведьма! — выплюнул он. — Ты поплатишься за это! Я расскажу барону о том, что ты сделала. Он объявит на тебя охоту. Весь гарнизон будет прочесывать лес!

— Делай что хочешь, — устало ответила Шарлотта. Она нагнулась, подняла свой мешочек с травами и корзинку. — Но запомни мои слова, Вальтер. Жизнь дороже любой гордости. Однажды ты поймешь это.

Она повернулась к нему спиной и пошла к дому, не оглядываясь. Позади раздавались ругательства и звук удаляющихся копыт. Вальтер уезжал, униженный и обозленный, но живой.

Когда звуки затихли, Шарлотта вошла под сень деревьев. Туман здесь был таким плотным, что казалось, будто идешь сквозь молоко. Ветви деревьев склонялись к ней, приветствуя старую знакомую. Лес знал ее. Лес принимал ее.

Дом встретил ее теплом очага и привычными запахами. Шарлотта закрыла дверь на тяжелый дубовый засов, сбросила шаль на сундук и прошла к столу. Поставила корзинку, достала травы. Руки слегка дрожали — не от усталости, а от осознания того, насколько близко она подошла к грани.

Она села на скамью у огня, вытянув ноги к теплу. Тьма внутри успокоилась, удовлетворенная маленькой победой. Но удовлетворение длилось недолго. Вскоре на смену ему пришел холод. Тот самый холод, который приходит, когда понимаешь, что каждое доброе дело делает тебя слабее, а каждая сделка с тьмой — чуть менее человечной.

Она вспомнила Элиаса. Мальчика, чья жизнь стоила ей части души. Вспомнила его отца, уходящего по тропе с надеждой в сердце. Эти воспоминания были ее единственной наградой. Единственным оправданием существования.

Шарлотта взяла в руки пучок зверобоя, начала перебирать сухие стебли. Завтра нужно будет приготовить защитные амулеты. Нижний двор не прощает долгов. Придется спускаться в город, искать вход в катакомбы под собором. Идти туда одной опасно, но выбора нет.

Она посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле. Девушка с лицом ребенка и глазами древней старухи. Ангел, ставший демоном. Демон, мечтающий стать ангелом.

Цена красоты оказалась высока. Она платила ее годами одиночества, чужими жизнями и собственными кошмарами. Но отказаться от этой платы она не могла. Потому что где-то там, в мире живых, оставался шанс спасти еще одну душу. Даже если ради этого придется отдать последнюю каплю света, что еще теплилась в ее черной душе.

Глава 3. Воин, потерявший силу

Ночь опустилась на долину Лерден внезапно, словно кто-то задернул тяжелый бархатный полог над миром. Туман сгустился до состояния плотной ваты, поглотив не только очертания деревьев, но и свет луны. Дом Шарлотты казался единственным островком тепла в этом безбрежном сером океане. Синий огонь в очаге отбрасывал на стены пляшущие тени, превращая скромную утварь в причудливые изваяния.

Шарлотта сидела у огня, скрестив ноги по-турецки. Перед ней на куске воловьей кожи лежали ингредиенты для завтрашнего ритуала: толченый рог оленя, сушеные летучие мыши, щепотка кладбищенской земли из-под северной стороны могилы самоубийцы и флакон темного стекла с густой жидкостью, пахнущей железом и озоном — концентрат ее собственной крови, смешанной с соком белладонны.

Она работала методично, почти механически. Пальцы двигались сами собой, перетирая травы в каменной ступке, пока мысли блуждали далеко отсюда. Она думала о Вальтере фон Эберштейне. Юноша был глупцом, движимым тщеславием, но его гнев имел вес. Барон фон Хаген славился своей мстительностью. Если оруженосец расскажет ему о «ведьме», способной остановить меч взглядом, лес скоро наполнится ищейками. А ищейки привлекают внимание тех, кому она задолжала свою душу.

