Брат есаула. 1812. Том 1

Остановились среди густого подлеска. Земля под ногами сухая. Из вражеского лагеря сюда уже не доносились голоса, но мы все одно старались не шуметь.

Коней привязали, я снял седла с верховых, стащил поклажу с Машки, отдышался, опираясь на ствол. Фомич велел огня не разводить. Пожевали молча хлеба с салом. Одно ружье он положил возле себя, второе я устроил рядом со своей лежкой.

— Ложись, Даня, спи. Опосля разбужу, меня сменишь.

Уговаривать меня было не нужно. Об этом я мечтал, наверное, с того самого момента, как схлынул адреналин после утреннего боя с драгунами. Улегся на бок, подложил под голову свернутую сумку. Сквозь ветки едва проглядывали небо и несколько звезд. Завтра надо найти стоянку понадежнее. С этой мыслью и уснул.

К утру я успел и посторожить, и еще поспать. Поднимался со стоном: грудь ныла, шея затекла. Зато в голове уже не так шумело. Фомич обошел нашу лежку, присел над примятой травой.

— Наши следы. Других не видать.

Французов мы не слышали, но задерживаться здесь не стали. Оседлали Баловня, Звездочку, навьючили Машку и тронулись. Серого и гнедого повели следом без седла. Фомич выбирал проходы на юго-восток, обходя дороги. Сырые низины заставляли сворачивать; я запоминал развилки, раздвоенную березу, сосну со сломанной верхушкой. Думаю, смогу пройти и в обратном направлении, если понадобится.

Через несколько верст попались старые пни, небольшая вырубка, а за ними колея. По ней вышли к ручью. Выше по склону между стволами темнела бревенчатая избушка, а сбоку тянулась полоса высокой травы.

— Косили тут, видать, раньше, — сказал Фомич.

Он обошел постройку, заглянул за угол и поманил меня. Привязав лошадей, я подошел к двери. Внутри пахло сыростью. Земляной пол, лавка, лежанка из жердей. В очаге старая зола, поверх нее натасканные мышами сухие стебли. Сквозь щели в крыше проходил свет.

— Давно пустует. Может статься, что с зимы никого не бывало тут. — Фомич оглядел закопченные бревна. — Лес тут рубили, вот и ночевали, да сено заготавливали, но для него еще рано.

Ну хоть крыша есть. Воду нашли, коням травы хватит, можно вещи просушить. Только колея вела прямо к двери, а дым над деревьями могли заметить издали.

За избушкой проверили проход между соснами: сухо, лошадей провести можно и, если что, споро уйти.

— На два дня останемся? — спросил я.

— Коли супостат какой не явится. Огонь большой разводить нельзя, чем меньше дыма, тем лучше.

Пока он смотрел за колеей, я снял с Машки поклажу, потом седла с верховых. Тяжелые вьюки удалось стащить только со второго раза. Коней устроили на краю покоса; Фомич показал, куда их перевести лошадей, когда те объедят траву. Затем я остался приглядывать, а он разбирал общую поклажу, откладывая наши скудные припасы.

Хлеба заметно убыло, сыр подсох. Сало тоже не бесконечное. Толокона оставалось три-четыре горсти, в мешочке с крупой тоже не густо. Сухари еще трофейные, которые Фомич растолок, но и на них долго не протянешь.

— У Матеуша побольше взять надо было, — сказал я.

— Угу, задним умом все думать горазды… Теперь беречь будем. На два дня-то растянем, а потом кукиш с маслом останется. Надо бы нам харчами разжиться …

Сидя у двери, я очистил саблю и свой боевой нож, проверил ножны. Фомич занялся пистолем. Я придерживал оружие, пока он здоровой рукой убирал грязь и влагу. Кремень шатался; казак поправил его крепление, протер замок и оставил пистоль сохнуть.

На лежанке он устроился боком. Я подпихнул ему под спину свернутый чекмень.

— Так полегче?

— Угу, спаси Христос, Даня! Через часок подыми меня! — сказал он и прикрыл глаза. Я уселся у двери: теперь моя очередь смотреть за колеей.

Разбудил я Фомича, когда солнце поднялось над крышей. Дело шло уже к полудню, пожалуй. Он посидел, поморгал и перебрался ближе к двери, чтобы наблюдать за дорогой.

Я отмыл котелок, принес воды и развел в очаге небольшой огонь. Дым поначалу потянулся к двери, но потом огонь разгорелся, и тяга пошла как надо. Вскипятил воду и отставил котелок остывать. Фомич следил за мной от двери.

