Ведьма

— Дело не в днях, — холодно возразила Шарлотта. — Магия такого уровня сжигает жизненную искру быстрее фитиля. Ты сгоришь изнутри за месяц, может быть, за два. Боль будет такой, что нынешняя покажется лаской матери. Но самое главное... — она наклонилась к нему вплотную, заглядывая в единственный глаз. — После смерти твоя душа не уйдет в чертоги предков. Она станет моей собственностью. Моим слугой. Тенью в моем доме. Ты будешь охранять мой порог вечно, пока само Время не обратится в пыль. Никаких райских садов. Только вечная служба той, кто вернул тебе силу.

Ульфрик не колебался ни секунды. Страх потерять дочь был сильнее страха вечного проклятия. — Где подписать? — прохрипел он.

— Кровью, — ответила Шарлотта. — Своей кровью. До последней капли.

Она жестом велела ему снять рубаху. Ульфрик поднялся. Его тело было ужасающей картой человеческой жестокости. Спина представляла собой месиво из белых и багровых шрамов, левое плечо было раздроблено так и не срослось правильно, ребра выпирали под бледной кожей. Он выглядел как живой мертвец, который почему-то забыл прилечь в гроб.

Шарлотта окунула лезвие ножа в чашу с густым отваром чемерицы. — Ложись на стол лицом вниз, — приказала она. — И держись за края. Первый этап — самая сильная боль в твоей жизни.

Ульфрик послушно лег на широкую дубовую столешницу. Дерево затрещало, принимая его вес. Шарлотта положила резную кость ему на позвоночник, ровно между лопаток. Руны на кости вспыхнули ярче.

— Начнем, — шепнула она.

Она полоснула ножом вдоль его позвоночника. Но вместо того чтобы просто рассечь кожу, лезвие вошло глубоко, достигая остистых отростков позвонков. Ульфрик закричал — низко, утробно, вибрирующе. Звук был таким громким, что с потолочных балок посыпалась труха.

Шарлотта не обращала внимания на крик. Она действовала быстро и точно. Обмакивая пальцы в чашу с черной кровью (своей собственной, собранной накануне), она начала втирать вязкую жидкость в открытую рану. Кровь шипела, соприкасаясь с живой плотью, испаряясь сизым дымком.

Затем она взяла кость. Прижав ее к позвоночнику, она запела. Это была не молитва и не песня на человеческом языке. Это был гортанный, рычащий речитатив на языке древних йотунов, тех, кто жил на земле задолго до появления людей. Слова звучали как камни, катящиеся в обвале.

Как только первые звуки сорвались с ее губ, процесс пошел. Кость начала погружаться в спину Ульфрика. Не прорезать, а именно погружаться, сливаясь с позвоночником, становясь его частью. Руны на кости текли, как расплавленный воск, перетекая под кожу воина, проступая сине-черными венозными узорами по всей его спине, плечам и груди.

Мышцы Ульфрика начали сокращаться хаотично. Сухожилия натянулись, как корабельные канаты. Шарлотта видела, как меняется сама структура его тела. Старые, атрофированные волокна разрывались, уступая место новым, молодым, пульсирующим неестественной энергией. Суставы издавали хруст, похожий на треск ломающихся веток, но затем вставали на место с омерзительным влажным щелчком.

Рана на спине закрылась сама собой, втянув кость внутрь. Кожа сошлась, оставив после себя лишь гладкую поверхность, покрытую сеткой светящихся рун, видимых даже сквозь рубашку.

Процесс длился около четверти часа. Всё это время Ульфрик бился в конвульсиях, прикусив язык так сильно, что кровь заливала его бороду. Но он не издал ни звука, кроме тяжелого, клокочущего дыхания. Его выдержка старого ветерана боролась с пыткой преображения.

Когда всё закончилось, он обмяк, рухнув на стол без сознания. Пар поднимался от его обнаженной спины. Шарлотта тяжело оперлась о стол. Проведение такого ритуала требовало колоссальных затрат сил. Тьма внутри нее жадно впитывала эманации страдания, урчала от удовольствия, но Шарлотта чувствовала, как головная боль начинает сдавливать виски. Каждая такая сделка приближала миг, когда тьма решит, что хозяйка ей больше не нужна.

Она подошла к бадье с водой, зачерпнула ковш и плеснула на лицо воина. Ульфрик резко сел. Движение было настолько быстрым и мощным, что столешница раскололась пополам, и гигант оказался на полу среди обломков дерева.