Внезапно тишину разорвал стук. Не робкий, просящий поскрести в дверь костяшками пальцев, а тяжелый, гулкий удар кулаком в дубовые доски. Удар воина. Или того, кто отчаянно хочет им казаться.

Тьма внутри Шарлотты мгновенно подобралась, как хищник перед прыжком. Она замерла, прислушиваясь. За дверью стояла смерть. Это было не предчувствие, это был запах — сладковатый аромат гниющей плоти, въевшийся в кожу, который невозможно смыть никаким мылом. Запах старых ран и медных монеток на глазах покойника.

— Входи, если пришел один, — громко сказала она, не вставая со скамьи.

Дверь отворилась медленно, пропуская внутрь волну ледяного воздуха. На пороге возник силуэт мужчины. Он был огромен даже сейчас, когда сутулился под тяжестью невидимой ноши. Дождь промочил его плащ насквозь, вода стекала на земляной пол, образуя грязную лужу. Вошедший сделал шаг вперед, опираясь на массивный посох из ясеня, увенчанный потемневшим серебряным набалдашником в виде головы ворона.

Лицо гостя напоминало старую карту дорог, проложенных через поля сражений. Глубокие шрамы пересекали щеки и лоб, нос был сломан минимум трижды, превратившись в бесформенную лепешку. Но самыми страшными были глаза. Блеклые, выцветшие от времени и боли, они смотрели сквозь Шарлотту куда-то в пустоту. Левый глаз скрывала черная кожаная повязка, прошитая грубой нитью.

— Ты ведьма? — голос его был похож на скрежет камней в жернове. Низкий, лишенный интонаций.

— Меня зовут Шарлотта, — поправила она. — Садись ближе к огню, старик. От тебя несет кровью и болотной тиной. Простынешь — лечить не стану.

Гость хмыкнул, звук больше походил на кашель. Он тяжело опустился на край лавки напротив нее. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. Посох он поставил между колен, продолжая сжимать его так, будто это была единственная опора, удерживающая его от падения в бездну.

— Мне сказали, ты берешь плату вещами, которые нельзя положить в кошель, — начал он, глядя в пламя. Его руки, покрытые мозолями и старыми ожогами, дрожали мелкой, едва заметной дрожью. — Говорят, ты можешь вернуть то, что забрали годы и сталь.

— Годы забрать могу только Бог или Время, — ответила Шарлотта. — И обе эти инстанции крайне неохотно идут на сделки. Что касается стали… Я могу заставить рану закрыться. Могу сделать кости крепче камня. Но скажи мне честно, воин, зачем тебе сила? Чтобы умереть стоя, а не лежа?

Старик впервые поднял голову. Его единственный зрячий глаз впился в лицо Шарлотты. В этом взгляде не было ни страха, ни благоговения, лишь глухая, выжженная дотла решимость. — Мое имя Ульфрик. Когда-то меня звали Ульфрик Медвежья Шея. Я служил в гвардии герцога Альбрехта. Я ломал хребты лошадям голыми руками и стоял в строю Черной Стражи при битве на Красных Холмах.

Он замолчал, переводя дыхание. Воспоминание явно стоило ему усилий. — Теперь я просто старый калека. Руки не держат топор. Спина болит так, что я не могу спать дольше часа без макового отвара. Ноги... — он постучал тяжелым сапогом по полу, — иногда отказывают прямо посреди дороги. Я пережил чуму, дюжину войн и три покушения. Но время оказалось самым искусным убийцей. Оно убивает медленно, заставляя каждый день смотреть, как твои руки становятся бесполезными плетьми.

Шарлотта слушала молча. Она знала этот тип мужчин. Они жили войной, дышали ею. Без битвы их существование теряло смысл. Они цеплялись за жизнь не ради самой жизни, а ради возможности еще раз почувствовать вкус чужой крови на губах.