— Опять руку мыть будешь?

— И руку тоже, но сперва во фляги налью для питья.

— Эка невидаль, воду для питья варить. В ручье-то она чистая! Вина бы туда плеснуть, чтоб животом не маяться, это да.... У нас в полку и водкой сдабривали, а дома, на Дону, вином в основном.

— С виду только чистая, Фомич, а что выше по ручью в нее попало, мы не знаем. Вино или водка конечно помогают, но не до конца. А вот если возможность есть вскипятить, то это куда лучше…

Он покачал головой, но спорить не стал. Когда вода остыла, я сполоснул фляги и наполнил их. Потом занялся перевязочным материалом. Грязные тряпки сложил отдельно, надо будет состирнуть. Те, которые планировал использовать на перевязку руки Фомича, опять прокипятил.

Мылись по очереди возле избушки, поливая из котелка. Засохшая кровь плохо отмывалась, воду пришлось таскать и греть несколько раз. Волосы и вовсе разбирал пальцами, осторожно обходя шишку на затылке.

— Дай погляжу. — Фомич раздвинул пряди здоровой рукой. — Эка, вздулося крепко, но кожа вроде цела.

Я наклонился, а когда выпрямлялся, грудь опять прострелило болью. Сегодня мутило меньше вчерашнего, но списывать все на усталость нельзя. В грудную клетку мне знатно прилетело; по ощущениям, похоже, ребро наджабил. Вчера еще и с саблей бегал, идиот отмороженный. Возможно, это возраст Дани так на меня влияет. Хотя чего греха таить, в прошлой жизни было примерно так же, разве что декорации вокруг другие.

— Теперь твою руку давай, — сказал я Фомичу, отогнав размышления на тему «Как я докатился до жизни такой…».

Присохшую повязку сначала размачивал и снимал понемногу. Пальцы на этой руке оставались припухшими, но цвет уже нормальный. Сгибать их Фомич мог и прикосновения чувствовал. Боль, по его словам, прежняя, разве самую малость полегче. Рана выглядела примерно, как вчера. Главное, что хуже не стало.

— Если сильнее заболит, краснота поползет или знобить начнет, сразу говори. Тогда уже решать будем, где искать помощь.

— Угу, коли заболит, то до лагеря съездим и у французов лекаря найдем, — хохотнул он.

Смыл то, что легко отходило, прикрыл рану подготовленным полотном, устроил перевязь, проверил, не давит ли.

После грязной работы снова вымыл котелок. Сперва выстирали у ручья рубахи и исподнее, снятые после купания в реке: со вчерашнего дня они успели высохнуть, но чище не стали. Сами пока оставались в сменных рубахах. С Фомича я снял походный чекмень, оттер с разодранного рукава кровь и разложил ткань просохнуть. Потом достал из нашей дорожной поклажи иглу с нитками и принялся чинить.

— Вчера с саблей я едва сам у телеги лежать не остался, — сказал я. — Благо нож выручил.

— Ты ж раньше-то умел все, — покосился на меня Фомич, — и из ружья, и из пистоля бил на загляденье. Саблю с ножом держать я тебя учил. У нас в полку, окромя меня, троих таких знал, что обеими руками владеть могли. Наука непростая. А вот ты к своим годам уже умел!

— Неужто у меня выходило?

— А то! Помнишь, на базу́ палками занимались? Ты всё левую руку к животу норовил прижать. Я тебе по пальцам легонько стукну, ты сердишься. А если боевой нож в бою к себе прижимаешь, то толку от него?

Ни двора, ни палок я не помнил. Посмотрел на собственную левую руку.

— На базе?

— Ай, — махнул Фомич рукой, — на базу́ говорю, двор так у нас на Дону зовется, где курень стоит.

— Теперь понял. Это ты меня всему учил?

— Дед твой, Степан Федорович, начал еще. Года два с тобой возился, ты совсем малым еще был. После отец, когда домой приезжал. Они больше тебе свои ухватки, родовые давали. Их уж я не ведаю, они ваши, Бодровых.

Я прикрыл глаза. На миг почудилась ладонь под локтем: приподняла, повернула руку. Ощущение исчезло, даже никакого лица в памяти не промелькнуло. Может, просто представил, почудилось?

— Все, что сам умел, я тебе передал, — продолжил Фомич. — Теперь вспомнить надо. Токмо сегодня сиди смирно, рано еще!