Он встал. Это уже не было движением старика. Он выпрямился во весь свой исполинский рост одним плавным, текучим движением, словно кошка. Шарлотта увидела, как изменились его плечи — они стали шире, бугры мышц играли под кожей, которая теперь приобрела странный, землистый оттенок.

Ульфрик посмотрел на свои руки. Сжал кулак. Костяшки побелели. Он нанес короткий, быстрый удар по остаткам стола. Дубовая доска толщиной в три пальца разлетелась в мелкую щепу, словно была сделана из бальсы.

Из его горла вырвался смех. Сначала тихий, неуверенный, потом он перерос в настоящий хохот — громовой, безумный. Смех человека, который десять лет чувствовал себя насекомым и вдруг обнаружил, что может давить сапогом горы.

— Клянусь черепами предков... — прохрипел он, ощупывая свое лицо. Морщины разгладились, шрамы остались, но теперь они выглядели не следами увядания, а боевыми отметинами бога войны. — Я чувствую землю. Я чувствую ток крови в деревьях. Старая крыса, да я могу свернуть шею медведю!

— Тише, — оборвала его Шарлотта. — Ты напугаешь ворон.

Ульфрик обернулся к ней. В его единственном глазу плескалось пьянящее чувство всемогущества. Он шагнул к ней, нависая огромной тенью. — Как долго это продлится? — спросил он, и его голос теперь звучал иначе — глубже, с рокочущими басовыми нотами.

— Два месяца абсолютной силы, — четко ответила Шарлотта. — Затем начнется откат. Боль вернется, умноженная на десять. Кожа начнет отслаиваться. Кости станут хрупкими, как сухая трава. Ты превратишься в слизь, Ульфрик, и будешь умолять о смерти еще неделю, прежде чем она придет. А когда она придет...

— Ты заберешь мою душу, — закончил он за нее. Ухмылка не сходила с его лица. — Пусть так. Два месяца — это целая вечность для того, кто собирался умереть завтра утром от слабости в ногах. Я успею добраться до замка. Успею вытащить Агату. И Клаус Мясник познает такую боль, какая и не снилась обитателям Нижних миров.

Шарлотта прошла к своему рабочему столу. Открыла небольшую шкатулку из черного дерева. Внутри, на бархатной подкладке, лежал амулет — плоский диск, выточенный из колена неизвестного чудовища, скрепленный кожаным шнуром. — Надень это, — она протянула амулет воину. — Пока он на тебе, никто не сможет зачаровать твой разум или замедлить твои движения. Но если кто-то снимет его с твоего трупа раньше срока... контракт аннулируется. Твоя душа свободна, но сила исчезнет в тот же миг. Не снимай его даже в бане.

Ульфрик взял диск. Металл был холодным, но в ладони воина тут же нагрелся. Он повесил амулет на шею. Тот лег поверх зарослей рун на груди, тускло мерцая в свете очага.

— Что ж, — Ульфрик расправил плечи, разминая суставы. Раздался звук, похожий на выстрелы мелких петард. — Пойду собираться. Мой старый топор, наверное, покажется мне сейчас зубочисткой. Нужно найти что-нибудь потяжелее.

Он направился к выходу. Шарлотта остановила его жестом. — Погоди. Взгляни в зеркало.

Ульфрик остановился, непонимающе нахмурившись. Шарлотта сняла с крючка небольшое круглое зеркало в бронзовой раме и протянула ему.

Воин взял его небрежно, собираясь бросить мимолетный взгляд, и застыл. Из глубины стекла на него смотрел незнакомец. Да, черты лица принадлежали ему — те же сломанный нос, те же шрамы. Но глаза... Глазницы были абсолютно пусты. Там, где должен был быть белок и радужка, клубилась непроглядная, шевелящаяся мгла Бездны. Ни зрачка, ни блика света. Лишь вращающийся колодец первородной тьмы. Амулет на его груди пульсировал в такт этой темноте.

Ульфрик отшатнулся, чуть не выронив зеркало. Он перевел взгляд на свои руки, затем на грудь. Осознание пришло мгновенно, холодное и отрезвляющее, как вода из проруби. Он понял, что та сила, которую он чувствует, бурлящую в венах, не является его собственной. Он стал сосудом. Кожаным бурдюком, наполненным ядовитой ртутью.

— Что... что ты со мной сделала? — его голос дрогнул впервые за весь вечер. В нем прозвучал неподдельный, животный ужас.

