Ведьма

Сергей Патрушев

Ведьма

Глава 1. Дом на краю леса

Осенний туман в долине Лерден полз не с низин, а спускался прямо с небес, густой и молочный, словно прокисшее молоко, разлитое по склонам холмов. Он пожирал звуки. В такие дни казалось, что мир заканчивается за порогом собственного дома, а дальше простирается лишь первозданная пустота, из которой когда-то вышли боги перед тем, как навсегда отвернуться от людей.

Дом Шарлотты стоял там, где заканчивалась последняя вспаханная полоса земли старосты Гримма и начинались узловатые корни Проклятого леса. Это была даже не хижина, а скорее старый охотничий домишко, который лес медленно, но верно забирал обратно. Древесный плющ, черный и жилистый, оплетал его стены до самой соломенной крыши, пробиваясь сквозь щели в ставнях и обвивая печную трубу. Летом зелень скрывала жилище от случайных глаз сборщиков податей, сейчас же, в октябре, голые черные стебли напоминали вздувшиеся вены мертвеца.

Внутри пахло иначе, чем снаружи. Снаружи — сыростью, прелой листвой и медным привкусом грядущего дождя. Внутри — сушеным шалфеем, горькой полынью, старым воском и едва уловимым запахом озона, какой бывает после удара молнии в сухой дуб. Огонь в очаге горел ровным синим пламенем, хотя Шарлотта уже третий день не подбрасывала дров. Она сидела на низкой скамье у огня, прялка стояла без дела. Ее пальцы были перепачканы соком белладонны и толченым корнем мандрагоры. На коленях лежало раскрытое руно, написанное на коже утопленника, но она не читала закорючки древних букв. Она слушала.

Лес говорил с ней всегда, но сегодня он выл. Не голосом ветра, а низким, утробным гулом, идущим из-под земли. Тьма внутри Шарлотты отзывалась на этот гул теплой, пульсирующей тяжестью чуть ниже солнечного сплетения. Эта тьма жила в ней с двенадцати лет, когда она впервые принесла осознанную жертву ради спасения чужой жизни. С тех пор она научилась носить эту тяжесть, как носят неудобное, тесное платье: выпрямив спину, высоко подняв голову и делая вид, что ничто не давит на ребра, мешая дышать.

Скрипнула дверь. Дерево разбухло от влаги, поэтому гость не вошел, а буквально ввалился внутрь, тяжело дыша и стряхивая с плеч мокрую грязь тумана. От него пахло страхом, кислым потом и отчаянием такой густоты, что оно становилось почти осязаемым, оседая серым пеплом на полу.

Шарлотта не повернулась. Она знала, кто это, еще до того, как услышала треск половиц. Староста Гримм присылал к ней свинопаса три дня назад, предлагая золото за то, чтобы она отвела мор от его свиней. Она отказала. Золото ей было ни к чему, а болезнь скота входила в естественный порядок вещей. Но люди ошибаются, думая, что ведьмы бессердечны. Они просто видят цену каждой монеты яснее, чем сами покупатели.

— Ведьма, — прохрипел крестьянин. Его звали Йохан, и он был пекарем. Хорошим пекарем, чей хлеб славился на всю долину своей мягкостью. Сейчас его руки, привыкшие месить теплое тесто, дрожали так сильно, что он не мог расстегнуть пуговицы на воротнике. — Я пришел один. Гримм ничего не знает. Никто не знает.

— Если бы ты привел стражу или самого Гримма, я бы уже выпила твое дыхание через замочную скважину, — ровно ответила Шарлотта. Голос у нее был молодой, глубокий, совершенно не соответствующий ее лицу. Кожа на ее руках была гладкой, скулы — высокими, губы — полными, но вокруг глаз залегла такая сеть морщин, будто она каждый вечер смотрела прямо на солнце. — Говори, зачем пришел. Туман впускает только тех, кому нечего терять.

Йохан упал на колени. Колени глухо стукнули о земляной пол. — Мой сын. Элиас. Ему семь. Три ночи назад он проснулся весь в поту, кричал, что у него в горле застрял уголек. А утром… Утром он перестал говорить. Совсем. Только смотрит в потолок, и глаза у него стали… старые. Как у деда перед смертью. Дыхание горячее, кожа ледяная. Мы позвали цирюльника, тот пустил кровь, но мальчик стал синеть. Позвали отца Маркуса, он читал молитвы над святой водой, пока пузырек не опустел. Вода осталась водой.