В седле, кажется, тело само освоилось, вспоминало выучку понемногу. Может, еще не до конца, но уже что-то. Стоит проверить, как сработает мышечная память, если пробовать управляться с ружьем или саблей.

— Федора тоже по пальцам бил?

— А то, как же! Он-то еще и спорить любил. А нынче, гляди, сам других поучает, офицер как-никак. — Фомич усмехнулся.

Я тоже улыбнулся. Вдруг в памяти всплыл размывчатый обрывок: «Даня, не гони». Голос ниже, чем у Фомича, как-то я чувствовал, что он принадлежал брату; ни лица, ни места вспомнить не удалось. Видать, это память прежнего Данилы прорывается, а может, я сам надумал после разговора. Но отмахиваться почему-то не захотелось.

Фёдор ждал младшего брата. При встрече нам, похоже, обоим придётся знакомиться заново, вот только он пока об этом не знает.

— В полку, Даня, другая наука пойдет. Там мало самому ловким быть, надо еще свое место знать и товарищей не подвести.

Он потрогал выстиранную рубаху, висевшую возле двери.

— Подсохла. Подай-ка ее сюда.

Помог ему сменить рубаху, осторожно провел больную руку в рукав. Затем и сам переоделся в свою подсохшую. Снятые сменные рубахи выстирал и развесил рядом с починенным чекменем Фомича. На еду в этот раз пустили остатки толокона. Фомич велел сперва растопить в котелке немного сала, добавить воды, потом понемногу сыпать толокон и мешать, чтоб не слиплась. Соль у нас уже была с перцем и чесноком; я добавил щепотку и раскрошил кусочек сливовой ядрёной пастилы. Получилась густая саломаха, с кислинкой. Ел с большим удовольствием, а Фомич тоже не отставал и усмехался, глядя на мой аппетит. После еды меня сморило.

До вечера вставал то перевести коней на свежую траву, то сменить Фомича у двери. Подогревали воду, отдыхали. Голова уже болела меньше, но стоило нагнуться, грудь напоминала о приключениях. Перед сумерками еще раз проверил руку Фомича. Хуже не становилось, а это в наших условиях уже новости добрые.

Проснулся сам. В этот раз не от шума, а просто бок затек, и шея после сна на жердях словно одеревенела. Полежал, прислушиваясь. Кажись, тихо.

Поднялся осторожно. Голова еще напоминала о себе, зато уже не шумело от каждого движения. Фомич сидел у двери и шевелил пальцами левой руки.

— Гляди-ка, Даня! Полегче стало.

Кисть и правда двигалась свободнее. Руку он все равно берег, но настроение у него заметно поднялось.

Пока Фомич пошел к коням, я остался у двери и потянулся. Позавчера, когда щепку доставал, Щуп меня вполне себе послушался. Не сразу, конечно, напрячься пришлось, но послушался же. До того им я перерезал сонную артерию драгуну, вызвав страшное внутреннее кровотечение. Проверять такое на себе не хотелось. Зато понять, могу ли вызвать Щуп вот так, в спокойной обстановке, стоило.

Положил левую руку на колено, правым указательным пальцем коснулся предплечья. И ничего. Попробовал еще разок. Только кожу пальцем чувствую. Тогда устроил локоть поудобнее, перестал торопиться и сосредоточился. Скоро у кончика пальца появилось знакомое сопротивление. Даже не знаю, как назвать эту энергию или что там, но теперь она проходила сквозь плоть, при этом не травмируя. Я убрал палец, и ощущение пропало.

После небольшой паузы повторил. Вызвать Щуп получилось уже быстрее. Начал сам, подержал немного и прекратил по своей воле.

Никакой картинки руки, типа рентгеновского снимка или МРТ, не возникло. Только маленький участок под пальцем и странное сопротивление плоти внутри. Когда почувствовал тяжесть в голове, закончил. До изнеможения доводить себя не собирался.

Пришло время поменять Фомичу повязку, и он пожаловался:

— Тут, Даня, чего-то щипет, — сказал он, показывая с краю раны.

Я сперва осмотрел руку как обычно. Под присохшей корочкой темнела тонкая полоска. На глаз не поймешь, лежит она сверху или ушла глубже в рану, а ковырять наугад не хотелось.

— Руку сюда и не дергайся.

Палец коснулся кожи рядом с раной. Щуп почти сразу наткнулся на что-то маленькое, совсем близко к поверхности.