— Вернула тебе долг природы, — спокойно ответила Шарлотта. — Ты просил мощи. Мощь всегда имеет облик монстра. Внешне ты выглядишь как герой саг. Но внутри, Ульфрик, там, где должно быть сердце, теперь живет голод. Помни об этом, когда пойдешь убивать. Если позволишь этому голоду взять верх, ты не остановишься на Клаусе. Ты начнешь с дочери. Просто потому, что ее пульс звучит слишком аппетитно.

Воин попятился к двери, прижимая руку к груди, туда, где висел амулет. Его огромное, могучее тело тряслось. Великан, способный голыми руками разорвать латника в полном доспехе, сейчас выглядел как нашкодивший мальчишка, осознавший, что вызвал настоящего демона.

— Я... я помню условие, — пробормотал он, не смея поднять на нее глаз. — Два месяца. Потом агония. Потом служение.

— Именно, — подтвердила Шарлотта. — А теперь иди. Ночь коротка, а путь до владений барона далек. И постарайся не убивать никого лишнего. Каждый лишний вздох, прерванный тобой сверх необходимого, добавит столетий к твоему сроку службы в моем подвале.

Ульфрик судорожно кивнул. Он толкнул дверь плечом и вывалился наружу, в туман. Шарлотта услышала тяжелые шаги, удаляющиеся в сторону деревни, а затем — тишину.

Она осталась стоять посреди комнаты, посреди обломков стола. Огонь в очаге горел ровно, синим пламенем.

Сделка была заключена. Еще одна страница в книге ее долгов перевернулась. Она подарила отцу шанс спасти ребенка, но породила чудовище, которое будет сеять смерть в долине. Баланс оставался неизменным: радость одного покупалась страданиями десятков других.

Шарлотта подошла к окну. Сквозь мутное стекло она видела, как высокая фигура Ульфрика растворяется в молочной пелене. Он шел широким, пружинящим шагом хищника, вышедшего на охоту. В каждом его движении сквозила смертельная грация.

Она подумала о том, что сказал рыцарь Вальтер. «Я объявлю на тебя охоту». Смешно. Сейчас, когда Нижний двор прислал своих вестников, а по дорогам бродит одержимый древним мраком великан, угроза какого-то баронского прихвостня казалась детской шалостью.

И всё же, тревога не отпускала. Шарлотта коснулась своего левого запястья. Под кожей змеились темные вены, складывающиеся в узоры контрактов. Место для новых записей оставалось всё меньше. Скоро рука почернеет целиком, от кисти до плеча. Тогда прятать суть станет невозможно. Придется либо уходить глубже в лес, навсегда отрекаясь от человеческого тепла, либо позволить тьме поглотить остатки личности окончательно.

Она отошла от окна. Подняла с пола осколок разбитого зеркала. Посмотрела на свое отражение. Девочка с глазами древней плакальщицы. «Доброта — это роскошь», — напомнила она себе. Но цена этой роскоши росла с каждой луной. Сегодня она заплатила фрагментом будущего мертвеца. Завтра придется платить живыми.

Шарлотта вернулась к алтарю. Нужно было закончить подготовку к спуску в склепы. Свечи сами собой загорелись зеленоватым огнем, когда она провела над ними ладонью. Пора было готовиться к встрече с кредиторами. Те, кто живет внизу, не любят ждать, особенно когда их вексель подписан кровью спасенного ребенка и скреплен отчаянием сломленного отца.

Глава 4. Желание аристократки

Тишина, наступившая после ухода Ульфрика, была тяжелой и вязкой. Она оседала на стенах дома Шарлотты подобно мокрой паутине. Синий огонь в очаге больше не танцевал — он вытянулся в ровный, неподвижный столб холодного света, похожий на застывшее северное сияние. Воздух пах озоном, сгоревшей плотью и старым пергаментом.

Шарлотта стояла посреди комнаты, глядя на осколки разбитого стола. Ее руки были по локоть перепачканы черной кровью, которая уже начала густеть, превращаясь в липкую смолу. Тьма внутри нее сыто урчала, переваривая эманации боли старого воина. Это было отвратительное чувство — сродни тяжести в желудке после переедания жирной пищей. Магия такого уровня требовала колоссальных затрат, но давала взамен опьяняющее ощущение вседозволенности. Каждое слово, произнесенное ею сегодня, меняло чужую судьбу так же легко, как ветер переворачивает сухие листья.