Он полез за пазуху и вытащил маленький тряпичный узелок. Развернул дрожащими пальцами. Внутри лежал детский деревянный конь на колесиках, выкрашенный облупившейся красной краской. — Я отдал все деньги лекарям. Продал жеребенка. Осталось только это. Жена сказала, если я вернусь без сына, пусть лучше меня волки в лесу разорвут. Мне некуда больше идти. Лес сожрет любого, кто ступит под кроны, но говорят… говорят, твоя тропа пропускает грешников.

Тропа действительно пропускала. Потому что вела не к спасению, а к честному счету.

Шарлотта отложила руно. Медленно встала. Ее рост удивлял мужчин — она была выше большинства из них, худая, как ивовый прут, завернутая в темно-серую шерсть. Она подошла к пекарю. Тьма внутри нее шевельнулась, принюхиваясь к чужому горю. Для этой субстанции человеческое страдание было изысканным вином.

— Убери золото, — бросила она. — И игрушку спрячь. Жалость оскорбляет процесс. Ты платишь не мне. Ты платишь миру за нарушенное равновесие.

Она прошла в дальний угол комнаты, где на низких полках стояли банки со змеями, плавающими в уксусе, пучки трав, перевязанные бечевкой, и череп ворона. Из тяжелого дубового сундука она достала свечу. Черную, витую, сделанную вручную из жира некрещеного младенца, собранного сто лет назад при иных законах веры. Свеча была старой, воск пожелтел и пошел трещинами. Шарлотта поставила ее на каменный алтарь посреди комнаты.

— Садись туда, — кивнула она на лавку у очага. — Закрой глаза. Что бы ты ни услышал, что бы ни почувствовал холодом на шее — не открывай их. Если откроешь, твой разум останется здесь навсегда, а тело пойдет в деревню пугать соседей.

Йохан послушно сел, вжавшись спиной в теплую стену. Его трясло.

Шарлотта взяла серебряный нож с рукоятью из оленьего рога. Лезвие было тусклым от частого использования. Она полоснула себя по запястью левой руки. Кровь выступила мгновенно — густая, чернильно-черная в синем свете очага. Обычная красная человеческая кровь давно перестала течь по ее венам; та жидкость, что заменяла ее, несла в себе память всех договоров, заключенных ею с бездной.

Первую каплю она позволила упасть на фитиль свечи. Пламя вспыхнуло зеленым. Вторую — на лоб деревянного коня, который Йохан оставил на столе. Краска пошла пузырями. Третью — себе на язык. Металлический вкус гниющих болот ударил в нёбо.

— Элиас, сын Йохана, рожденный плотью от плоти, — заговорила Шарлотта, и голос ее изменился. Теперь он звучал сразу отовсюду: от стен, из дымохода, из-под пола. — Ты ушел слишком рано. Нити твоей судьбы натянуты поперек станка Великой Пряхи. Кто-то обрезал их тупыми ножницами. Или перегрыз. Болезнь в твоем теле — это не огонь. Это плесень. Голодная сущность, которая питается детским смехом и теплом отцовских рук. Она пришла не за тобой. Ей просто понравилась форма твоего сердца.

Шарлотта закрыла глаза. Мир для нее исчез, сменившись вязкой, пульсирующей темнотой. Она шагнула в нее, оставляя свое физическое тело стоять у алтаря.

Дорога к умирающему ребенку заняла мгновение. Дорога ведьмы никогда не измеряется верстами. Она увидела крышу пекарни, покрытую рыжей черепицей, почувствовала запах свежего теста, въевшийся в балки перекрытий. Комната мальчика была на втором этаже.

Элиас лежал в колыбели, укрытый тремя одеялами, но зубы его мелко стучали. Воздух вокруг него сгущался, превращаясь в мутное, желеобразное облако. Внутри этого облака что-то копошилось. Оно выглядело как огромный паук, сотканный из пыли, обрывков кошмаров и невыплаканных слез матери. Паук сидел на груди ребенка, погрузив свои тонкие, невидимые жвала ему под ребра, и методично высасывал свет из его души. Именно эта вытянутая эссенция делала кожу мальчика бледной, а глаза — старыми.

Сущность почуяла Шарлотту раньше, чем та успела сделать шаг. Облако всколыхнулось. Десятки черных глаз-бусин уставились на незваную гостью. «Это мой урожай», — прошелестело в голове у Шарлотты. Шепот был липким, как паутина. «Уйди, старая. Тебе мало своих грехов?»