Я убрал руку, смочил край корочки и подождал. Когда сгусток размок, под ним показались темные волокна старой повязки. При промывании они, видать, не заметили.

— Ну как теперь?

Фомич несколько раз согнул пальцы.

— Во! Так, кажись, лучше.

— Сама-то рана никуда не делась. Просто в нее нитки старые попали, я их убрал.

Он посмотрел на меня.

— Как хоть понял-то?

— Понял и все, о том не знаю, — пожал я плечами.

— Добре. — Фомич вздохнул, махнул здоровой рукой. — Токмо впредь, коли соберешься чего учудить, сперва скажи, что удумал.

— Хорошо, Фомич! Буду предупреждать, — улыбнулся я.

На том и договорились. Постигать возможности Щупа на сегодня, наверное, хватит, дел еще много!

Проверили коней, сбрую и путь отхода. В стороне нашелся подходящий овраг, по краям заросший кустами.

— Тут с утречка с тобой постреляем, — решил Фомич. — Наверху не так слыхать будет.

Пока он мне объяснял завтрашний распорядок, у кустов мелькнул заяц и юркнул вниз. Вечерком я предложил добыть зайчатины, чтобы припасы поберечь.

— Возле избы палить нельзя, а в овраге давай пробуй. Вот только ты на размер пули глянь. Ежели такая в зайца прилетит, то от него дай Бог одни уши останутся. Ушастого лучше нагайкой, но там с коня сподручнее, да в поле, ну или силки поставить.

— Да я и сам понимаю, — улыбнулся я, но сегодня главное мне вспомнить как стрелять, а уж с зайцем или нет, то, как пойдет. — Пожал я плечами, а Фомич махнул рукой.

Проверили подходы и куда отступать. Риск быть услышанным имеется, но, если стрелять в овраге, то он все-таки поменьше. Фомич остался сверху с лошадьми и вторым ружьем. Уговорились, что он будет ждать, а я вернусь по тому же склону, где спускался.

И вот я с заряженным ружьем уже в овраге. Сел метрах в сорока напротив корней, где в прошлый раз скрылся заяц. Я думал, нора там. Но ушастый все не показывался, зато минут через двадцать вниз стал спускаться подсвинок, годовалый похоже. Пропустил его за куст, потихоньку развернулся и замер.

Ждать я умел, под Киренском насиделся в засидках на разного зверя и птицу. Там у меня был привычный ИЖ-27, а здесь незнакомое ружье с одним выстрелом, да еще такого сумасшедшего калибра.

Кабанчик остановился близко, на фоне голой земли и уткнул пятак в землю. Я подвел мушку, потянул спуск. У лица полыхнуло, грохот заметался между склонами. Приклад толкнул плечо, в груди отозвались наджабленные ребра. Удержал ружье, дождался, пока разойдется дым.

Есть! Подошел и глянул на добычу. Самка, килограмм 20–25 весу, наверное, будет пуля, конечно, разворотила бок, но ничего, съедим! Тут и Фомич спустился ко мне, оставив коней на привязи.

— Поглядел я, добре. Токмо голову от ложи чего оторвал? Вспышка тебе не враг.

А у меня в ушах звенело, да еще и дым этот от сгоревшего пороха. Прям ощущение, что я его поел.

— Ну ничего, не кручинься! Поучимся, и все вспомнишь. Давай-ка ты сперва еще из ружья пару выстрелов сделай, а потом из моего пистоля. Тут тоже вспоминать надобно.

Мишенью стала полоска коры, поставленная у земляной стенки. Перезаряжал я сам, Фомич подсказывал. Руки теперь увереннее находили нужное, шомпол убрал без напоминаний. Появилось устойчивое ощущение, что делал это раньше и далеко не один раз.

Первый учебный выстрел ушел в молоко, точнее, в стенку оврага.

— Крючок так не тяни, Даня! Плавнее надо, плавнее!

Пару раз вдохнул-выдохнул, кажись, грудь отпустило. Снова зарядил, приложился. Надо не торопиться, это не моя двустволка. Выстрел, и пулей отщепило край коры.

Потом проверили пистоль. Припас к нему Фомич достал отдельно. Дважды заряжал и стрелял, со второй попытки зацепил мишень. Рукоять ложилась привычно, но кисть уставала: тяжелая все-таки бандура.

— Вспомнишь, Даня, помяни мое слово, все вспомнишь! Но для того пороха еще пожечь придется немало.