Она подошла к умывальнику, плеснула в лицо ледяной воды из ковша. Вода обожгла кожу, приводя в чувство. Нужно было закончить приготовления к ночи. Склепы под собором Святого Игнатия ждали ее, а те, кто назначил там встречу, отличались нетерпением.

Внезапно пламя в очаге резко дернулось в сторону, хотя сквозняка не было. Свеча на алтаре зашипела, роняя черные капли жира. Пространство у двери пошло рябью, словно поверхность пруда, в который бросили камень.

Шарлотта замерла. Это не был стук в дверь. Гость приходил иным путем. Путем теней.

Рябь сгущалась, уплотнялась, обретая форму. Через мгновение перед ней стояла женщина. Высокая, облаченная в платье цвета запекшейся крови — тяжелый бархат, расшитый черным жемчугом. Капюшон дорожного плаща был низко надвинут на лицо, скрывая волосы, но осанка выдавала породу: прямая спина, чуть приподнятый подбородок, привычка повелевать, въевшаяся в саму структуру костей.

— Ты могла бы оставить для таких случаев обычную щель под дверью, Элеонора, — ровно сказала Шарлотта, даже не повернув головы. Она продолжала вытирать руки куском холстины. — Или твой муж настолько контролирует каждый твой шаг, что тебе приходится просачиваться сквозь замочные скважины?

Женщина вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она откинула капюшон. Леди Элеонора фон Хаген была поразительно красива той холодной, мраморной красотой, которую художники ищут для изображения скорбящих мадонн. Бледная кожа, высокие скулы, губы идеальной формы, сжатые в тонкую линию. Но глаза... В них плескался ужас загнанного зверя, смешанный с лихорадочным блеском одержимости.

— Не произноси моего имени, — прошипела она, делая шаг вперед. Каблук ее изящной туфельки хрустнул по щепке от стола. — Если Барон узнает, что я здесь... — Он узнает только то, что ты умерла от болотной лихорадки, если продолжит держать стражу вокруг моего леса, — перебила Шарлотта. Она наконец закончила вытирать руки и швырнула грязную тряпку в угол. — Садись. От тебя разит отчаянием сильнее, чем от пекаря Йохана. По крайней мере, его горе было честным. Твое — прогнило изнутри.

Элеонора поморщилась, но села в единственное кресло у огня. Дерево жалобно скрипнуло под ее весом. Она нервно сплела пальцы, унизанные массивными кольцами. Камни в них казались мертвыми в синем свете очага.

— Я пришла не за утешением, ведьма, — начала леди, стараясь вернуть себе высокомерный тон, но голос предательски дрожал. — Я пришла за властью. Настоящей властью. — У тебя есть власть, — пожала плечами Шарлотта. — Ты жена самого богатого и жестокого феодала в трех графствах. Твоего слова достаточно, чтобы отправить человека на дыбу. — Этого мало! — воскликнула Элеонора, подавшись вперед. Пламя очага отразилось в ее расширенных зрачках. — Мой муж — старый волк. Его интересуют только границы своих земель, налоги и новые мечи для гарнизона. Спальню он делит со мной раз в полгода, когда ему нужно напомнить, кто хозяин в этом доме. А король... Король правит страной из столицы. Он молод, полон жизни, он пишет стихи и устраивает турниры. Он никогда не смотрел в мою сторону. Для него я лишь часть приданого земли, которое прибрал к рукам его верный пес — мой супруг.

Шарлотта слушала молча, скрестив руки на груди. История была старой, как мир. Замужняя королева или баронесса, влюбившаяся в менестреля, короля или собственную фантазию о свободе. Обычно такие женщины просили приворотное зелье. Дешевая, грязная магия, ломающая волю другого человека.

— Ты хочешь, чтобы король полюбил тебя, — констатировала Шарлотта. — И чтобы эта любовь дала тебе влияние при дворе. Ты хочешь стать серым кардиналом в шелках. — Я хочу быть единственной! — почти выкрикнула Элеонора. Слезы ярости блеснули в ее глазах, но она тут же смахнула их тыльной стороной ладони. — Муж слишком силен, его нельзя убить открыто — начнется война кланов. Но если король отвернется от него, лишит милости... Фон Хаген станет никем. А я буду рядом с монархом. Я стану шептать ему на ухо. Я изменю законы этой страны.