Шарлотта улыбнулась краешком губ. Старая. Ей нравилось, когда мелкая лесная шушера принимала ее за деревенскую знахарку. — Твой контракт недействителен, — вслух произнесла она, хотя звука не было. — Мать не подписывала согласия. Отец продал лошадь, а не первенца. Ты нарушил правила игры. «Правила пишут те, кто сильнее», — прошипел паук, крепче сжимая объятия вокруг тела Элиаса. Ребенок слабо захрипел. — «А моя сила растет. Дай мне доесть, и я оставлю тебе твои кости целыми».

Тьма внутри Шарлотты радостно взревела. Ей хотелось принять вызов. Хотелось выпустить собственные когти, разорвать эту пыльную мразь в клочья и впитать ее силу, стать на несколько часов всемогущей, почувствовать, как кипит в венах чистая, неразбавленная мощь Бездны. Один рывок. Одно заклинание крови высшего порядка, и мальчишка будет здоров, а она сама станет локальной грозой, способной испепелять деревья взглядом. Цена? Всего лишь пара десятков лет жизни. Мелочь. Роскошь, которую она может себе позволить.

Но цена всегда обманчива. Стоит уступить аппетиту тьмы один раз ради благого дела, и в следующий раз она потребует вдвое больше. Сначала годы, потом десятилетия, потом способность чувствовать тепло, затем — саму память о том, кем ты была. Останется лишь идеальный сосуд, совершенное оружие, пустой изнутри. А Шарлотта отчаянно цеплялась за свою человечность. За право мерзнуть в тумане. За право плакать над глупыми песнями пьяных крестьян. Доброта — это роскошь, говорила она себе каждое утро, глядя в зеркало на свои молодые черты и древние глаза. Роскошь, оплачиваемая процентами собственной души.

Поэтому она не обнажила клыков. — Я предлагаю замену, — сказала она существу. — Бартер. «У тебя нет ничего, что могло бы заменить вкус чистой детской надежды», — рассмеялся паук. — У меня есть долг, — возразила Шарлотта. — Старый долг перед теми, кто живет глубже корней. Долг, срок которого истекает в следующее полнолуние. Забирай его. Весь, без остатка. Мое обязательство перед Нижним двором.

Сущность замерла. Понятие «долга» для таких созданий было священным хлебом. Перехватить чужой вексель — значит получить гарантированную власть над кредитором. «Твой долг тяжелый. Он тянет тебя на дно озера, — задумчиво прошелестел паук. — «Если я заберу его, они придут за тобой. Выцарапают глаза». — Пусть приходят, — ответила Шарлотта. — Это мои проблемы. Мальчик уйдет с отцом здоровым. Таковы условия.

Она протянула руку. На ладони вспыхнул символ — выжженное клеймо, которое обычно прятала под слоем грязи и сажи. Символ отступничества.

Плесневая тварь колебалась долю секунды. Детский свет сладок, но юридически чистый перевод крупного долга — это инвестиция. Оно нехотя убрало жвала из-под ребер Элиаса. Черное облако начало втягиваться в ладонь Шарлотты. Процесс был мучительным. Холод, который не имел отношения к температуре, проникал под ногти, вымораживал суставы, пытался добраться до памяти. Когда последние нити сущности втянулись в ее кожу, вес на плечах Шарлотты удвоился. Теперь к ее собственной врожденной тьме добавилась гранитная плита чужого обязательства. Следующее полнолуние обещало быть интересным. Те, кто придет выбивать долг, не берут монетами.

Она открыла глаза уже в своем доме. Стояла на коленях перед алтарем, костяшки пальцев побелели, сжимая край деревянной столешницы. Свеча догорела до основания, оставив лишь лужицу черного жира.

Йохан сидел там же, где она его оставила. Он не открывал глаз, но его челюсть ходила ходуном — он слышал отголоски сделки даже сквозь защиту закрытых век.

— Иди, — хрипло бросила Шарлотта. Горло саднило, словно она кричала несколько часов подряд. — Он спит. Проснется голодным. Испеки ему хлеба. Простого, пшеничного, без пряностей. Первое, что он должен съесть — это обычная еда.

Крестьянин открыл глаза. Посмотрел на ведьму. Взгляд его был чистым от безумия, но полным такого животного, иррационального ужаса, что Шарлотте стало тошно. Люди готовы просить помощи у дьявола, но стоит им увидеть реальный механизм чуда, как они начинают бояться своего спасителя больше, чем смерти.