Обратно шли прислушиваясь. Подсвинка я сам разделал, опыт с прошлой жизни в этом деле имелся у меня богатый; дядька помогал здоровой рукой. Мясо тушил с водой в котелке на небольшом огне, всыпал щепотку казачьей соли с перцем и чесноком, раскрошил остаток кислой пастилы. Под конец вытряхнул из мешочка последнюю пшеничную крупу.

— Дивная саломаха вышла! И ты хорош в охоте! — Фомич облизал ложку, — Федор сперва ждать не умел, все ерзал на месте. А ты сидел тихо, терпеливо, вот и дождался ушастого! И приварок нам не несколько дней хороший вышел.

Похлебали горяченького, еще и с мясом. Сало осталось на дорогу, а там, глядишь, и еще чего попадется. Под присмотром Фомича вычистил оружие и зарядил. В сумах осталось пятьдесят семь ружейных патронов, теперь оба ружья снова были готовы к бою.

Дежурить уговорились по очереди. Я сел у двери, Фомич лег отдыхать. После нашей пальбы мы были на стороже. Надеюсь, овраг скрыл от чужих ушей выстрелы.

К утру девятнадцатого июня мы уже собрали поклажу, приготовившись покинуть это место. Когда поднимал седло, и грудь напомнила о себе. Точно определить, что там, я не мог, пальпация тоже ясности не давала. Если ушиб, то заживать будет две-три недели, а вот трещина может беспокоить месяц, а то и полтора. Рана Фомича, если обойдется без нагноения, за ближайшую неделю-две должна зажить, но рука не сразу придет в норму. Ладно, нечего киснуть, обоим ведь за эти два дня стало полегче, и то хлеб!

— Ну, Даня, давай-ка поглядим, чего ты помнишь, — сказал Кондрат. — Шибко тужиться не станем, еще ехать сегодня. Понемногу, да каждый день, но вспоминать нужно!

Он попросил показать, как я держу саблю с боевым ножом. Правая рука нашла привычное положение, левая замерла у живота. И куда ее теперь?

— Во! Опять нож к себе прижал. Поначалу ты ровно так и делал, когда я тебя учить взялся. Саблю взял верно, а про левую руку совсем забыл.

Убрал оружие, подобрал две гладкие палки, длинную и короткую. Фомич здоровой рукой отвел мой локоть.

— Эта за саблю, короткая за нож. Пока правая пошла, левая тоже не спит.

Длинная палка описала косую дугу, короткая вышла вперед, прикрывая меня сбоку. Я переступил, и руки сами поменяли положение. Получилось это даже раньше, чем успел подумать.

Попытался повторить по частям. Сначала правая, потом левая… Палки сошлись перед грудью, и я едва не ударил себя по пальцам.

— Погоди. Опусти руки. Теперь как прежде давай, вот, левой веди сюда.

Выдохнул, начал заново. Короткая палка двинулась следом за длинной, не мешая ей. Вот оно! А стоило сосредоточиться на каждом движении, начинал путаться.

— Этому ты меня учил? — спросил я, когда мы присели передохнуть.

— Обоерукому бою — я. А у Михаила свои ухватки были, не все их я даже видел. Да и дед тебя учил, было дело.

Стало интересно, что за особые ухватки у Бодровых передавались из поколения в поколение. О том спрошу у Федора, как возможность выдастся. Пока же даже лиц отца с дедом вспомнить не могу.

Напоследок взял свои саблю и боевой нож. Они были явно потяжелее палок. Медленно повторил движение.

— Стой.

Замер. Сабля впереди, нож чуть сбоку, руки друг другу не мешают. Во второй раз поспешил и снова прижал левую к себе.

— На сегодня хорош, — остановил Фомич.

Оружие я убрал. Мы осмотрелись, собрали вещи, забрали Звездочку, Машку, Баловня, обоих драгунских и двинули к оврагу.

У земляной стенки я поставил широкий кусок коры и нацарапал на нём крест. Фомич устроился у привязи: оттуда ему были видны и я, и подходы. Второе заряженное ружье положил рядом.

— Пять раз, с передышками. Коли шибко устанешь — раньше кончим.

С двадцати пяти шагов я потянул спуск. На полке вспыхнул порох, я дёрнулся ещё до отдачи. Когда дым разошёлся, увидел, что пуля ударила ниже и левее креста.

— Сам понял? Мишень после спуска не теряй из виду, — сказал Фомич.