Ее речь перестала быть сбивчивой. Теперь это был четкий план, продуманный до мелочей бессонными ночами. Шарлотта видела этот тип безумия часто. Люди власти редко просят любви ради тепла; они всегда просят любви как инструмента.

— Приворот возможен, — медленно проговорила ведьма. — Есть травы, есть ритуалы. Можно заставить сердце биться чаще при виде определенного лица. Можно вызвать химическую бурю в мозгу, которую люди называют страстью. — Так сделай это! — Элеонора вскочила, протягивая руку. На безымянном пальце сверкнул огромный бриллиант. — Назови цену. Золото? Земли? Скажи сколько. Я выпотрошу казну мужа, но получу желаемое.

Шарлотта посмотрела на протянутую руку, затем подняла взгляд на лицо аристократки. Лицо матери. Рядом с кроватью Элеоноры наверняка стоят колыбели. Шарлотта знала, что у барона двое детей — болезненный мальчик-наследник и девочка, любящая рисовать углем на полу библиотеки.

— Цена не измеряется золотом, — тихо сказала Шарлотта. — Магия такой силы требует симметрии. Чтобы привязать душу одного человека к другому навсегда, нужно освободить место в сосуде принимающего. Твое сердце сейчас занято. Там живут твои дети.

Элеонора моргнула, не понимая. — Причем здесь мои дети? Они моя радость. Моя опора. — Нет, — отрезала Шарлотта. — Они твоя слабость. Пока ты боишься за них, пока материнский инстинкт заставляет тебя просыпаться по ночам проверить дыхание сына, ты уязвима. Барон держит тебя на поводке именно через них. Если король полюбит мать, готовую бросить детей ради страсти, он быстро разочаруется. Короли любят драматичных муз, а не куриц-наседок. К тому же, приворот искажает личность. Та страсть, которую я дам тебе, сожжет всё остальное. Огонь не выбирает, что жечь — дрова или мебель.

Лицо Элеоноры исказилось. Она сделала шаг назад, прижимая руку к груди. — Что... что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что мы должны сделать слепок твоей памяти, — будничным тоном пояснила Шарлотта, словно обсуждала рецепт хлеба. — Мы заберем воспоминания о том, как ты впервые взяла сына на руки. О том, как дочь назвала тебя мамой. О запахе их макушек. О страхе за их будущее. Всё это золото души мы извлечем и запечатаем вот в эту банку. — Она кивнула на пустой флакон темного стекла на столе. — Взамен я волью в твою кровь эссенцию «Черной Розы». Ты будешь идти к королю, и земля будет плавиться под твоими ногами от желания. Он не сможет отказать тебе ни в чем. Но та женщина, которой ты являешься сейчас — любящая мать, верная жена (пусть и ненавидящая), хранительница рода — перестанет существовать. Останется лишь хищница с одной целью.

Элеонора опустилась обратно в кресло. Ее начало мелко трясти. Она смотрела на свои колени, потом на флаконы с травами, потом снова на Шарлотту. — Забыть детей... — прошептала она. — Как можно забыть свою кровь? — Легко, — ответила Шарлотта. Боль собственного детства вспыхнула в памяти холодным огнем, но она задавила её усилием воли. — Первые сутки будет пустота. Словно у тебя вырвали зуб, и язык постоянно ищет дырку. Затем разум сам заполнит пробелы ложными воспоминаниями. Ты решишь, что всегда мечтала о балах и интригах, а дети были досадной случайностью, навязанной мужем. Тебе будет плевать на их судьбы. Если завтра придет известие, что наследник сломал шею, упав с лошади, ты лишь пожмешь плечами и попросишь лакея принести вина покрепче, чтобы отметить избавление от конкурента.

Это была правда. Жестокая, голая, лишенная прикрас. Шарлотта сама удивлялась своему цинизму, но годы практики научили ее одному: людей проще толкнуть в пропасть, если показать им на дне трон.

— А если я захочу вернуть память? — голос Элеоноры стал тонким, почти детским. Маска железной леди рассыпалась на куски. — Обратного пути нет, — Шарлотта наклонилась, заглядывая ей прямо в глаза. — Контракт подписывается душой. Стертое однажды стерто навеки. Выбирай, леди фон Хаген. Быть матерью слабого рода или быть любовницей короля великой державы. Материнство делает нас мягкими. Власть требует камня вместо сердца.