— Сколько… — начал было он. — Свободен, — отрезала она. — Пока ноги несут. Если остановишься перевести дух в моем тумане — останешься тут навечно собирать поганки.

Йохан вылетел за дверь, забыв ее притворить. Внутрь пополз сырой осенний воздух.

Шарлотта дождалась, пока стихнет хруст веток под его сапогами. Затем медленно, опираясь руками о стол, поднялась. Ноги не держали. Каждое движение отдавалось болью в позвоночнике. Новая тяжесть внутри устроилась уютно, распустила корни и теперь методично пульсировала в такт ее сердцу, отравляя кровь.

Она подошла к небольшому зеркалу в бронзовой оправе, висевшему над умывальником. Зеркало было старым, стекло пошло пятнами амальгамы. Из него на нее смотрел идеал красоты. Правильные черты лица, гладкая кожа, темные волосы, тяжелой волной спускающиеся на плечи. Портрет двадцатилетней девушки.

Шарлотта провела пальцем по стеклу, стирая испарину. Там, где прошелся ее палец, проступила истина. Кожа под глазами стала пергаментной, собравшись глубокими складками. Уголки губ опустились вниз вечной скорбной дугой. Между бровей залег вертикальный рубец, которого не могло быть у человека, никогда не щурившегося от боли. В глубине зрачков плескалось жидкое обсидиановое озеро, готовое поглотить любой отраженный свет.

Она коснулась своего левого запястья. Пореза не было. Плоть была целой, но под кожей переливался узор из тонких синих вен, похожих на карту незнакомой реки. Каждая новая сделка рисовала новую ветвь.

— Роскошь, — тихо повторила она своему отражению. Слово прозвучало как ругательство. — Спасти одного, чтобы завтра не иметь сил спасти десяток. Идеальная математика.

Тьма внутри довольно заворчала. Ей нравился цинизм хозяйки. Цинизм продлевал договор аренды помещения.

Шарлотта отошла от зеркала. Подошла к окну, затянутому бычьим пузырем. Прижалась лбом к холодной поверхности. Туман немного рассеялся, обнажив кромку леса. Черные стволы стояли плотной стеной, и между ними, в самой глубокой тени, мерцали два красных уголька. Волк? Нет. Волки обходили ее владения стороной. Это были глаза чего-то гораздо более древнего, того, что пришло напомнить о времени платежа.

Она не отпрянула. Лишь плотнее закуталась в шерстяную шаль.

Доброта — это болезнь, думала она, пытаясь унять дрожь в пальцах. Заразная, постыдная лихорадка, от которой нет лекарств, кроме саморазрушения. Она могла бы закрыть дверь перед пекарем. Могла потребовать плату, которую он не смог бы дать, и сохранить свой резерв силы нетронутым. Но тогда Элиас умер бы, а Шарлотта осталась бы прежней. Сильной. Опасной. Абсолютно мертвой внутри.

Выбирая между силой и возможностью хоть иногда печь простой пшеничный хлеб для больного ребенка чужими руками, она почему-то всегда выбирала хлеб. И каждый раз ненавидела себя за эту слабость.

За окном каркнул ворон, сидевший на кривой яблоне у крыльца. Птица смотрела прямо на Шарлотту, наклонив голову. Вороны не прилетали сюда просто так. Они были почтальонами той стороны.

Птица разинула клюв, и вместо привычного карканья из глотки полился тихий, шелестящий шепот: — Нижний двор собирает кворум, должница. Луна Юпитера. Склепы под собором Святого Игнатия. Твоя подпись признана подлинной.

Ворон щелкнул клювом, сорвался с ветки и растворился в сером небе.

Шарлотта закрыла глаза. Веселье закончилось. Впереди была ночь, полная старых долгов, которые невозможно выплатить кровью, потому что требовали они совсем другой валюты — воспоминаний. Тех самых немногих светлых пятен, что еще оставались на дне ее души.

Она вернулась к очагу. Нужно было заварить корень валерианы и маковые головки, чтобы уснуть хотя бы на пару часов. Завтра предстояло спуститься в город. Ходить среди людей, улыбаться торговкам на рынке, делать вид, что она такая же, как они. Носить маску человеческой женщины, зная, что под ней уже почти ничего не осталось, кроме пульсирующего мрака и бесконечного счета, предъявленного к оплате.