Перезарядил. Во второй раз попал в кору, третья пуля задела край. После передышки сделал еще два выстрела: оба легли близко к кресту. Каждый раз ждал, пока разойдется дым. К концу руки устали, и ребра снова ныли от отдачи.

— Все, Даня. Малость вспомнилось, остальное понемногу вертаем назад.

Вылез из оврага, напился воды, вычистил пострелявшее ружье и снова зарядил. Фомич проверил свое и кивнул мне на лошадей: мол, пора.

Я сел на Баловня, взял повод Машки. Кондрат тронул Звездочку, ведя драгунских следом. Место, давшее нам два дня спокойно отлежаться, скоро скрылось за деревьями. Увы, время не ждет, пора было искать полк брата.

До следующей лесной дороги не дошли. Фомич поднял руку, придержал Звездочку. Я остановил Баловня и прислушался. Копыта. Между стволами мелькнули всадники, послышалась французская речь.

Кондрат показал в сторону от просвета. Слезли, тихо стали отводить лошадей за кусты. Один из французов задержался на пересечении троп и повернулся к лесу. За его спиной скрипели колеса, кто-то покрикивал. Обоз, твою мать, а может, опять фуражиры шастают. Переждать пару верховых и спокойно проехать тут не выйдет.

Я оглянулся. Развилку эту мы недавно уже видели.

— Понизу пройдем, Фомич. Помнишь, вчера это место смотрели?

— Добре, Даня, токмо ветки придерживай и Машку не отпускай.

Первым повел Баловня. Между стволами пришлось протискиваться боком; мерин потянул морду к руке, осторожно переступил через здоровенный корень. На сухом пятачке я закрепил повод и вернулся. Фомич держал Звездочку правой рукой, поглядывая сквозь листву на дорогу.

Я взял Машку. Она шла за мной, пока левый вьюк не зацепился за торчащий сучок. Кобыла попятилась, пряжка стукнула по дереву.

— Тихо, Машка, тихо… Тихо, родная.

Всадник на дороге закрутил головой. Фомич накинул повод Звездочки на низкую ветку и снял ружье с седла, удерживая его правой рукой.

Я стоял у Машкиной морды. Она раздувала ноздри, собираясь еще податься назад. Погладил по шее, негромко начал говорить с ней. Хоть бы не заржала сейчас, дуреха.

Свободной рукой отвел сук. Сначала не вышло, но потом подал кобылу чуть вперед, освободил поклажу и медленно отпустил ветку.

Всадник все еще смотрел в нашу сторону. Я видел его плечо и руку на поводьях. За ним со скрипом остановилась подвода; возница прикрикнул на лошадь, затем кто-то окликнул верхового. Тот обернулся и тронул коня, нагоняя своих.

Облегченно выдохнул и провел наконец Машку, потом вывел по одному драгунских и вернулся к Баловню. Фомич вернул ружье к седлу, отвязал Звездочку и провел ее следом.

За перегибом склона остановились. Я проверил ремень, что так неудачно зацепился за ветку. Целый вроде. Фомич прислонился плечом к стволу, поправил перевязь.

— Посидим покуда. Пройдут все, тогда и поглядим.

Колеса скрипели как раз в той стороне, куда нам требовалось выбраться. Сколько их еще там, за поворотом?

— Надо глянуть, Фомич, чтобы ненароком с лошадьми к ним не выскочить.

Он согласился. Оставив животных в закрытом густыми кустами месте, мы вдвоем поднялись к краю леса. Теперь хотя бы врасплох нас застать не должны.

За листвой шли повозки. Несколько уже миновали заболоченную ложбину, а последняя стояла косо на деревянном настиле. Под колесом задирались ветки. Возница и солдат пытались подсунуть под еще, но лошадь пятилась, мешая им.

Еще двое с ружьями стояли поодаль: один возле упряжи, другой смотрел вслед уходившим. Четвертый держался у задка подводы. Рядом с ним я заметил человека в разодранной одежде. Тот шагнул к колесу, неловко споткнулся и едва не свалился.

Пригляделся. Запястья стянуты сзади, и от них тянется веревка прямо в руку солдата.

— Воды… Дай воды, Христа ради!

Бедолага осел возле колеса. Охранник дернул веревку и что-то зло сказал по-французски. Судя по тону, выругался.

— Наш это, — выдохнул Фомич. — Глянь, что от его мундира осталось. С какого полка, так и не разберу, — добавил он, пожав плечами в ответ на мой вопросительный взгляд.