Наступила пауза. Долгая, звенящая. За окном завыл ветер, царапая когтями ставни. Элеонора сидела совершенно неподвижно, только жилка на ее шее пульсировала с бешеной скоростью. Шарлотта видела внутреннюю борьбу, развернувшуюся в душе аристократки. Любовь к детям боролась с годами унижений, побоев и равнодушия мужа. Амбиции побеждали. Они всегда побеждают, когда человеку предлагают выбор между тяжелым долгом и блестящей игрушкой.

— Сделай это, — выдохнула Элеонора. Решение далось ей тяжело, плечи поникли, словно с них сняли невидимый, но невероятно тяжелый груз. — Забери всё. Оставь мне только цель. Я устала быть мебелью в собственном доме. Пусть лучше я стану чудовищем на троне, чем святой мученицей в золотой клетке.

Шарлотта медленно кивнула. Никакого триумфа она не почувствовала. Лишь глухое, сосущее омерзение к самой себе и к этому миру, где матери торгуют памятью о сыновьях ради возможности примерить королевскую корону.

— Раздевайся, — приказала ведьма. — До рубашки. Украшения сними. Металл мешает течению токов.

Элеонора подчинилась механически, как марионетка. Сложила кольца и ожерелье на край стола дрожащими пальцами. Расстегнула крючки тяжелого платья, позволяя бархату лужей лечь на пол. Под ним оказалась тонкая льняная сорочка, промокшая от пота страха. Она осталась стоять посреди комнаты — высокая, стройная, бледная, как статуя из паросского мрамора.

Шарлотта достала из сундука широкую медную чашу с затейливым орнаментом по краю. Поставила ее на пол между собой и женщиной. Налила туда воду из глиняного кувшина. Поверхность воды мгновенно стала зеркальной, отражая синий свет очага.

— Опусти правую руку ладонью вниз, — велела Шарлотта. — Левую положи на живот.

Когда Элеонора выполнила приказ, ведьма коснулась указательным пальцем ее лба, прямо между бровей. — Закрой глаза. Вспомни самое счастливое утро. То, где солнце падает в окно детской, и сын тянет к тебе ручки.

Элеонора судорожно вздохнула, но веки сомкнула. По щеке скатилась одинокая слеза, прочертив влажную дорожку на белой коже.

Шарлотта начала петь. На этот раз мелодия была тихой, гипнотической, напоминающей колыбельную, которую поют в обратную сторону. Она водила пальцем по воздуху, повторяя контуры головы Элеоноры. Из-под ногтя Шарлотты потянулась тонкая серебристая нить — визуальное воплощение памяти.

Нить выходила из виска леди, спускалась к медной чаше и растворялась в воде. С каждым мгновением вода в чаше становилась гуще, приобретая цвет крепкого чая. Воспоминания текли потоком: первый крик младенца, первая улыбка, первые шаги, тепло маленького тела под боком. Шарлотта методично вычерпывала эмоциональную связь, оставляя лишь сухую фактологию. «Был ребенок. Родился тогда-то. Имя такое-то». Без любви факты мертвы.

Элеонора начала раскачиваться. Ее дыхание стало поверхностным, частым. Кончики пальцев посинели. Процесс извлечения памяти болезненнее любой пытки раскаленным железом, потому что боль душевная выжигает каналы восприятия целиком.

— Тише, — прошептала Шарлотта, продолжая плести заклинание. — Скоро станет легко. Обещаю. Ни одна мать больше не будет плакать по тебе.

Когда последняя нить оборвалась и втянулась в воду, Элеонора открыла глаза. Шарлотта увидела в них абсолютную, звенящую пустоту. Женщина смотрела на стоящую рядом девочку лет пяти (ведьма использовала фантом своего детского облика для калибровки) и не узнавала ее. В этих голубых глазах не было ни родственной связи, ни узнавания. Только легкое раздражение от того, что посторонний человек стоит так близко.

— Кто ты? — спросила Элеонора своим обычным властным голосом, в котором теперь звучал металл. — Никто, — ответила Шарлотта. — Прошлое ушло. Теперь смотри сюда.

Она зачерпнула из чаши немного густой, маслянистой жидкости — концентрата украденной любви — и отбросила чашу в сторону. Содержимое пролилось на пол шипящей лужей. Затем она взяла флакон с темно-красной жидкостью. Эссенция Черной Розы. Алхимический яд, вызывающий привыкание быстрее, чем опиум.

— Открой рот.

Элеонора послушно разомкнула губы. Шарлотта влила внутрь пять капель густой субстанции. Аристократка сглотнула.