И единственное, что заставляло ее кипятить воду, а не перерезать себе горло ритуальным ножом прямо сейчас — это знание о том, что где-то в пекарне на окраине деревни семилетний мальчик только что перевернулся на бок во сне и глубоко, спокойно вздохнул. Цена была уплачена полностью. Равновесие восстановлено. До следующего раза.

Глава 2. Цена красоты

Утро пришло в долину Лерден не с рассветом, а с тяжелым, влажным вздохом тумана, который медленно сползал по склонам холмов и цеплялся за крыши домов, словно пытаясь утащить их обратно в землю. Шарлотта проснулась задолго до того, как первые петухи подали голос. Она лежала на узкой кровати, глядя в потолок, где паутина сплеталась в причудливые узоры, напоминающие карты забытых дорог. Тьма внутри нее пульсировала ровнее, чем обычно — последствия вчерашней сделки давали о себе знать глухой, ноющей тяжестью в костях.

Она встала без стука половиц, двигаясь бесшумно, как кошка. Одежда ждала ее на лавке: простое льняное платье цвета мокрого пепла, шерстяная шаль, грубый передник. Никаких украшений. Ни колец, ни бус, ни лент. Вещи были старыми, выцветшими от времени и частых стирок, но чистыми. Чистота была для нее формой смирения. Если ты живешь на границе мира живых и мертвых, если твоя кровь черна, как деготь, то хотя бы одежда должна быть безупречной. Это был маленький бунт против хаоса, царившего внутри.

В очаге еще тлели угли. Шарлотта бросила на них щепотку сухих трав — шалфей, полынь и немного можжевельника. Комната наполнилась горьковатым дымком, который должен был отпугнуть мелких духов, привлеченных запахом свежей крови из ее вен. Она плеснула воды в котелок, подвесив его над огнем. Вода закипела быстро, почти мгновенно покрывшись серебристой пленкой пара.

Пока вода грелась, она подошла к окну. Сквозь мутный пузырь бычьего пузыря мир казался размытым, акварельным. Лес стоял неподвижной стеной, черный и непроницаемый. Только вороны иногда нарушали эту тишину, кружа над верхушками деревьев, словно черные запятые на сером листе бумаги. Один из них сидел прямо на подоконнике, тараща на нее блестящий глаз-бусинку.

— Уходи, — тихо сказала Шарлотта. — Сегодня я иду в город. Не хочу, чтобы ты летел следом и шептал новости Нижнему двору раньше времени.

Ворон каркнул, будто рассмеялся, и сорвался с места, растворившись в тумане. Шарлотта отвернулась от окна. На столе стояла небольшая корзинка из ивовых прутьев, пустая. Ей нужны были травы: зверобой для защиты, тысячелистник для очищения, рута для памяти. Городские аптекари брали втридорога и всегда задавали слишком много вопросов. Лучше собрать самой, пока роса еще не сошла.

Она накинула шаль на плечи, завязав концы простым узлом на груди. Корзинку повесила на сгиб локтя. Дверь скрипнула, когда она толкнула ее плечом, выходя наружу. Холод тут же лизнул щеки, пробрался под одежду, заставил кожу покрыться мурашками. Земля была твердой, схваченной ночным морозцем, но воздух уже пах сыростью и прелой листвой.

Туман стелился по земле плотными полосами, скрывая тропу. Шарлотта шла уверенно, зная каждый камень, каждую корягу на пути. Ее ноги в грубых башмаках ступали беззвучно. Она не боялась заблудиться или встретить дикого зверя. Звери чувствовали ее суть и обходили стороной. Опасность исходила не от когтей и клыков.

Через час пути туман начал редеть, уступая место клочьям сизого дыма, поднимавшегося из труб деревенских домов. Впереди показались первые крыши — соломенные, почерневшие от дождей, с резными коньками, изображавшими то ли драконов, то ли птиц. Это была деревня Гриммхольц, крайняя точка цивилизации перед тем, как начинались владения старосты Гримма и, дальше, Проклятый лес.

Шарлотта замедлила шаг. Здесь ее знали. Или думали, что знают. Для этих людей она была «ведьмой с края леса», той, кого лучше поминать шепотом и оставлять подношения на пороге, если захочешь дождя или исцеления скота. Но сегодня ей нужно было пройти через деревню незамеченной. Слишком свежи были воспоминания о визите пекаря Йохана, и слишком тяжел груз нового долга.