— Все мы становимся прахом, Ульфрик, — тихо произнесла она. — Таков закон равновесия. — К демонам равновесие! — рявкнул он так неожиданно, что синий огонь в очаге дернулся. — Мне плевать на законы мира! Моя дочь, Агата... Ей пятнадцать. Лицо чистое, как первый снег, руки нежные. Ее мать умерла родами, и с тех пор Агата — единственное, что держит меня здесь.

Его голос дрогнул, выдавая скрытую панику. — Неделю назад в нашу деревню пришли люди барона фон Хагена. Сборщики налогов. Их возглавлял человек по имени Клаус Мясник. Ты слышала о таком?

Шарлотта кивнула. О Клаусе ходили легенды. Бывший наемник, переквалифицировавшийся в личного палача и сборщика долгов барона. Человек, получающий удовольствие от процесса выбивания недоимок.

— Они нашли повод. Сказали, что моя свинья слишком жирная для нашего надела. Клаус хотел забрать Агату. Сказал, что девочка будет хорошо смотреться в замковой кухне... или в спальне управляющего. Я схватился за старый меч. Я убил двоих. Но остальные... — он сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. — Остальные избили меня прикладами арбалетов и бросили в грязь. Я смотрел, как они уходят, уводя мою девочку. Они оставили ее мне, но пригрозили вернуться через седмицу. Сказали, что тогда заберут ее силой, а меня повесят на воротах его собственного дома.

Ульфрик наклонился вперед, упираясь тяжелыми ладонями в колени. От него пахнуло невыносимым зловонием старой раны, которая начала гнить изнутри. — У меня есть серебро. Мешочек, спрятанный под половицей. Я отдам всё. Сделай меня снова сильным. Таким, каким я был двадцать лет назад. Мне не нужно жить долго. Мне нужна одна ночь. Одна битва. Я хочу встретить Клауса Мясника и выпустить ему кишки его же собственным кинжалом. Защити мою дочь, ведьма. Возьми взамен всё, что у меня есть.

Наступила тишину, нарушаемая лишь треском дров в очаге. Шарлотта смотрела на этого сломленного гиганта. Она видела каждую трещину в его ауре. Его жизненная сила вытекала из него, как вода из дырявого ведра. Десятилетия резни истощили его дух, оставив лишь пустую, жаждущую мести оболочку.

Обычный лекарь дал бы ему настойку полыни для бодрости и примочки из живокоста. Обычная знахарка прочитала бы заговор на железо. Но Ульфрику не нужны были костыли. Ему нужен был экзоскелет из ярости и магии.

Шарлотта встала. Подойдя к сундуку в углу, она откинула тяжелую крышку. Внутри, среди мешочков с травами, лежал предмет, завернутый в черный шелк. Она достала его и вернулась к столу.

— Серебро оставь себе, — сказала она, разворачивая ткань. — Оно тебе понадобится, чтобы похоронить Агату достойно, если я ошибусь.

На столе лежала человеческая бедренная кость, идеально очищенная и отполированная до матового блеска. На ней были вырезаны руны Старшего Футарка, переплетенные в сложный узор, от которого исходило едва уловимое фиолетовое свечение. — Это ключ, — пояснила Шарлотта. — Но замок находится внутри тебя. То, что я предлагаю, называется «Эгида Плоти». Древняя магия. Запрещенная. Она не лечит. Она заменяет. Мы возьмем твою боль, твой страх старости, твою слабость... и обменяем их на первобытную мощь зверя.

Она взяла нож, тот самый, с рукоятью из оленьего рога. — Твои мышцы станут тверже дуба. Твоя кожа перестанет чувствовать рубящие удары. Ты сможешь поднять коня одной рукой. Но за всё нужно платить, Ульфрик. Равновесие требует жертвы.

Воин усмехнулся, обнажив остатки пожелтевших зубов. — Я готов отдать остаток своих дней. Забери их все хоть сейчас!