Она свернула с главной дороги, пошла вдоль плетня, заросшего ежевикой. Плетень покосился, но все еще служил преградой для любопытных глаз. Шарлотта скользила между домами, как тень. Дети, игравшие во дворе у колодца, заметили ее первыми. Они замерли с ведрами в руках, уставились широко раскрытыми глазами. Старший мальчик осенил себя знаком креста, младший спрятался за юбку матери, выглянувшей на шум.

Шарлотта не посмотрела в их сторону. Она знала, что видят дети. За внешней красотой они чуют гниль. Их души еще не очерствели, не научились закрывать глаза ради выживания. Поэтому они кричали от ужаса при виде нее, даже если она просто проходила мимо, молча и опустив голову.

Взрослые вели себя иначе. Мужчины провожали ее взглядами, в которых мешались похоть и страх. Женщины отводили глаза, пряча руки под фартуками, будто защищаясь от сглаза. Никто не решался заговорить. Лишь старая Марта, торговка яйцами, кивнула ей из-за прилавка, когда Шарлотта вышла на рыночную площадь.

Площадь гудела. Утренний рынок только разгорался. Крестьяне везли телеги с овощами, женщины несли корзины с битой птицей, мальчишки-разносчики бегали между рядами, выкрикивая цены на соль и свечи. Воздух был густым от запахов: свежего хлеба, жареного лука, кислого молока, навоза и дешевого табака.

Шарлотта остановилась у прилавка с травами, делая вид, что выбирает пучок петрушки. На самом деле она слушала. Нужно было понять, кто из торговцев сегодня продает нужные ей травы и по какой цене. Рынок — это не только обмен товарами, но и обмен информацией. А информация сейчас была важнее денег.

— …говорят, вчера ночью волки опять приходили к овечьему загону, — громко рассказывал мясник своему соседу, взвешивая кусок свинины на старых весах. — Только это были не волки. Собаки лаяли, а потом замолчали разом. Будто кто-то им глотки перерезал одним махом.

— Может, медведь? — предположил булочник, вытирая руки о засаленный фартук.

— Медведь? В октябре? — хмыкнул мясник. — И почему тогда следы вели не в лес, а из него? Прямо к воротам замка барона фон Хагена?

Шарлотта напряглась. Замок барона находился далеко отсюда, на вершине холма, возвышаясь над долиной, как каменная корона. Барон был человеком жестоким, но трусливым. Он верил в силу оружия больше, чем в силу молитв, и потому держал целый отряд наемников. Что могло понадобиться существам из Проклятого леса у стен его цитадели?

Она оставила корзину с петрушкой на прилавке и двинулась дальше, к ряду, где торговали лекарственными растениями. Там, среди связок мяты и ромашки, она нашла то, что искала. Сухие стебли зверобоя, желтые цветы тысячелистника, листья подорожника. Торговка, пожилая женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, подняла на нее взгляд.

— Доброе утро, госпожа, — проскрипела она. Голос ее звучал ровно, но пальцы, перебиравшие травы, слегка дрожали. — Вам как обычно? По старой цене?

— Мне нужно больше, чем обычно, Агнесса, — ответила Шарлотта, стараясь говорить мягко. Мягкость давалась ей труднее всего. Когда тьма внутри бурлит, любая доброта кажется фальшивой маской. — И мне нужна рута. Свежая, если есть.

Агнесса кивнула, быстро собрала заказ в полотняный мешочек, перевязанный бечевкой. — Рута будет готова к вечеру. Я оставлю у калитки вашего дома, как договаривались.

— Благодарю, — Шарлотта протянула несколько медяков. Монеты звякнули, упав в подставленную ладонь. — Скажи, не слышала ли ты чего-нибудь странного этой ночью? Про замок барона?

Агнесса огляделась по сторонам, убедившись, что никто не подслушивает. — Слышала, как колокол в часовне звонил сам по себе. Три удара. А потом… — она понизила голос до шепота, — говорят, видели всадника. Черного, как смола, без лица. Он скакал по дороге к замку, а за ним бежала свора теневых псов. Люди прятались по домам, двери запирали на три засова.

Всадник без лица. Теневые псы. Все признаки указывали на одного из гонцов Нижнего двора. Значит, они действительно собираются взыскать долг. И встреча назначена в склепах под собором Святого Игнатия. Место силы, где границы миров истончаются настолько, что можно услышать дыхание бездны.